Лазарь

— Как будет? Олег улыбается, сверкая двумя клыками, выбивающимися из переднего ряда зубов. Игорь этого, конечно, не видит, только слышит ответ, который, в сущности, и ответом трудно назвать: — Ты мне потом расскажешь. Гром даже клюет на секунду на эту удочку, вообразив, что нужно сконцентрироваться, чтобы после дать развернутый отзыв, будто бы составляя отчёт по делу для начальства. А потом чувствует, как Волков раздвигает ему ягодицы руками и длинно мажет языком вдоль. Нет. Нет. Нет. Он точно никогда в жизни не будет говорить об этом вслух. Щёки, лоб, вообще все лицо в миг заливает краской. Ещё немного, и он раскалится настолько, что будет светиться в темноте. Провокация сработала на ура — теперь он молчит, как рыба в пироге, уверенный, что, стоит сказать хоть слово, в ответ обязательно попросят описать ощущения, а делать этого Игорь очень не хочет. И когда по скользкой слюне Олег вставляет внутрь узловатый палец, Гром и вовсе, дотянувшись, хватает подушку, чтобы уткнуться туда лицом. Лишает Волкова возможности вести с ним какие-либо диалоги. Ощущения у него странные, чем-то однозначно приятным это сложно назвать, но от того, что Волков наваливается всем весом на спину, чудовищным образом исчезает желание сопротивляться. Клыки впиваются в кожу, и Игорь уверен, что, хоть физическая оболочка его не пострадала, острые зубы несомненно отодрали от него кусочек души. Потому что в голове от этих ласк становится приятно пусто: ни мыслей, ни постоянного груза ответственности, ни налипшего за долгих тридцать лет чувства вины. Олег, будто бы понимая и желая оставить в сохранности эту пустоту, ни о чем не спрашивает и ничего не просит, только констатирует шепотом на ухо: «Хороший», — давая понять, что Игорь в этом своём беспрекословном бездействии хотя бы не успел налажать. Как же мало надо, чтобы быть для него хорошим! Мысль эта вырывается то ли всхлипом, то ли стоном в подушку. Хорошо, как же хорошо, что Игорь заранее догадался ее взять. В ответ на это его вдруг отпускают: Игорь, упершись лбом в подушку, видит, как вторая рука Олега опускается на постель дополнительной точкой опоры, даже груз давления пропадает со спины. Сейчас он бы мог легко вывернуться, выкатиться, поставить игру на стоп, но выделенного времени не хватает, чтобы странное возбуждение побороло чувство неловкости. Олег так же быстро, как дал, отбирает назад этот шанс. Он в этой своей спешке оказывается обличительно прав: будь у Игоря претензия посерьёзнее пылающих смущением щёк, он бы этой возможностью уже воспользовался. Волков тянет его вверх за плечи и он, как пластилиновый, гнется назад, продолжая сжимать кулаками подушку, чтобы хоть чем-то себя занять, хоть куда-то выплеснуть противоречивые эмоции. Секунда-другая, и Игорь слышит, чувствует спиной, как Олег дышит часто и глубоко. Ощущает, как мокрая кожа между ягодиц леденеет от лёгкого сквозняка в квартире. В бесшумном стоне раскрывает рот, когда ладонь, проскользив вверх от груди, требовательно сжимает горло. — Отпусти, — Волков имеет в виду, конечно, подушку, — потом обратно возьмёшь. Игорь и без последнего уточнения не смог бы ослушаться, но так действительно легче разжать пальцы. Олег не тиран, он понимает, зачем она Грому, и отбирает не на совсем. Опустевшие руки тут же ищут себе новую точку приложения, впиваясь в мышцы на бедрах. Игорь опускает взгляд вниз, на поросль темных волос и свои напряжённые скрючившиеся пальцы, — темноту у него вместе с подушкой отобрали, и теперь надо куда-то смотреть. Слышит одобрительный вздох над ухом и, лишившись чувства сомнения, сжимает ещё сильнее. Волков точно отмашку получил: сплевывает в ладонь как-то удивительно пошло на слух и опускает вдоль спины мокрую руку вниз, расслабленно толкая внутрь сразу два своих пальца. — Целоваться будем? — пальцы давят на челюсть, вынуждая повернуть голову вбок. Игорь молча кивает, не вполне уверенный, что у него вообще была возможность отказаться. Становится как-то совсем хорошо. Поцелуй выходит сухим, у обоих от жара горло совсем пересохло. Олег практически удивлен, что сумел хоть что-то выцепить, чтобы пальцы смочить. Впрочем, этого было откровенно недостаточно, чтобы сделать как надо. Так что, продолжая тянуть Игоря, он нарушает одно из главных правил, привитых с детства: делай хорошо или не делай вообще. Впрочем, это правило столько раз портило ему жизнь, что давно пора было нарушить. Давить на тормоза было откровенно поздно. Рука сползает с горла ниже, на грудь, проходит ребром по центральной впадинке, оставляя секундный алеющий след, и своевольно впивается в ребра. У Игоря привкус чая и волнения, Олег точно истинный зверь чувствует это и на языке, и в носу. Думает, что тогда, в начале, непременно нужно было сказать что-то другое, но он и на трезвую голову вряд ли смог бы обличить в слова ответ на вопрос «Как?» Теперь же формулировать полные предложения было выше свободных ресурсов мозга. Практически всё занимал самоконтроль. В этом Волков был несомненно хорош, так же, как когда-то в беге с препятствиями или в стрельбе по мишеням. Он мог терпеть пытки, будь то обливание ледяной водой или зубочистка, скребущая по лобку и вдоль ствола члена. Он эти ебаные зубочистки вообще научился терпеть везде: казалось, даже если бы поперек горла встала, мог бы ещё неделю пробегать до похода к врачу. Но ждать и терпеть после «останься», «ты» и «хочу» в одном предложении было выше его предела. Олег не думал, что ему это так нужно. Если бы думал, то точно б побоялся спросить. И вот он теперь с запоздалой своей трусостью скребёт пальцами едва ли не по самому горлу в попытках достать до влаги. Мажет ладонью вдоль члена, и понимая — мало, лбом жмется к спине. Толкается между чужими ягодицами, стирая в ноль всю влагу за несколько этих поддельных фрикций. Это похоже на самую приятную пытку в жизни, Олег даже задней мыслью решает, что мог бы продолжить толкаться, обманывая себя вот так, и кончить на сухую, но указательный и безымянный пальцы уже шарят в поисках влаги в чужом рту. — Надо постараться, — кому это Волков говорит, так и остаётся загадкой: может, своим пальцам, смыкающимся возле слюнных желез под языком, может, Игорю чтобы его затвердевший и вставший бугром язык не сопротивлялся. Итог один: пальцы мокнут, становятся вязкими и липкими, слюна такая, будто Гром в тайне от Олега все это время держал за щекой конфету. Это хорошо. Это так хорошо, что он, в сладостном предвкушении, тактильно благодарит, опуская другую руку ниже и смыкая пальцы под головкой члена, трёт по сухому — иначе пока просто никак. Уже потом, когда Волков укусит загривок, пряча нос в коротких кучерявых волосах, размажет добытую липкость в пару движений вдоль члена и пальцами слегка приоткроет вход для себя, на головке под большим пальцем выступит вязкая капля смазки, и он сразу же разотрёт её рукой по кругу. Потом расцепит зубы и расцелует шею, дождавшись, пока Игорю надоест паника, и он снова начнёт дышать. Ровно до тихого, нервного и горячего: «Давай», обращённого к стенке напротив. С такой самоотверженностью революционеры стоят у расстрельной стены, с какой Гром ему теперь отмашку даёт. Олег слушается. Олег без этого бы правда не стал. Конечно, не из высокого благородства, просто чтобы Игорь понимал, что это решение — его, как и то, что Волков остался. Внутри тесно и очень тепло, туго заходит, несмотря на конфетно-липкие слюни, приходится коротко ёрзать туда-сюда, чтобы не стало слишком больно. Это, видимо, помогает, а может, Олег просто хорошо дрочит рукой, но в сбитом чужом дыхании он не слышит чего-либо неодобрительного. Игорь поворачивает голову, точно выучивший команду пёс: лицо и шея у него томатного цвета, а светлый цвет глаз кажется на пару тонов гуще из-за расширившихся зрачков. Ему не нужно говорить, чтобы Волков понял, к чему этот взгляд и этот поворот головы. Во рту всё так же сухо, только теперь, прикусывая губу, Олег чувствует ещё и горечь собственных пальцев. Двигаться становится легче, и он слегка ускоряет ход, убирает руку, поддерживавшую Грома под грудь и, глядя на смятую подушку у того в ногах, наконец разрешает: — Падай. Игорь ведётся на эту уловку. Думает, получил послабление в виде возможности спрятать лицо и сжать подушку руками. Но едва он после лёгкого толчка падает, чужие пальцы впиваются в тазобедренные косточки. Его дергают назад, навстречу себе. Связки смыкаются, горло вибрирует, издавая непонятный чужеродный звук. Резкой болью стреляет поясница. Гром пытается собрать всё своё возмущение на кончике языка и огласить, но в лёгких нет ни грамма воздуха. Он хочет и не может вдохнуть. А когда может, когда Олег откланяется назад, не так напирая, то воздух снова вылетает изо рта со странным звуком. Игорь так и не успевает сказать ни слова. И его претензия лишается всякого веса, потому что поясница уже не стреляет, только тянет странно внизу живота и очень странно распирает на входе. От осознания происходящего хочется сгореть со стыда, Игорь пытается хотя бы заткнуться и зубами хватает подушку. Где-то в этот момент сознание и дало трещину, когда Волков навалился на него со всей силой, укладывая грудью на кровать, когда Игорь, с зажатой в зубах подушкой, покатился вперед к изголовью, оставаясь на согнутых коленях. Голова ударилась об изголовье и опустела, подушка совсем намокла в слюнях и под собственной коленкой Игорь почувствовал на простыне такое же липкое болотце, осознавая последней работающей клеточкой мозга — это с него натекло. Потом он больше не мог думать, только чувствовать, целиком и полностью превратившись в приемник. И от количества поступавших сигналов в мозг система жизнеобеспечения испытывала перегрузку, он грелся, гортанно гудел и готов был вот-вот взорваться. Олег ощущался тяжёлым, мокрым и колючим, но все эти по отдельности неприятные факторы, перемножаясь, удивительным образом образовывали «плюс», плевав на все правила математики. Он то наваливался, то, наоборот, отстранялся с усилием разводя ягодицы в стороны. Смотрел. Игорь чувствовал взгляд едва ли не более явно, чем то, что Олег двигался у него внутри. И почему-то это было особенно приятно, так, что хотелось податься навстречу с нелепым «Да» на губах, громким настолько, что эхо по стенам идёт. Игорь не слышит ни его, ни самого себя, ни того, как надрывно скрипит кровать: в ушах беспрерывно стучит кровь. Становится слишком много, слишком глубоко и слишком хорошо, настолько, что хочется сбежать. Но он зажат, словно в клещи: спереди изголовье, сзади Олег. Остаётся только крепче хватать подушку, надеясь, что механизм выдержит эту перегрузку, что взрыва не произойдет. Колени от напора разъезжаются, ещё немного и Игорь будет просто плашмя лежать. Олег этому никак не препятствует, только слегка меняет положение рук, чтобы поменять угол входа вместе с центром массы. Теперь он уже не вперёд толкает, вынуждая проскальзывать на простыне расстилаясь, а буквально вколачивает в кровать. Упирается лбом в спину, сгибает руку в локте и проталкивает под грудью, чтобы разгрузить больное плечо, и снова звонко ударяет тело о тело. Игорь громкий, и это так распаляет, что хочется у него эту подушку-глушитель вырвать, отобрать. Но Волков обещал вернуть её, а вот того, что будет нежничать, не говорил, поэтому желанные звуки он выбивает прямо через подушку, больно царапая зубами выпирающую лопатку и слегка бодая коленкой в бедро, чтобы шире раздвинуть ноги и получалось глубже входить. Гром горячий настолько, особенно там, что Олега это касание буквально обжигает. Так хочется прочувствовать весь контраст, что он полностью вынимает член, входя с размаху, пока Игорь не успел зажаться, стонет глухо и — сам такой же — прячет, впиваясь губами в плечо. Прижимается к артерии, дотянувшись до шеи. Чувствует пульсацию, замирает и неожиданно понимает, насколько та в унисон здесь, на его губах, и внутри. И это так странно отдает куда-то в его сердечную мышцу, что всё раскалывается внутри. Олег обнимает крепче, торопит процесс диффузии, желая впитаться полностью. Целует, что-то говорит, но больше скулит. Ему кажется, что он отыскал момент, секунду, которая потерялась из его переворошенной головы, была забыта, упущена, вовсе до этого не происходила ещё. Олег влюбился. Игорь этого, конечно, не знал. Он только чувствовал, как внутри разливается что-то горячее.