Лазарь

— Надоело, — Олег выключает телевизор кнопкой, проходя мимо с тарелкой лепёшек. Плюхается на диван и добавляет: — Я бы уже убил этих редакторов за повторы. — Ты не видишь? Они каждый день меняют риторику. Смотрят, на что ты клюнешь, — поясняет Гром. Кадры в телевизоре и правда часто мелькали одни и те же, но выставлялись они всегда в разных ракурсах: борьба с коррупцией, возможность получить власть, месть и угрозы самому Грому. Сегодня ведущие давили немного на другое, показывали фотографии, сделанные на выпускном в детском доме, пытаясь бить в самую прочную точку, которую они меняли: чувство любви. — Справедливости ради, ты был хорошей приманкой, — Олег хмыкает, ломает хрустящую лепешку и сует в рот, соглашаясь с профессионализмом работавших над его памятью людей хоть в чем-то. — А теперь они решили снять меня с крючка, пока совсем не проглотил? Опоздали. Опоздали они. — повторяет с ухмылкой и оттого, насколько это правда, у Игоря от мозга волной отливает кровь. Он трясет головой, старательно возвращая себя из воспоминаний о прошлой ночи в рабочий настрой. — Это типа проверки на прочность. В договоре было что-то про досрочный конец, если ты испытательный срок не пройдешь, думаю, это они и хотят спровоцировать. Они же не знают, что ну… — на последних словах Гром практически переходит на шепот, вспоминая, что в любой момент за ними могут следить. На тумбе прямым подтверждением их заговора лежала упаковка с уколами, которые они не ставили Олегу уже несколько дней. — Допустим, я не сорвусь. А дальше что? Через год? — Волков протягивает тарелку с лепешками Игорю и заползает теперь на диван с ногами, пряча босые ступни от сквозняка. Смотрит в черный выключенный телевизор так, будто там до сих пор показывают картинки. — Не знаю, но чувствую, лучше так не затягивать и первыми бить, — золотое правило уличных драк: удар на опережение и считай, уже половина успеха в кармане. Загвоздка была в том, что здесь для удара кулаки нужны были совсем не физические, информационные. Игорю попросту было нечем крыть. Он откусывает от хрустящей лепешки, начинает жевать и больно давится, когда Олег предлагает вслух решение проблемы: — Хочешь, могу министерство подорвать? — буднично так, будто предложил чашку чая. Игорь кашляет, получает пару хлопков по спине вкупе с смешливым: «Понял-понял» и наконец нормально хватает ртом воздух, на выдохе формулируя: — Как минимум, в том здании много невинных людей. Нам нужны не взрывы, а информация. Теперь, будто бы с Волковым за компанию протрезвев, Игорь вспоминает, что в первый день в кабинете министерства видел не только врачей, но и военных. Понимает, что сам же сравнивал вот того покорного и не задающего вопросов Олега с оружием в руках, и находит на такое оружие немало интересантов. Второй шанс для преступивших закон? Предотвращение преступлений через пропаганду терроризма в телике? Изначальная сказка искажается в кривом зеркале. Слово «безопасность» стремительно теряет свою приставку. Его едва ли не передёргивает, когда по нейронным связям импульсом проходит ответ — армия. — Среди военных могут ходить слухи. Одного тебя недостаточно для внятной статистики. Должны быть ещё, — делится предположением, наконец прожевав завтрак. Олег повторяет вопросом: — Одного недостаточно? — и почему-то у него эти слова приобретают какой-то совсем другой смысл, заставляя Игоря сосредоточенно смотреть на лепешку в собственных руках, а не ещё куда-нибудь. И когда ему эта нелепая игра в «я не это имел ввиду» надоедает, и он украдкой встречается с двумя черными дырами напротив, то Волков наконец продолжает свой монолог: — Тогда я, кажется, знаю, кому надо звонить. Спрашивать: «Кому?» Игорю было не нужно. Он мысленно определил этого человека коротким и ёмким «Хер», потому что использование в мыслях иностранного никнейма вызывало почти физический дискомфорт. Игорь подумал, что они с Олегом были любовниками. Подумал, что сам он с Олегом теперь, видимо, тоже. Подумал, что, нет, это другое и противоречиво хрустнул лепешку напополам. Крошки ссыпались на диван, Волков недовольно покачал головой, но вышло у него это как-то уж слишком красиво. — Вадик мудак, — заявил вдруг он, будто Игорь требовал оправдания или доказательства, что звонить Вадиму действительно необходимо. — Но, если что-то гуляет по окопам, он точно слышал и знает. Игорю вдруг захотелось более развернуто ответа. Почему мудак? Зачем тогда Олег его зажигалку хранит столько времени? У Волкова принцип такой — с плохими людьми вязаться? Неужели Гром уже попал в их число? Но он почему-то посчитал все эти вопросы слишком личными, чтобы их задавать, ограничиваясь простым: –Узнаешь? — и в ответ получает простой кивок. Потом тычок в бок и быстрый поцелуй куда-то в челюсть за секунду до того, как Олег приложил телефон к уху, слушая долгие гудки и пошлепал босыми пятками вышагивать круги на кухне. Игорю было удивительно, как просто это у Волкова выходило. «На Вадике натренировался, наверное», — решил он для себя, прислушиваясь к разговору на кухне. Олег звучал серьезно первых секунд десять, а после тон сменился на незнакомое прежде Грому кокетство, точно он не деловую встречу, а свидание назначал. Волков делал все грамотно, не обозначая вопрос в телефонном разговоре, только сказал, что Вадим — непосредственный интересант по профессиональному признаку. Следом шли три коротких «Да» через длинные перерывы: с чем Олег соглашался, Игорь понятия не имел, слышал только предложенный им адрес для встречи, и на всякий случай вбил его в заметки на телефон, почувствовав странный неприятный зуд где-то между желудком и грудной клеткой. А потом Олег сказал: — Хорошо, только бронируй стол на троих, — и зуд и жжение вдруг прекратились. Игорь знал, как это называется, но называть это правильными словами совсем не хотел. Но все равно прикрывался весь следующий вечер делом, выторговывая информацию у Олега по граммам о том, что за «Хер» такой, чем занимается, почему он был так важен и кем они были: коллегами, друзьями? — Понимаешь, несмотря на все недостатки, у него был одно весомое достоинство, — отвечал Олег, и Игорь задней мыслью уже решил, что речь снова пойдет о члене, — Он не притворяется благодетелем и не врёт, говоря в лицо правду, даже самую нелицеприятную. Поэтому мы несколько лет и провели бок о бок. В таких местах всегда было запрещено работать в одиночку и принято полагаться на своих сослуживцев, но Олег видел, как люди оставляют раненых и не забирают трупы, так что полагаться ни на кого не хотел. Поэтому с Вадиком было просто. Стоило сунуться на пару метров с проторенной тропы, чтобы отлить, тот мигом напоминал, мол: «На растяжку попадешь, так с голой жопой лежать и останешься. Наши сегодня собирались фотки с дрона делать, во кадр получится!» и Олег за несколько лет ни разу не ошибался. Не засыпал на посту и не терял бдительности, когда сутки напролет нужно было следить за неподвижной дюной — надеялся только на себя. Ему это нравилось. Нравилось, что, если хочешь кончить, надо вывернуться так, чтобы схватить собственный член, а если сверху — успеть раньше Вада. Нравилось, что он ничего ему не был должен и ничего от него не ждал. А значит, никто из них не мог разочароваться друг в друге. Это была гениальная в своей простоте игра, они вечно перекидывались колкостями, огрызались, и никто от этого не мог проиграть, пока Волков своими руками не разрушил привычный ход вещей. Это было не по правилам — спасать Вадика. Совать пальцы тому в черепушку в попытках остановить кровь, сдавать позиции без приказа, чтобы успеть добраться до врача. Ещё больше он нарушил правила, когда после начал что-то ожидать в ответ. Тогда весы покосились, и случилось так, что кто-то непременно должен был проиграть. Тогда Олег был уверен, что все будет наоборот. Что Вадик его непременно теряет, что он ещё пожалеет об этом. Но отражение в зеркале говорило — все случилось совсем не так. За прошедшее Вадима время не разу не подстрелили, по его словам, а вот у Волкова на торсе красовалась россыпь красноватых выбоин. Он отчасти был похож на Франкенштейна из-за всех проведенных операций и быстрых неаккуратных швов. Благо, черная водолазка спрятала это все на ура, когда он собирался на встречу. В ванне на кухне перестала шуметь лейка душа. Олег повернулся лицом к отдергивающейся шторке. Посмотрел на Игоря, покрывшегося гусиной кожей от соприкосновения с окружающей средой, зябкой и недоброжелательной. Поднял с обеденного стола широкое полотенце, существования которого Игорь, кажется, не замечал, намереваясь отряхнуться, как намокшая в дождь собака. Хлопнул им звонко и голову чужую накрыл, приглушая недовольный голос: — Ладно ты хочешь ему нравиться, но я-то тут при чем? Может, ещё скажешь побриться? — из-под полотенца показались слегка покрасневшие от мыла и жёсткой воды глаза. Игорь потер их, сделал полшага назад, кинув полотенце через плечо, нервно сглотнул, и Волков понял, что это был комплимент. — Нет, бриться точно не надо, — помотал он головой. — А вот одеться, к сожалению, придется, — глядя на то, как Гром быстро протирал тело насухо полотенцем, Олег все сильнее утверждался, что тут есть о чем жалеть. Хотелось оставить его навсегда таким: слегка мокрым и слегка красным от высокой температуры в кране. Но жизнь динамична и вскоре все прекрасные виды Олегу заслонило полотенце, а большую часть лица — ладонь и зажатый в ней телефон. Игорь своим серьезным басом разговаривал Димой. Олег улыбался, думая, что вчера в постели он звучал немного по-другому. Динамик у Игоря громкий и широкий, свойственный многим старым моделям телефонов, так что, стоя вблизи, Волков без особого труда слышит разговор, начинающийся с многозначительного: — Приезжай в отдел, ты должен это услышать. — Дубин был взволнован почти так же, как когда увидел его, Олега здесь, — Не представляю во что ты вляпался, Гром. Уралов работал до четырнадцатого на министерство обороны, был штатным программистом. А теперь пытается госзаказом прикрыться. Надеюсь, что это неправда. Но если так, то… — Через пятнадцать минут буду –прерывает его Игорь, у которого по разгладившимся морщинкам на лбу видно: головоломка сложилась окончательно. Вот оно подтверждение. Армия. Он сбрасывает трубку, смотрит на Олега, и все складки обратно собираются у переносицы, возвращая на секунду потерянный возраст с лихвой. Разгадка ничуть не умаляла проблемы. Он вляпался. Они. Оба. И ещё как минимум двоих человек грозились за собой в это болото потянуть. Одного, учитывая, что Вадим по своей сути был неосязаем как воздух, его невозможно было поймать, принудить и запихнуть в кабалу. Но это знал только Волков, получивший тотчас предложение в лоб: — Перенесешь встречу? — Думаешь, сам не справлюсь? Не доверяешь, но ныряешь спасать? — Олег молчит о том, что выбор у Игоря небольшой: тот сам уже по локоть, и все же вертится как угорь на сковородке, но даже не подумал о том, чтобы завершить эксперимент и дальше гонять шпану по подворотням за граффити. Решённый уже было вопрос вновь оказался подвешен. По Грому видно, что слова ему даются сейчас тяжело: — Ты сказал, что останешься, — не вопрос, напоминание. Волков кивает головой, ужасаясь тому, насколько сам перевесился с одного края пропасти на другой в дихотомии доверия. Игорь был человеком, который не просто не скидывал с себя ответственность, он жаждал взвалить ее всю целиком. Олег посмотрел на уколы издалека. Олег понял, что столько отдать не может. Что как бы Гром ни рвался, он столько не вытянет, и надо делить на двоих: — Останусь. С тобой, а не в закрытой квартире. — Ладно, — твердое намерение плавится, становится липким и пластичным в достаточной степени, чтобы Игорь придал ему другую форму. Более удобоваримую: — Как закончишь, позвони. Если успею, подойду. Олег уже выходил один. Тогда ничего не случилось. Хочется верить, что и в этот раз будет так. Игорь собирает в кулак какое-то совсем другое мужество, не то, что нужно для ловли преступников, и, вытянув вперёд руки, хватает Волкова за плечи, дёргает на себя, целует в стремлении убедиться, что колоду не перетасовали и все по-прежнему. Будто слов недостаточно и ему нужно что-то другое: запах кожи, соли, сигарет, чтобы этой какофонией запахов стереть с себя горечь, словно остатки шампуня. Измазаться, испачкаться, оцарапать кожу щетиной, и чтобы губу неловко укусили клыком. Запустить руки под водолазку в поисках хорошо спрятанных трещин и вдруг понять, как хочется задрать её вверх, чтобы глазам стало так же приятно, как подушечкам пальцев. Игорь себе обещает: «Вечером» и твердит это на ухо Олегу как заевшая пластинка. Вдруг отрывается, сдергивает со стула джинсы, футболку, торопливо одевается в бесконечных попытках отвести взгляд от выправленной из штанов кофты. Идёт в коридор, сует ноги в ботинки, кидает куртку на плечи, а в голове бесконечное: «Вечером-вечером-вечером». — Игорь? — уже не выходе голос обрывает череду одинаковых мысле-слов. Олег снова собран, так, будто ничего и не было. Будто Игорь его не целовал, не трогал, будто всё это случилось только внутри его головы: — Если что-то пойдет не по плану, тоже звони.