Ты мой, и только мой.

Атмосфера в ателье мадам Малкин была густой и душной, пропитанной запахом дорогих тканей и старого заклинательного ладана. Пока швеи снимали мерки с Тома, он стоял недвижимо, но его внимание было приковано не к ним, а к Джину. Джин стеснялся. Ему было неловко поднимать руки, поворачиваться по команде, чувствовать на себе пристальные взгляды портних. Его щеки пылали румянцем, и он старался смотреть в пол. А Том наблюдал. И его глаза, обычно черные и бездонные, теперь горели тревожным, алым светом. Он буравил Джина взглядом, следя за каждым движением чужих рук, касающихся его плеч, спины, талии. Каждое прикосновение заставляло Тома внутренне содрогаться от волны примитивной, животной ревности. Это был его свет. Его единственное, хрупкое достояние. И эти женщины с своими сантиметрами и булавками имели наглость трогать его, как какой-то товар. Он видел, как Джин вздрагивал от холодного прикосновения магического сантиметра, как он нервно теребил край своей старой рубахи. И алое пламя в глазах Тома разгоралось все сильнее. Он не просто злился. Он метил территорию. Взгляд его говорил четко и ясно: «Он мой. Отойдите». Джин чувствовал этот взгляд на себе, как физическое давление. Он украдкой взглянул на Тома и увидел то алое свечение. Вместо страха его охватила странная смесь вины и нежности. Он знал, что Том волнуется, что он ревнует. И поспешил закончить с мерками, чтобы вернуться к нему, к его стороне. Именно в этот момент, едва он освободился и рухнул на бархатный диван, рядом с ним и плюхнулся Септимус Малфой. Когда Джин, повинуясь смутному импульсу из прошлой жизни, все же пожал протянутую руку, ярость Тома достигла точки кипения. Он подошел к ним не как человек — как воплощенная гроза. Воздух заколебался от сконцентрированной магии, исходящей от него. Молча, с силой, от которой у Джина перехватило дыхание, он вырвал его руку из рукопожатия. Его пальцы сомкнулись на запястье Джина так крепко, что тот едва не вскрикнул от боли. Хватка была ледяной и несгибаемой, как стальные тиски. — Мы уходим. — прошипел Том, и его голос был низким, вибрирующим от едва сдерживаемой ярости. Алые глаза, все еще полные адского огня, метнули в сторону Септимуса уничтожающий взгляд, полный такого немого обещания расправы, что у того по спине пробежал холодок, и он инстинктивно отпрянул. — Здесь невозможно оставаться. Весь этот сброд мешает мне. Он не стал ничего обсуждать со взрослыми. Он просто потащил Джина за собой к выходу, его шаги были резкими и быстрыми. Джин, спотыкаясь и все еще чувствуя жгучую боль на запястье, едва успел бросить через плечо смущенный и извиняющийся взгляд на растерянного Септимуса и удивленных Дамблдора с Грин-де-Вальдом. Геллерт наблюдал за этой сценой, скрестив руки на груди. На его губах играла та самая, довольная, хищная улыбка. Он видел в Томе не просто вспышку гнева. Это было проявление абсолютной, тотальной собственности. И это вызывало у него глубочайшее восхищение. Такой силы чувств он не видел давно. Альбус же выглядел озадаченным и обеспокоенным. Он видел боль в глазах Джина, видел первобытную ярость в Томе. И в глубине его мудрых глаз затеплилась тревога. Он понимал, что связь этих мальчиков была гораздо глубже и опаснее, чем он мог предположить. Это была не просто дружба. Это была симбиотическая, возможно, разрушительная страсть, и тень Грин-де-Вальда, уже легшая на них, лишь подливала масла в огонь. Напряжение, витавшее в воздухе после инцидента с Малфоем, постепенно начало рассеиваться, лишь сменившись тяжелым, невысказанным молчанием. Том все еще сжимал запястье Джина с такой силой, что на коже проступили красные отметины, но его алые глаза уже потухли, вернув свой обычный, обсидианово-черный цвет. Он молча тащил Джина за собой, игнорируя вопросительные взгляды Дамблдора и довольную ухмылку Грин-де-Вальда. Покупка остальной одежды прошла быстро и почти молча. Том односложно кивал или качал головой, выбирая самые простые и практичные вещи, его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в глубины его темных мыслей. Джин же, чувствуя вину и желая смягчить ситуацию, просто соглашался со всем, что предлагал Том или портные. Когда последний сверток был упакован, Грин-де-Вальд, наслаждавшийся ролью спонсора и провокатора, жестом указал на небольшую, но шумную лавку с вывеской «Эйролс»: «Совы и совята. Доставка по всему миру». — Без надежного средства связи в нашем мире — никуда. — заметил он, и в его голосе снова зазвучали легкие, игривые нотки. Лавка встретила их тихим, но оживленным гомоном. Повсюду, на жердочках и в специальных нишах, сидели совы всех возможных пород и размеров — от крошечных сычиков до величественных филинов. Воздух был наполнен шелестом перьев и мягким уханьем. Джин, чье настроение всегда можно было поднять с помощью милого существа, сразу же оживился. Его взгляд блуждал по клеткам, пока не остановился на одной. Там сидела удивительно знакомая сова: небольшая, пушистая, с ярко-желтыми, умными глазами и серовато-белым оперением. Она смотрела на него с спокойным достоинством, точь-в-точь как… Букля. Сердце Джина сжалось от теплой ностальгии. — Эту. — тихо сказал он, указывая на нее продавцу. — Пожалуйста. Совушка, словно поняв его, мягко перепорхнула на его протянутую руку и устроилась там, легонько щелкая клювом. Тем временем Том с холодной практичностью осматривал самых крупных и грозных птиц. Его внимание привлек величественный темный филин с пронзительными оранжевыми глазами. Но в тот момент, когда он протянул руку, чтобы рассмотреть его поближе, с верхней жердочки стремительно спикировала другая сова. Это была птица средних размеров, с темно-коричневым, почти черным оперением, которое отливало медью. Она с недовольным, почти презрительным видом хлопнула крыльями и уселась прямо на плечо Тома, оттопырив перья и сердито щелкая клювом. Она выглядела так, будто была глубоко недовольна всем миром вообще и необходимостью сидеть на плече у какого-то мальчишки в частности. Том нахмурился, собираясь сбросить наглую птицу, но его взгляд упал на Джина. Тот смотрел на них — на мрачного Тома и его столь же мрачного и недовольного пернатого компаньона. И вдруг его лицо озарила самая светлая, самая искренняя улыбка за весь этот долгий, напряженный день. Контраст был до смешного идеален: он с его маленькой, милой, светлой совой, и Том — с его угрюмым, темным, ворчливым спутником. - «Какие же они милые» — пронеслось в голове у Джина, и он тихо рассмеялся. Увидев эту улыбку, эту вспышку чистого света, направленную на него, Том замер. Его собственное недовольство мгновенно испарилось. Он посмотрел на нахохлившуюся сову на своем плече, затем на сияющего Джина с его совенком. И в его душе, всегда такой холодной и расчетливой, что-то дрогнуло. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, почти неузнаваемой улыбке. Он не стал прогонять птицу. — Эту. — сказал он продавцу, кивая на свою новую, ворчливую спутницу. Его голос звучал ровно, но в нем появились странные, новые нотки. Грин-де-Вальд, наблюдавший за этой сценой, тихо хихикнул. Альбус же смотрел на мальчиков со сложным выражением лица — в его глазах читалась и легкая грусть, и глубокая тревога. Он видел, как эта связь, столь опасная в своей интенсивности, порождала и такие, почти обычные, трогательные моменты. И это пугало его еще больше. Аптека «Слизнотт и сыновья» встретила их густым, терпким воздухом, в котором смешались запахи сушеных трав, кореньев и чего-то металлического, острого. Полки были уставлены склянками с причудливыми ингредиентами, чьи названия Джин с трудом мог прочитать. Том, напротив, двигался между стеллажами с уверенностью знатока, его пальцы скользили по банкам со змеиной кожей, жабьими лапками и блестящими глазами тритонов. Он вдыхал этот странный коктейль запахов с явным удовольствием, тогда как Джина слегка подташнивало. Выбор котла прошел быстро — Том без колебаний указал на стандартный оловянный котел размера два, практичный и без изысков. Джин просто кивнул, все еще чувствуя себя виноватым за произошедшее в ателье и стараясь не встречаться взглядами с Томом. Но истинное испытание ждало их в книжном магазине «Флориш и Блоттс». Здесь пахло старыми переплетами, свежей типографской краской и пылью веков. Полки громоздились до самого потолка, и казалось, будто сами стены состоят из книг. Пока Грин-де-Вальд с театральным великодушием сметал с полок стандартные учебники по зельеварению, трансфигурации и заклинаниям, Дамблдор более вдумчиво подбирал дополнительные материалы — книгу по истории магии и труд по теории магической защиты. — Теория — основа практики. — мягко заметил Альбус, передавая стопку книг Джину. Грин-де-Вальд фыркнул, играя тростью с набалдашником в виде глаза. — Магия рождается в действии, Альбус, а не на пыльных страницах. — он бросил многозначительный взгляд на Тома, который слушал их диалог с острым интересом. — Сковать теорией пытливый ум — все равно что подрезать крылья птице перед полетом. Дамблдор резко обернулся к нему, и в его обычно спокойных голубых глазах вспыхнула редкая, стремительная злоба. — Им рано знать некоторые вещи, Геллерт. — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной твердостью, что даже Грин-де-Вальд на мгновение умолк. — Не лишай их детства раньше времени. Напряжение между ними стало осязаемым, почти материальным. И в этот момент произошло нечто удивительное. Геллерт, поймав взгляд Альбуса, смягчился. Ледяная маска спала с его лица, сменившись чем-то неуловимо тёплым и знакомым. Он сделал шаг вперёд и легонько, почти невесомо, поправил очки на носу Дамблдора, которые съехали набок во время его вспышки гнева. — Вечно ты… — прошептал Геллерт, и в его голосе внезапно прозвучали ноты той самой старой нежности, что пережила все их размолвки и расставания. — Вечно ты готов ринуться в бой за идеалы. Какой же ты всё-таки.. Он не договорил, но в воздухе повисло невысказанное «мой». Альбус замер, и его гнев растаял, сменившись сложной смесью боли и неизбывной привязанности. На мгновение они снова стали теми мальчишками из Годриковой Впадины — мечтателями, верящими в свою великую судьбу. Стремясь укрыться от этой внезапной интимности, Джин отступил вглубь лабиринта из книжных стеллажей к полкам с менее официальной литературой. Его взгляд скользил по корешкам, пока не зацепился за один, не похожий на другие. Книга была тонкой, в перламутровом переплете, который переливался всеми цветами радуги. Из любопытства он потянулся за ней. Книга легко выскользнула из тесного ряда и упала ему в руки. Джин прочитал название, вытисненное витиеватым серебряным шрифтом: «Как привлечь внимание возлюбленного… и не только: Искусство магического обольщения». Кровь ударила ему в лицо. Он аж отшатнулся, словно обжегшись. Книга выскользнула из его непослушных пальцев и с глухим шлепком упала на пол, приземлившись аккурат между стопками учебников, которые просматривал Том. Том наклонился, поднял ее. Его черные глаза скользнули по кричащей обложке, а затем медленно, очень медленно поднялись на Джина. На его губах играла та самая, хитрая, змеиная улыбка, которая появлялась, когда он знал что-то, чего не знал никто другой. Он не сказал ни слова. Он просто сделал несколько шагов, закрыв расстояние между ними, и наклонился к самому уху Джина. Его дыхание было прохладным, а голос — низким, бархатным, предназначенным только для него одного. — Тебе не нужны глупые книжки, чтобы привлекать моё внимание. — прошептал он, и его слова обожгли Джина сильнее любого заклинания. — Оно и так всегда только твоё. Джин почувствовал, как его лицо пылает огнем. В этот момент его взгляд упал на прилавок. Среди пергаментов и перьев лежал простой черный дневник с застежкой. Тот самый. Ледяной холод пробежал по его спине, но затем странное спокойствие наполнило его. Что-то глубоко внутри подсказывало — в этой жизни всё будет иначе. С решимостью, рожденной из самой глубины его существа, Джин подошел к прилавку и взял дневник. Он добавил его к своим вещам — тихий акт веры, подарок, рожденный из зарождающейся любви. Грин-де-Вальд заметил этот жест. Когда Джин проходил мимо, темный маг легким движением руки провел над обложкой дневника. На черной коже проступили изящные серебряные буквы: «Марволо Грин-де-Вальд». — Для возлюбленного… — тихо произнес Геллерт, его голос был сладким, как яд. — Марволо — его второе имя, на древнем наречии оно означает «Тот, кто ведет к величию». А наша фамилия.. — он сделал паузу, и его глаза загорелись особым огнем. — Грин-де-Вальд — «Зеленый лес» на языке предков. Но для нас, носителей этой силы, оно значит нечто большее. Это символ вечной жизни, силы природы, что не поддается ни времени, ни смерти. Лес всегда возрождается, всегда зеленеет вновь, сколько бы его ни вырубали. Так и наша семья — мы вечны, мы непобедимы, мы — сама жизнь, что прорывается сквозь любые преграды. Для него, для твоего Тома, нет лучшего имени. Оно сулит ему силу, которая переживет века. Джин вздрогнул, сжав дневник в руках. Он кивнул, слишком напуганный, чтобы возражать. Том тем временем взял его за локоть, его пальцы сомкнулись с безжалостной нежностью. — Пойдем. — сказал он уже вслух, его голос снова стал ровным и властным. — Мы закончили здесь. И повел его к кассе, оставив книгу-советчик пылиться среди других ненужных томов, как будто и не было ничего. Но пламя на щеках Джина, тень улыбки на губах Тома и тяжесть дневника в сумке говорили об обратном. Их судьба продолжала ткаться, и нити её становились всё более причудливыми и переплетёнными, а в воздухе всё ещё витал призрак невысказанных слов между двумя волшебниками, чьи судьбы были связаны навеки. Гора покупок, казалось, могла бы заполнить всю их скудную комнату в приюте. Свертки с одеждой, книгами, блестящий котел, аккуратные коробочки с стеклянными флаконами и перьями — все это магическим образом уместилось в расширенных карманах плаща Грин-де-Вальда, который с легкостью нес это невидимое богатство. Они вышли из Косого переулка тем же незаметным образом, каким и появились — через потертую дверь паба «Дырявый Котел». Обычный лондонский туман, густой и серый, после яркого магического мира показался особенно унылым и давящим. Грин-де-Вальд остановился, повернувшись к ним. Его фигура в этом блеклом мире казалась еще более инородной и могущественной. — Все необходимое будет ждать вас в Хогвартсе. — произнес он, и его голос звучал как обещание и приказ одновременно. — Вам останется лишь надеть мантии и ждать распределения. — Его пронзительный взгляд скользнул по Тому, оценивающе, с одобрением. — Тебе, юный друг, я бы предсказал Слизерин. Амбиции, решительность, чистоту крови… да, очень подходящий факультет. Оттуда вышло немало сильнейших волшебников. Взгляд его переместился на Джина, и на лице Геллерта на мгновение промелькнуло легкое замешательство. Он видел силу связи мальчиков, но сама природа магии Джина оставалась для него загадкой — светлой, но не слабой, скорее… гибкой. — А вот с тобой… сложнее. — признался он, пожимая плечами. Альбус, все еще выглядевший несколько озадаченным после всего произошедшего, мягко вставил: — Я, пожалуй, буду ждать тебя в Гриффиндоре, мой мальчик. Или, быть может, в Пуффендуе. Твое сердце полно доброты и отваги, а это — главные качества этих факультетов. Джин промолчал, лишь опустив голову. Внутри же все его существо протестовало. Гриффиндор. Факультет его прошлой жизни, факультет героев и безрассудства. В этой жизни он хотел чего-то иного. Темноты. Тайны. Тома. Он мысленно молил Распределяющую Шляпу отправить его в Слизерин, к своему тёмному принцу. Том молча наблюдал за Джином, его черные глаза, казалось, читали каждую мысль на его покрасневшем лице. Уголки его губ дрогнули в едва заметном одобрении. Он ничего не сказал, но его взгляд был красноречивее любых слов: «Ты мой. И будешь там, где я ». Грин-де-Вальд с Дамблдором обменялись последними напряженными взглядами — немой диалог, полный старой боли и невысказанных предупреждений. Затем пространство снова сжалось, закрутилось вихрем, и через мгновение они стояли у знакомых, мрачных ворот приюта Вула. Пока Том и Джин открывали для себя тайны магического мира, в приюте Вула разворачивалась своя, не менее драматичная история. Их исчезновение заметили за завтраком, когда два привычных места за длинным деревянным столом остались пустынными. Миссис Коул, бледная как известняковая стена приюта, металась между кабинетом и кухней, мысленно составляя объяснительные для констебля. Ее воображение рисовало мрачные картины допросов и газетных заголовков. Она то и дело прилипала к оконному стеклу, вглядываясь в сумеречный двор, где уже танцевали первые тени вечера. Эмили и Марта, старшие воспитанницы, возглавили стихийно образовавшийся «спасательный отряд». Эмили, с горящими решимостью глазами, повела младших на обыск сада. — Они наверняка среди кустов! Том обожает там читать! — уверенно заявила она, пробираясь сквозь заросли. Результатом стали исцарапанные руки, порванное платье и полное отсутствие следов пропавших. Марта, всегда более практичная, возглавила «городскую экспедицию». — Джин мог захотеть сладкого! — убеждала она двух младших мальчишек, пока они обшаривали кондитерские лавки, вызывая раздражение владельцев. Агата, с ее материнскими инстинктами, превратила поиски в личную драму. Ее голос, звенящий отчаянием, эхом разносился по коридорам: Джи-и-ин! Отзовись пожалуйста! Том, если ты его напугал, я тебе покажу! Ее поиски закончились в гигантском сундуке с постельным бельем, откуда ее пришлось вытаскивать, как непослушного котенка. Когда сумерки окончательно поглотили день, в столовой воцарилась гнетущая тишина. Эмили и Марта, перепачканные и уставшие, вполголоса строили самые мрачные предположения. Агата тихо всхлипывала в углу, а Миссис Коул уже мысленно составляла заявление в Скотланд-Ярд. И в этот момент дверь распахнулась. На пороге стояли они — двое пропавших мальчиков. На них была новая, скромная, но чистая одежда, а на лицах застыло странное выражение — усталость, смешанная с отблеском какого-то далекого, неземного счастья. Повисла секундная пауза, будто воздух застыл в ожидании. И тогда случилось неожиданное. Первыми пришли в себя Эмили и Марта. Они стремительно бросились вперед и обняли мальчиков так крепко, что у Джина перехватило дыхание. Их объятия были теплыми, искренними, пахнущими домашним хлебом и детской непосредственностью. За ними двинулись остальные. Младшие дети с визгом радости окружили их, танцуя и хлопая в ладоши. Даже Агата, утирая слезы, присоединилась к всеобщему ликованию. Том и Джин переглянулись. В этот миг, после дня, проведенного в холодном величии магического мира, после общения с могущественными волшебниками и прогулок по заколдованным улицам, простое человеческое тепло оказалось самым сильным волшебством. Оно согревало душу лучше любых заклинаний. И пока Миссис Коул начинала свой гневный допрос, а дети танцевали вокруг них, Джин тихо шепотом произнес Тому на ухо: — Никакие замки не сравнятся с этим домом. И в его глазах, обычно таких холодных, на мгновение мелькнуло что-то похожее на понимание. Понятие «дом» обрело новый смысл — он был не в стенах, а в сердцах тех, кто ждал их возвращения.