Ты мой, и только мой.

Лето истекло, как песок в склянке смертного, тихо и неумолимо. Жаркие, пыльные дни в приюте Вула растворились в предосенней прохладе, оставив после себя лишь призрачное воспоминание о золотых лучах, пробивавшихся сквозь зарешеченные окна, и о шепоте темных клятв, данных в сизом полумраке их комнаты. Настало первое сентября — день, пахнущий озоном и угольным дымом, дверь в иной мир. Их тенью стал Грин-де-Вальд. Он явился на рассвете, его высокая, узкая фигура казалась воплощением самой утренней тьмы. Дамблдора в этот раз с ним не было. — Мой пламенный феникс предпочел пыль библиотек суете перрона. — произнес Геллерт с усмешкой, холодной, как лезвие бритвы. Его палочка описала в воздухе немую змеиную петлю. Лица обитателей приюта застыли в мгновенном, восковом спокойствии. Конфундус. Отныне в их памяти Том и Джин уезжали в суровый шотландский пансион. Мальчики же, глядя на застывших фигур Миссис Коул и Агаты, ощутили странную смесь вины и сладкого, запретного освобождения. Под чарами гламура ослепительная харизма Геллерта притушилась, черты стали размытыми, он походил на эксцентричного, но ничем не примечательного опекуна. Лишь глаза, два осколка промерзшего насквозь озера, выдавали в нем нечто нечеловеческое. Платформа 9 ¾ встретила их белым паром «Хогвартс-экспресса», в котором тонули крики сов, смех и взволнованные голоса. Джин замер, ледяными пальцами вцепившись в руку Тома. — Судьба — пронеслось у него в голове. — Это колесо, что вечно возвращается на круги своя. Он снова стоял на пороге прошлого и будущего, зажатый между двумя титанами, чья битва грозила расколоть мир. Он повернулся к Тому, и его улыбка была подобна первому лучу солнца на зимнем льду — хрупкая, слепящая и полная безоговорочной веры. Том принял эту улыбку как должное, как самый ценный трофей. Его взгляд был прикован к Джину, но спиной он чувствовал тяжелый, пронизывающий взгляд Грин-де-Вальда. — Мое предложение все еще в силе. — прозвучал в его сознании голос, холодный и убедительный, словно шепот змеи в ночи. Легилименция. — Дурмстранг выкует из тебя клинок невиданной остроты. Зачем тебе эта старая школа с ее затхлыми идеалами? Том не ответил. Ни мыслью, ни жестом. Он лишь сильнее впился пальцами в руку Джина, отвечая молчаливым, но абсолютным отказом. Его сокровище парило в облаках, и он намерен был парить рядом, ограждая его своими черными крыльями. Грин-де-Вальд проследил за этим жестом, и на его губах появилась улыбка, в которой читалась и досада, и смутное понимание. — До скорого, птенцы мои. — произнес он вслух, и его голос прозвучал обманчиво нежно. — Это — лишь начало. И он растворился в толпе, исчезнув так же внезапно, как и появился, оставив их одних на перроне. Они стояли в стороне, два темных силуэта на фоне пестрого потока. Их уединение нарушил порыв ветра, вырвавший из рук неловкого темноволосого юноши потрепанный конверт и принесший его к ногам Тома. Юноша, весь в краске, бросился вдогонку. — Простите! Это мое… я уронил.. — он задыхался от смущения. Том медленно, с грацией хищника, наклонился и поднял письмо. Его взгляд, бездонный и холодный, скользнул по дрожащим рукам мальчика, по простому, маггловскому имени на конверте. «Ааррон.». — Первая любовь? — спросил Том. Голос его был ровным, лишенным насмешки, полным лишь ледяного любопытства. — Я… боюсь, больше не увижу его.. — прошептал юноша, опустив глаза. — Мы переехали… в Хогвартс. Отец… не одобрил бы… К ним подошел старший, с таким же строгим лицом и защитной позой. — Мал, хватит носить это с собой. Он маггл. Твой мир теперь здесь. — он бросил на Тома оценивающий взгляд. — Не обращайте внимания, он просто мечтатель. Том повертел конверт в длинных пальцах, словно изучая артефакт древней, забытой цивилизации, и вернул его младшему — Малкольму. — Сентиментальность — не порок. — произнес Том тихо, но так, что слышали оба. — Это… необработанная реликвия. Память о том, что мир не делится только на черное и белое. Пока она не мешает видеть реальность. Храните его. Возможно, однажды оно напомнит вам, за что стоит сражаться. Или против чего. Роберт, старший брат, удивленно поднял бровь. Он ожидал насмешки или высокомерного молчания, а не такой… странной, отстраненной мудрости. — Вы… не считаете магглов недостойными? — осторожно спросил Роберт. — Наш отец… он священник. Узнал о магии лишь с нашими письмами. Теперь… в доме нет покоя. Том холодно взглянул на него. — Глупость не зависит от крови. Она — в слепоте. Ваш отец испугался неизвестного. Предсказуемо. Жалко. — Он сделал паузу. — Но его страх — его крест. Ваша сила — здесь. В этом поезде. Тот, кто не видит этого… недостоин вашего внимания. И уж точно не ваших слез. Малкольм вдруг улыбнулся, маленькой, но искренней улыбкой. — Спасибо… э-э…? — Том Реддл. — Роберт Макгонагалл. А это Малкольм. — старший кивнул и, после мгновенной паузы, протянул руку. Жест был твердым, в нем читался вызов и зарождающееся уважение. Том медленно, оценивающе посмотрел на протянутую руку, затем в глаза Роберту. И, наконец, принял рукопожатие. Прозвучал второй гудок. Братья удалились, и Том повернулся к Джину. В его темных глазах плескалось нечто новое — удовлетворение от удачно расставленных сетей. Они нашли пустое купе, и Том мгновенно окутал его звенящей тишиной, отсекая суету коридоров. Здесь, в этом движущемся склепе, царили лишь они двое и гипнотический танец золотых и багряных вспышек за окном. Джин прильнул к стеклу, его белые, как лунная пыль, волосы отбрасывали серебристые блики. Его глаза, цвета самого чистого и хрупкого арктического льда, были широко распахнуты. — Том, а ты чего ждешь? — его голосок прозвучал тихо, задумчиво. Том не смотрел в окно. Он наблюдал за Джином, видя, как в тех ледяных глубинах отражается целая вселенная. — Всего... — ответил он так же тихо, и в этом одном слове звучала бездна обещаний. — И ничего. Лишь того, что будет с нами. Их уединение было прервано без предупреждения. Дверь распахнулась, впустив вихрь изящества и тревоги. В купе впорхнула девушка в идеально сидящей мантии, ее движения были отточенными и грациозными, как у пантеры. Два быстрых взмаха палочкой — и дверь захлопнулась на тайный замок, а стекло помутнело, скрыв их от посторонних глаз. Только тогда она обернулась. Ее черные волосы были убраны в строгую, но безупречную прическу, подчеркивая аристократические черты бледного, как мрамор, лица. Это была красота отточенного кинжала — опасная, ослепительная, смертельная. — Прошу прощения за это вторжение. — ее голос был низким, бархатным, звучащим как признание на траурной церемонии. — Мне необходимо было укрыться. Мой жених, к сожалению, забывает о границах дозволенного в своих… проявлениях любви. Она опустилась на сиденье напротив Джина не с усталым вздохом, а с почти бесшумным, утомленным скольжением. Её плавь заполнила пространство между ними, ароматом ночных фиалок, увядающих роз и старого пергамента. Джин смотрел на нее, завороженный и смущенный. Том же застыл, как изваяние, в его темных глазах вспыхнули алые искры ревнивой ярости. — Каллидора Блэк. — представилась она, и в имени слышался звон древней крови и стали. — Пятый курс, Слизерин. А вы, я вижу, только начинаете свой путь. — Ее пронзительный взгляд, цвета горького шоколада, скользнул по их простой одежде, оценивая. — Хогвартс… это лабиринт. Хотя на моем факультете порой слишком душно от самомнения и генеалогических древ. А вы… откуда? — Мы выросли среди магглов. — холодно отрезал Том, его пальцы сжались в кулаки. Но Каллидора уже не слушала. Ее взгляд утонул в лице Джина, в этих невероятных, ледяных глазах, в белизне его волос. Надменность с ее лица спала, сменившись внезапной, щемящей мукой узнавания. Она замерла, словно увидела призрак. — Твои глаза… — прошептала она, и ее рука в черной кружевной перчатке медленно, почти с благоговением, потянулась к его щеке. Перчатка едва коснулась его кожи — холодный шелк на теплом мраморе. — Они… они как две замерзшие снежинки… точь-в-точь как у него.. — Голос ее дрогнул, в нем послышался надлом. — Прости… ты… когда твой день рождения? Джин потупил взгляд, старая боль кольнула его в сердце. — Я… я не помню. — тихо признался он. — Это не ваше дело. — прогремел Том, вставая. Его тень накрыла их обоих, а голос звучал как обнаженный клинок. Слова Тома, казалось, обрушили последнюю плотину. По идеальным щекам Каллидоры, с которых исчезла вся маска, покатились две одинокие, беззвучные слезы. Они оставили на ее безупречной пудре мокрые дорожки, словно следы на снегу. Она не рыдала, она просто плакала, словно от давней, никогда не заживающей раны. — Простите. — выдохнула она, отводя взгляд. В ее движениях, когда она искала платок, была внезапная, несвойственная ей уязвимость. И в этой суматохе ее тонкая, изящная палочка из темного дерева будто случайно соскользнула с ее колен и исчезла в складках плаща Джина. Том видел это. Его острый взгляд уловил этот намеренный «несчастный случай». Он видел, как ее пальцы на мгновение сжали древко, прежде чем отпустить его. Он промолчал, мысль работала молниеносно. Внезапно дверь купе снова распахнулась. На пороге стояла ее сестра, Чарис, с лицом, высеченным из льда. — Калли! Хватит этой драмы! — ее голос был резким, без полутонов. И произошло превращение. Слезы исчезли. Печаль испарилась. Плечи расправились, подбородок взметнулся. Перед ними снова была Каллидора Блэк — надменная, неприступная наследница древнего рода. — Я сказала, подожди. — бросила она сестре, и в голосе снова зазвенела сталь. Чарис, бросив на мальчиков короткий, ничего не значащий взгляд, скрылась с гримасой недовольства. Щелчок замка, стихший за дверью, прозвучал как финальный аккорд странной симфонии. В купе воцарилась гулкая тишина, нарушаемая лишь мерным перестуком колес. Джин все еще сидел, замерший, его ледяные глаза были широко распахнуты. В этот момент дверь купе снова распахнулась, и в этот раз на пороге появилась пожилая волшебница с тележкой, полной сладостей. — Конфеты, шоколад, тыквенный сок? — проскрипела она. Каллидора, всё ещё со слезами на ресницах, неожиданно хмыкнула сквозь слёзы. Она быстро смахнула следы слабости и встала. — Мне, пожалуйста… — сказала она властно, указав на шоколадные конфеты — молочные с карамелью и белые с миндалём. — Она щедро заплатила, взяв две изящные коробочки. Чарис, появившаяся за спиной продавщицы, смотрела на сестру с откровенным изумлением. Каллидора, игнорируя её взгляд, повернулась к мальчикам и протянула им сладости — Джину молочный шоколад, Тому — белый. — В знак благодарности. За гостеприимство. — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Чарис, пойдём. Она резко развернулась и вышла, увлекая за собой сестру. Та, засыпала её многочисленными вопросами, но ответа от старшей сестры не последовало. Том смотрел на шоколад в своей руке, но его взгляд упал на Джина, который с детским восторгом разглядывал свою коробочку. — Она была… немного странной.— прошептал Джин. — Почему она плакала? В глазах Тома мелькнула тень собственничества. Ему не нравилось, что мысли Джина всё ещё были заняты ею. — Неважно. — отрезал он мягче. Он развернул свою коробочку. — Дай мне одну твою. Джин, послушный, открыл свою коробку и протянул Тому конфету. Том взял его за запястье и поднёс руку ко рту. Его губы, сухие и тёплые, на мгновение коснулись кончиков пальцев Джина, когда он взял конфету. Джин ахнул, и алая волна залила его щёки. Он уставился на свои пальцы, на которых осталось ощущение этого прикосновения. Том медленно прожевал конфету, не отрывая от Джина тёмного взгляда. На его губах играла лёгкая улыбка. — Сладко. — прошептал он. — Но не так сладко, как твоя улыбка, когда ты смотришь на звёзды. Джин был румяным до конца поездки. Он то и дело поглядывал на свои пальцы, будто пытаясь запечатлеть в памяти это ощущение. Том наблюдал за ним с довольным видом. Когда поезд уже стал замедлять ход, Том наклонился к самому уху Джина. Его дыхание коснулось кожи, вызывая мурашки. — Твои руки пахнут карамелью и волшебством. — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в стуке колёс. — Я запомню этот аромат навсегда. Джин вздрогнул и закрыл глаза, чувствуя, как его лицо снова заливает жар. В этом мимолётном прикосновении было что-то сокровенное. И он понял, что Том всегда будет находить способ напомнить ему, что именно он — его главное сокровище. В такой атмосфере они доехали до Хогвартса. Джин прильнул к холодному стеклу вагона, и сердце его сжалось от щемящего противоречия. Величественные башни Хогвартса, вырастающие из туманной дали, вызывали в душе болезненный восторг. Это было возвращение домой, которого он не просил, но которого бессознательно жаждал. Где-то там, в этих стенах, всё ещё витал эхо его прошлого — беззаботный смех Рона, умный взгляд Гермионы, отеческая улыбка Дамблдора. Призраки, которые теперь были лишь тенями, навсегда оставшимися по ту сторону жизни. Тоска по тому, что было, обрушилась на него тяжёлой, солёной волной. Он ловил себя на том, что ищет в толпе на перроне рыжие волосы Уизли или взъерошенную шевелюру Невилла. Но находил лишь надменные взгляды будущих Слизеринцев и холодную руку Тома в своей. Том. Его якорь. Его единственная опора в этом новом, чуждом море. Джин инстинктивно сжал его пальцы, ища в этом прикосновении спасения от нахлынувшего одиночества. Том был его щитом от насмешек, его мечом в надвигающихся битвах, его единственной знакомой константой в мире, который перевернулся с ног на голову. Он держался за него, как утопающий за соломинку, закрывая глаза на тёмный блеск в его глазах, на ту опасную силу, что исходила от него. Пока Том был с ним, Джин мог вынести всё. Том же в это время смотрел не на приближающийся замок. Он наблюдал за Джином. Он видел, как тот золотой свет отражался в его широких, сияющих глазах, превращая их в два магических озера. В этот миг величественный Хогвартс был для Тома не более чем прекрасной оправой для его единственного сокровища. И в его душе зажглась твердая решимость — он покорит этот замок лишь для того, чтобы преподнести его к ногам этого юноши с волосами лунной пыли и глазами из первого льда. Все — ради этого света. Всегда. Войдя в Главный зал, их охватило величественное безмолвие собора. Сводчатый потолок, копирующий ночное небо, был усыпан таинственными, мерцающими звездами. Тысячи парящих свечей отражались в испуганных и восхищенных глазах первокурсников, словно капли расплавленного золота. Среди моря лиц Джин сразу заметил знакомую платиновую голову Септимуса Малфоя. Тот, встретившись с ним взглядом, робко улыбнулся, но тут же потупился, почувствовав на себе ледяной, оценивающий взгляд Тома. Немного поодаль стояли братья Макгонагалл. Роберт кивнул Тому с неожиданным уважением, а чувствительный Малкольм, поймав его взгляд, неуверенно, но искренне поднял большой палец вверх. Жест был простым, но в этой атмосфере напряженного ожидания он значил больше, чем слова. Церемония началась. Один за другим первокурсники подходили к табурету. За столом Слизерина Джин сразу узнал Каллидору Блэк. Она сидела в центре шумной группы аристократов, ее лицо было маской вежливой скуки. Взглянув на её уставшее лицо, он понял как необходима ей была тишина их купе. Их взгляды встретились, и она, заметив его, едва заметно, только для него одного, подмигнула, словно делясь тайной. Роберт Макгонагалл отправился в Гриффиндор. Малкольм к своему удивлению оказался там же. Септимус Малфой, едва шляпа коснулась его головы, был отправлен в Слизерин. Затем настала очередь Тома. Он прошел к табурету с королевским спокойствием. Шляпа едва коснулась его идеально гладких черных волос, как ее прорезь громко и четко выкрикнула: «СЛИЗЕРИН!» Со стороны стола чистокровных пронеслось недовольное шипение. Том же, абсолютно невозмутимый, спустился с возвышения. Его взгляд искал лишь одного человека — Джина. И вот настал его черед. Сердце Джина бешено колотилось. Шляпа опустилась на его белые волосы, закрыв глаза. -»О-о-о… Интересно. Очень интересно. Храброе сердце, верное до безумия. Но ум… острый, жаждущий знаний. И тьма… о, какая древняя тьма тебя коснулась… И любовь… сильнее страха…» В Зале стояла напряженная тишина. Прошла минута, другая. Шепот нарастал. — «Сложный выбор. Гриффиндор уже был тебе домом, но похоже истинного счастья ты там не обрёл... Пуффендуй — мог бы дать тебе верных друзей, Когтевран — мудрость… Но есть в тебе и жажда доказать свою силу, желание принадлежать одному единственному … Так уж и быть… лучше всего тебе подойдет… СЛИЗЕРИН!» Гул стал громче. Со стола змеи раздались возмущенные выкрики. Том, услышав вердикт, позволил себе едва заметную, торжествующую улыбку. Джин, дрожа, подошел к столу и опустился на скамью рядом с Томом. — Они будут меня ненавидеть. — прошептал он. Том положил свою ладонь поверх его руки, и его прикосновение было твердым и обнадеживающим. — Никто не посмеет тебя тронуть. Пока я дышу, ты под самой мощной защитой в этом замке. Моей. Последними на распределении были двойняшки с волосами цвета летнего восхода солнца и большими, ярко-синими глазами. Обоих без колебаний отправили в Слизерин. Они не были просто красивы — они были эффектны. Их аура лёгкого, холодного превосходства и неземной грации заставляла студентов за столом Слизерина выпрямляться и бросать на них украдкой взгляды. Сиэль, с его пронзительными голубыми глазами и идеально уложенными светлыми волосами, изучал зал с видом скучающего аристократа, взирающего на провинциальное общество. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по новым однокурсникам и… задержался на двух фигурах. На Томе Реддле. Тот не пялился на них, как остальные. Он сидел с идеально прямой спиной, его тёмные глаза, полные бездонного, хищного любопытства, уже изучали их, взвешивали, оценивали. В нём не было ни капли подобострастия, лишь тихая, уверенная сила, исходившая из самого нутра. — «Intéressant…» — мелькнуло в голове Сиэля. Здесь был не просто ещё один слизеринец. Здесь был тот, кто рождён повелевать. А затем взгляд Сиэля перешёл на Джина, сидевшего рядом с Томом. Контраст был поразительным. Если Том был воплощённой тенью, то Джин казался светящейся жемчужиной, случайно закатившейся в тёмный угол. Его светлые волосы и ясные, нервные глаза выглядели чужеродно среди изумрудных и серебряных цветов. Но самое интересное — это то, как он смотрел на Тома. Не снизу вверх, а… сбоку. Как единственная опора в чужом и пугающем мире. — «Ещё более intéressant…» Селин, чья красота была мягче, но не менее ослепительной, заметила интерес брата. Её взгляд последовал за его взглядом и тут же утонул в образе Джина. В его позе читалась лёгкая неуверенность, но не слабость, а хрупкость. Что-то в нём вызвало у неё мгновенный, почти материнский инстинкт защитить. Он казался таким… беззащитным в этой суровой, амбициозной среде. Сиэль, не меняя выражения лица, слегка склонил голову в сторону Тома — едва уловимый, почти имперский жест признания равного. Том ответил тем же — лёгким кивком, его губы тронула тень улыбки, в которой не было ни тепла, ни дружелюбия, лишь понимание игры. Они подошли к столу с врожденной грацией. Сиэль, его взгляд был пронзительным и любопытным, сразу же обратился к Джину: — Откуда ты? Твои волосы… они словно сотканы из лунного сияния. Селин, более сдержанная, но не менее любопытная, мягко его одернула: — Сиэль, s'il te plaît, манеры. — И повернулась к ним, и ее улыбка была подобна тихому колокольчику: — Меня зовут Селин, а это мой брат Сиэль Делакур. Для нас честь учиться с вами. Джин вздрогнул, услышав знакомую фамилию, отголосок из другой жизни. Сиэль же, не в силах сдержать восторг, прошептал, глядя на Джина: — Il est magnifique… Позже, когда речь Диппета закончилась и начался пир, Джин, под ободряющим взглядом Тома, незаметно подошел к Каллидоре. — Мисс Блэк, кажется, это ваше. — тихо сказал он, протягивая ей ее палочку. Каллидора взяла ее с изящной улыбкой. — Благодарю. Я ценю твою честность. Добро пожаловать в Змеиное логово, Джин. — Ее взгляд скользнул за его спину, где стоял неусыпный стражем Том. — Обещаю, скучно не будет. Она отвернулась, и Джин вернулся к Тому. Они обменялись взглядами, полными понимания. Хогвартс, темный, величественный и полный тайн, раскинулся перед ними. Их путь только начинался. Хогвартс встретил их холодным величием многовековых камней. Сводчатые потолки подземелий Слизерина были низкими, словно приглашали к тайным шепотам, а из окон открывался вид на тёмные воды озера, где призрачные силуэты гигантских кальмаров мелькали в зеленоватой мгле. Церемония распределения по комнатам напоминала древний ритуал. Первокурсники столпились в общей гостиной, где каминный огонь отбрасывал тревожные тени на стены, украшенные гобеленами с изображениями великих змееустов прошлого. И тогда из глубины коридора появилась она. Каллидора Блэк шла с безупречной осанкой, её мантия струилась за ней как крылья ночной птицы. На её груди серебряная змеиная брошь сверкала холодным светом, а на мантии красовалась та самая значок старосты, что они видели в поезде. — Добро пожаловать в змеиное логово. — её голос, низкий и бархатный, заполнил пространство, заставляя даже самых болтливых замолкнуть. — Я — Каллидора Блэк, ваша староста. Те, кто нарушат правила, будут иметь дело со мной. Её взгляд скользнул по Тому и Джину, задержавшись на мгновение дольше, чем на остальных. В нём не было и намёка на ту уязвимость, что они видели в поезде — только сталь и уверенность. Том почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжались. Эта перемена была поразительна. Хрупкая, плачущая девушка превратилась в идеального командира — холодного, расчетливого, неуязвимого. — В комнаты распределяются по двое. — продолжала Каллидора, её палочка описала в воздухе сложную дугу, и из её кончика вырвался серебристый туман, который принялся обвиваться вокруг пар студентов. — Судьба сама решит, кто будет делить с вами не только комнату, но и тайны. Туман приблизился к Тому и Джину, обвил их, словно живой, а затем ринулся к каменной стене, где проступили два имени: «Том Реддл» и «Джин». Уголки губ Каллидоры дрогнули в едва заметной улыбке. — Кажется, судьба благоволит некоторым больше, чем другим. — произнесла она, и в её голосе прозвучал лёгкий намёк на что-то, что знала только она. Сиэль Делакур оказался с другим мальчиком — младшим Эйвери, который смотрел на него с нескрываемым любопытством. Селин же отвели в комнату с тихой девочкой-первокурсницей. Когда толпа стала расходиться, Каллидора жестом остановила Тома и Джина. — Ваша комната в самом конце коридора. — сказала она тихо. — Вид на озеро. Надеюсь, вам понравится. И… — она сделала паузу, её взгляд стал пристальным, — помните, стены здесь имеют уши. А змеи любят шептать. Она развернулась и ушла, оставив их в полной тишине, нарушаемой лишь мерным плеском воды за стенами. Их комната оказалась просторнее, чем они ожидали. Две кровати с тёмно-зелёными балдахинами, два рабочих стола у окна, сквозь которое виднелось таинственное мерцание подводного мира. Воздух пахл старым пергаментом, свечным воском и чем-то ещё — магией, вековой и могущественной. Том подошёл к окну и провёл рукой по холодному стеклу. — Интересно. — прошептал он, глядя на проплывающую мимо гигантскую тень, — Она играет с нами. Или проверяет. Джин молча распаковывал вещи. Его пальцы дрожали, когда он доставал тот самый дневник с гравировкой «Марволо Грин-де-Вальд». — Может, она просто… одинока. — предположил он неуверенно. Том обернулся. Его тёмные глаза блестели в полумраке. — Одинокие не становятся старостами Слизерина, Джин. Одинокие прячутся. А она — показывает себя. Это стратегия. Он подошёл ближе и взял дневник из рук Джина. — Но неважно. У нас есть своя игра. И мы будем играть в неё лучше всех. Где-то вдалеке прозвучал серебристый звон колокольчика — сигнал отбоя. Двери комнат закрылись сами собой, и в коридорах воцарилась тишина, нарушаемая лишь шепотом воды и тайнами, что витали в воздухе древнего замка. Том и Джин лежали в своих кроватях, разделенные лишь полосой лунного света, падающего из окна. И оба знали — их настоящее обучение только началось. И проходить оно будет не только на уроках, но и здесь, в тенистых коридорах Слизерина, под пристальным взглядом девушки со двойным дном и сердцем, полным загадок.