Ты мой, и только мой.

Свет в подземелье Слизерина был иным. Он не освещал — он обнажал. Зеленоватые отсветы от черных вод озера ползли по стенам, как ядовитые лианы, выхватывая из мрака то резной герб, то змеиный лик на гобелене. Воздух был густым и спертым, пахнущим влажным камнем, воском от свечей и холодной, безжалостной амбицией. Джин проснулся от ощущения, что на его груди лежит плита. Давящая тишина была громче любого шума. Том уже не спал. Он сидел у окна, вглядываясь в подводный мир, где мелькали призрачные тени гигантских существ. Его профиль был резок и прекрасен, как у погребального ангела. — Они смотрят. — беззвучно произнес Том, не оборачиваясь. — И ждут, кто осмелится сделать первый шаг в темноту. Путь в Большой зал стал первым испытанием. Коридоры Слизерина были лабиринтом, где каждую тень сторожило чье-то высокомерие. Старшекурсник с маслянистой улыбкой и пустыми глазами — старший Эйвери — нарочито грубо толкнул Джина плечом. — Приютской пылью провонял весь коридор. — прошипел он, и его свита тихо захихикала. Джин замер, кровь ударила в виски. Но прежде чем он успел сделать вдох, Том уже был между ними. Он не сказал ни слова. Он просто взглянул. Его глаза, черные и бездонные, вобрали в себя весь скудный свет и не отдали ничего взамен. В них не было гнева — лишь холодное, безразличное любопытство, словно он изучал редкий, мерзкий вид насекомого. Улыбка Эйвери сползла с лица, сменившись на мгновение животным страхом. Он отступил, пробормотав проклятие, и его стая расступилась перед ними, как море перед клинком. Завтрак был тихой битвой за место под солнцем, которого здесь никогда не видели. Во главе стола, в лучах зловещего изумрудного сияния, восседала Каллидора Блэк. Ее мантия струилась по камню, как застывшая ночь. Она была не старостой — она была жрицей в храме самой себя, а ее свита из чистокровных аристократов — придворными, жаждущими крох с ее стола. Сиэль Делакур уже вписался в их круг, его французские фразы звучали как шипение змеи — изящно и опасно. Он ловил каждое слово, взвешивал, оценивал, и его голубые глаза метались между Томом и Каллидорой, высчитывая шанс показать себя одному из них. Селин стала тихим ангелом-хранителем Джина. Она пододвинула к нему вазу с фруктами, ее прикосновение к его руке было легким, как падение пера. — Не смотри им в глаза. — прошептала она, и ее голос был единственным теплым звуком в этом склепе. — Они ждут страха. Покажи им лед. Лед — наша вторая кожа. Том не участвовал в беседе. Он наблюдал. Впитывал иерархию, раскладывал души окружающих на составные части, как труп на столе патологоанатома. Он уже видел карту этого подземного царства и отмечал на ней точки для будущих побед. Уроки стали полем битвы, где он один выходил победителем. Слизнорт, захлебываясь от восторга, демонстрировал идеальное зелье Тома классу. — Феноменально! Ни единой погрешности! — Его взгляд блестел жаждой примазаться к будущей славе. Том принимал похвалу как дань, без тени смущения. Его взгляд скользнул по Джину, который изо всех сил старался не отставать, и его длинные пальцы легли поверх руки Джина, поправляя движение. Жест был одновременно помощью и меткой: «Моё». Но настоящая дуэль ждала его в классе трансфигурации. Дамблдор парил между партами, его блеклые рыжие волосы казались погасшим огнём в зеленоватом свете подземелья. Он задал простое задание — превратить спичку в иглу. Том выполнил его одним изящным взмахом. Игла получилась острой, холодной, безупречной. — Исключительно точная работа, Мистер Реддл. — голос Дамблдора был мягок, но его голубые глаза, казалось, видели насквозь стены, чары и саму душу. — Слишком точная для первого раза. Ваша одаренность… пугает. Том встретил его взгляд. Воздух между ними сгустился, зарядился молчаливым вызовом. — Некоторые вещи не нужно учить, Профессор. — ответил Том, и его голос был гладким, как камень на берегу озера. — Они просто… есть. Это была не похвала. Это был диагноз. И вызов. Вечером Каллидора собрала первокурсников в гостиной. Огонь в камине плясал зловещими тенями на ее безупречном лице. — Вас ненавидят. — начала она без предисловий, и ее бархатный голос резал кожу, как лезвие, завернутое в шелк. — Потому что вы — избранные. Ваша сила — в единстве. Предатель своего логова — труп, который даже вороны побрезгуют брать. Она предложила им доказать свою ценность. Один хвастался связями, другой — ябедничал на соседа. Когда очередь дошла до Тома, все затихли. Он сделал шаг вперед, и зеленый свет будто впитался в его кожу, делая его бледное лицо маской из слоновой кости. — Я здесь, чтобы научиться пользоваться своей силой. — произнес он тихо, но так, что каждое слово отдавалось эхом в костях. — И я ни перед чем не остановлюсь. В гробовой тишине, последовавшей за его словами, лишь потрескивание огня казалось неуместно громким. Каллидора смотрела на него без улыбки, но с новым, хищным интересом. Она увидела не щенка. Она увидела волчонка с глазами старой, голодной гончей. Ночью, когда дверь их комнаты замкнулась, отсекая внешний мир, Джин сжался под одеялом. — Я не справлюсь, Том. Они все ненавидят меня. Том подошел к его кровати и встал над ним, его фигура заслоняла мерцающий свет озера. — Они не ненавидят тебя. Они боятся. Они чувствуют, что ты не от мира сего. И они правы. — Он наклонился, и его дыхание было теплым на лице Джина. — Ты — мое отражение во тьме. Моя самая ценная тайна. И я превращу их страх в преклонение. Я сотру их в пыль, если они посмеют поднять на тебя взгляд. Спи. Твои кошмары принадлежат мне. Я приручу их всех. Джин закрыл глаза, сжимая в руке край мантии Тома. Это был его якорь. Его обет. Его единственный свет в этом изумрудном аду. А за стенами, в черной воде, плыли безмолвные тени, и стены шептали древние секреты. Игра только начиналась. А Слизерин был идеальной доской для самой мрачной из партий. Стоило ему провалиться в царство Морфея, как на него словно лавиной накатились воспоминания последовавшие после слов старосты. Тишина в общей гостиной Слизерина после речи Каллидоры была оглушительной. Она висела в воздухе тяжелым, бархатным пологом, давящим на уши. Джин сидел, сжимая в коленях руки, стараясь дышать тише, быть незаметнее. Зеленоватый свет от озера рисовал на стенах тревожные узоры, и каждый из них казался ему чужим, враждебным. Восемнадцать лет. Восемнадцать лет он просыпался под теплыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь багряные пологи кроватей в Гриффиндоре. Его будил не мертвый свет из-под воды, а шумные толчки Рона, спор о последнем матче по квиддичу, запах жареного бекона, доносившийся снизу. Там был шум. Там была жизнь. Там были друзья, которые толкались с ним плечом, смеялись громко, не боясь показаться слабыми. Где-то там, за этими каменными стенами, они сейчас сидели все вместе, и Гермиона, наверное, в который раз доказывала что-то, тыча пальцем в книгу, а Гарри… Гарри. Сердце сжалось от острой, физической боли. Он зажмурился, отгоняя образ зеленых глаз, полных упрямства и доброты. Этого больше не было. Не будет. Он был здесь. В подземелье. В мире, где каждый взгляд — оценка, каждое слово — клинок, а улыбка — маска, скрывающая укус. — Почему я здесь? — билось в висках отчаянной, детской мыслью. — Я не для этого. Я не для интриг и не для этой… ледяной жестокости. Я слаб. Я должен был быть в Пуффендуе, где ценят верность. Или… или остаться там, где был счастлив. Его взгляд упал на Тома. Тот сидел неподвижно, его поза была воплощением спокойной силы, его темные глаза, казалось, впитывали весь этот мрак и преломляли его в собственную, неоспоримую власть. При виде его Джина обдавало волной противоречивых чувств. Том был его скалой. Его единственной защитой в этом море акул. Без его ледяного взгляда, без его властной руки на своем плече, Джин чувствовал, что его просто разорвут на части. Он цеплялся за него, как тонущий за обломок корабля в бушующем океане. Но этот обломок был острым и холодным. Владение Тома одновременно пугало и пленяло. Оно было тяжелым, как цепи, но в его надежности была странная, извращенная безопасность. — Я ни перед чем не остановлюсь.— сказал он. И Джин знал, что это правда. Том сожжет весь мир дотла, если это потребуется, чтобы защитить то, что он считает своим. И он, Джин, был этим «своим». Мысль заставляла кровь стынуть в жилах и одновременно согревала изнутри жутким, запретным теплом. А вокруг — чужие лица. Каллидора с ее двойной игрой, то плачущей перед ним, то холодной, как эфес кинжала, королевой. — Каковы ее истинные намерения? Кого она в нём видит? Того, кто вызывает у неё грустные воспоминания? Или просто пешку в своей странной игре? Сиэль и Селин. Близнецы, будто пришедшие из другой сказки — изящной, но не менее страшной. Они помогали. Селин была доброй, ее забота была единственным светлым пятном. Но в их помощи была дистанция. Они были как коллекционеры, наблюдающие за редкими насекомыми под стеклом — с интересом, даже с восхищением, но без настоящей привязанности. Они сохраняли дистанцию, потому что их статус, их кровь не позволяли им приблизиться слишком сильно. Он пытался учиться, впитывать знания, но все здесь было иным. На Гриффиндоре магия была приключением, вспышкой света, смелым заклинанием, брошенным с криком «За Дамблдора!». Здесь магия была тихой, ползучей, как яд. Она была в умении плести интриги, в искусстве незаметного проклятия, в холодной, расчетливой силе, сокрушающей противника не грубой мощью, а точным ударом в спину. Он отставал. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Его руки дрожали на зельеварении, его заклинания не имели того стального, безжалостного стержня, который был у других слизеринцев. Он был мягким, и в этом мире мягкость приравнивалась к слабости. А слабость здесь выжигали каленым железом. И над всем этим висело тяжелое, необъяснимое предчувствие. Оно сжимало ему горло по ночам, когда в кромешной тишине подземелья слышался лишь мерный плеск воды за стеклом. Грядет что-то. Что-то огромное, темное и неотвратимое. Буря, которую затеял Том. Игра, в которую втянула его Каллидора. Что-то, что сметет его хрупкий, выстроенный из страха и зависимости мирок. Он не знал, что это. Но он чувствовал это кожей — зудящее, навязчивое ощущение надвигающейся беды. И единственное, что ему оставалось, — это еще крепче вцепиться в руку Тома и надеяться, что его личный повелитель тьмы сможет уберечь его от той бури, которую сам же и вызвал. Наступил следующий, не менее тяжёлый день для юного волшебника. Пар от неудачно сваренного зелья горькой пеленой осел на ресницах. Запах горелого перья и растоптанной мандрагоры въелся в одежду, словно клеймо позора. Профессор Слизнорт, морщась, вывел в его пергаменте щедрую, жалостливую «Удовлетворительно», но в его глазах читалось разочарование. Для Слизерина «Приемлемо» было равносильно провалу. Этот взгляд добил Джина окончательно. Он чувствовал себя пустым, выпотрошенным, ни на что не годным куском плоти. Том молча собрал его вещи, его пальцы легки и эффективны. Всю дорогу до подземелья он объяснял допущенные ошибки, его голос был ровным, без упрека, полным холодной, безразличной логики. И от этого становилось еще больнее. — Я… я хочу побыть один. — выдохнул Джин, останавливаясь у двери в их общую комнату. Голос его дрожал. Том замер. Его темные глаза сузились на долю секунды, сканируя лицо Джина. Он видел трещину, надлом. Но вместо того чтобы давить, он лишь кивнул. — Как пожелаешь. Но помни — я рядом. Позови, и я приду. Дверь закрылась, оставив Джина одного в изумрудном полумраке. Он не пошел внутрь. Он развернулся и почти побежал прочь, из подземелья, наверх, к воздуху и свету, которых ему так не хватало. — Бежать. Бежать отсюда. — раздавалось у него в висках. Ноги сами понесли его прочь от замка, к опушке Запретного леса, к мелкому ручью, журчавшему в камнях. Он рухнул на большой, покрытый мхом валун и уставился на воду. Она была темной, почти черной, и бежала куда-то без оглядки, свободная и никому не принадлежащая. Мысли кружились в голове, болезненные и безнадежные. — Сменить факультет. Попроситься обратно в Гриффиндор. К Дамблдору. Сказать, что это ошибка. Но он тут же представил себе лица Рона и Гермионы. Их недоумение, их жалость. — «Гарри, с тобой все в порядке? Ты что, спятил?» Он уже не был их Гарри. Он был Джином, призраком с белыми волосами и глазами, в которых таилась чужая тоска. Возвращаться было некуда. — А если бы… если бы я проснулся утром в своей кровати в башне?Сердце сжалось от щемящей, сладкой боли. Он бы все им рассказал. О Томе. О его темном обаянии, о его властной заботе, о том, как его взгляд может быть одновременно ледяным и обжигающим. Он бы попытался объяснить необъяснимое — как можно бояться того, без кого уже не мыслишь жизни. Как можно тосковать по дому, который больше не твой, и в то же время не желать возвращаться, потому что там нет его. Он признался себе в этом тихо, словно совершая предательство: — «Я не хочу возвращаться. Я люблю его. И без него мне нет жизни». Это была правда, горькая и всепоглощающая, как яд. Он не знал, сколько часов просидел так, глядя, как вода уносит его слезы. Солнце уже клонилось к вершинам деревьев, когда его отчаяние прервал тихий, неуверенный голос. — Простите… я не хочу мешать. Можно я тут посижу? Джин вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стояла девушка. Худая, почти тщедушная, в мантии, которая висела на ней мешком. В руках она сжимала потрепанный альбом и коробку с карандашами. Ее лицо было бледным, испуганным, а огромные серые глаза смотрели с тихой мольбой. — Да… конечно. — прохрипел Джин, отодвигаясь. Она уселась на край камня, прижав альбом к груди, и уткнулась в него взглядом. Наступила неловкая тишина, нарушаемая лишь журчанием воды. Девушка украдкой поглядывала на Джина, потом робко открыла альбом и принялась что-то быстро рисовать угольным карандашом. Джин наблюдал за ней краем глаза. Ее движения были резкими, нервными, но на бумаге рождалось нечто удивительное. Она рисовала не замок, не людей. Она рисовала тени деревьев, причудливые переплетения корней, узоры на воде — мир, увиденный будто сквозь слезу, грустный и прекрасный в своей хрупкости. — Это… это очень красиво. — не удержался он, и его собственный голос показался ему сиплым от долгого молчания. Девушка вздрогнула и чуть не выронила альбом. На ее щеки выступил румянец. — О… спасибо. Это… ерунда. Оно никому не нужно. — Почему? — искренне удивился Джин. — В моей семье… это не ценится.— она горько улыбнулась, и ее лицо на мгновение стало старше. — Здесь ценят силу. Древность рода. Власть. А не… это. — Она ткнула карандашом в рисунок с таким презрением, будто это было нечто мерзкое. — Меня зовут Джин. — перебивая её произнёс он. Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло удивление, будто он сказал нечто невероятное. — Цедрелла… — выдохнула она. — Цедрелла Блэк. Джин отшатнулся, будто его ошпарили. — Блэк? Но вы… вы не похожи на… — На Каллидору? — она закончила за него, и ее улыбка стала еще печальнее. — Нет. Не похожа. Я… неудачная копия. Она снова уткнулась в рисунок, но ее пальцы дрожали. Джин видел, как по ее щеке скатывается одна одинокая слеза, оставляя мокрый след на угольной пыли. Что-то в нем дрогнуло — боль узнала свою боль. — Что случилось? — тихо спросил он. Цедрелла не сразу ответила. Она смотрела на воду, словно ища в ней силы. — Мама… она спит. Или скорее находится в долгой коме. Уже давно. С тех пор как… как пропал наш младший брат. Лиам. Отец… отец ищет его. Все эти годы. Перерыл все, что только возможно. Каллидора помогает ему. Чарис тоже, но… — ее голос сорвался. — С каждым днем надежды все меньше. Они становятся жестче. Холоднее. А я… я ничем не могу помочь. Я только и могу, что рисовать свои глупости, пока моя семья разваливается на части. Она разрыдалась тихо, по-детски, всхлипывая и вытирая лицо испачканными в угле руками. Джин растерялся. Он машинально протянул руку и коснулся ее плеча. — Мне жаль. — прошептал он, и это были единственные слова, которые пришли ему на ум. Цедрелла подняла на него заплаканные глаза. Она смотрела на его белые волосы, на его лицо, искаженное сочувствием, на его светлые, полные неподдельной боли глаза. — Знаешь… — ее голос был прерывистым. — Ты… ты смотришь на меня так, как смотрел бы он. Лиам. У него тоже были добрые глаза. И он… он тоже всегда всех утешал. Утешал своим милым смехом, своей самой красивой на свете улыбкой… Она замолчала, снова уставившись на него с каким-то новым, щемящим интересом, смесью надежды и безумия. — Ты… ты вполне мог бы быть им.— выдохнула она, и в ее словах была не просьба, а отчаянная, сумасшедшая мольба. — Ты вполне мог бы быть моим младшим братом. Вода продолжала течь. Где-то в лесу прокричала птица. Джин сидел, не в силах пошевелиться, с рукой на плече плачущей девушки, которая искала в нем призрак своего пропавшего брата. И он чувствовал, как еще одна нить — странная, болезненная и необъяснимая — протянулась к нему в этом паутине лжи, скорби и темных семейных тайн, опутавших Хогвартс. И чувство надвигающейся бури стало еще острее. Тишину у ручья нарушали лишь их тихие голоса, сплетавшиеся с шепотом воды. Слова текли легко, как будто они знали друг друга сто лет. Джин рассказывал о своем страхе не соответствовать, о давящей тяжести Слизерина, о том, как он чувствует себя чужим в собственной шкуре. Цедрелла кивала, ее серые глаза отражали его боль как свое зеркало. — Они хотят, чтобы я была как Калли. — прошептала она, ломая в пальцах угольный стержень. — Холодной. Расчетливой. А я… я вижу красоту в трещинах на старых камнях, а не в генеалогических древах. Я слышу музыку в дожде, а не в звоне золотых галеонов. Она замолчала, сгорбившись, и затем слова сорвались с ее губ сами, тихо и испуганно, словно признание в преступлении: — А еще я… я люблю смотреть, как он хмурится над книгами в библиотеке. Септимус Уизли. Моё рыжее чудо из Когтеврана. Она произнесла это имя как заклинание, полное запретной нежности. Джин вздрогнул. Уизли. Фамилия, которая в другом мире вызывала у него чувство дома и тепла. — Они… твоя семья… — начал он осторожно. — Презирают предателей крови. — закончила она горько. — Знаю. Мы никогда не будем вместе. Это… как любить звезду. Видишь ее свет, но знаешь, что никогда до нее не дотронешься. Они сидели молча, объединенные общим горем — один от того, что потерял свой дом, другая — от того, что никогда не сможет его обрести в том виде, в каком хотела. Сумерки давно сменились настоящей ночью, когда из-за деревьев появилась высокая, знакомая фигура. Он вышел из мрака бесшумно, как сама тень. Том. Его лицо в лунном свете было бледной маской, а глаза — двумя угольками, пылающими в темноте. Он не смотрел на Цедреллу. Его взгляд был прикован к Джину. — Пора домой. — произнес он. Его голос был тихим, ровным, но в нем вибрировала стальная струна, не терпящая возражений. Джин вздрогнул и поднялся, машинально отряхивая мантию. Он почувствовал внезапный укол вины, будто его поймали на чем-то запретном. — Я… прости, Том. Я потерял счет времени. Том не ответил. Он просто протянул руку, и его пальцы сомкнулись вокруг запястья Джина с уверенностью владельца, забирающего свою собственность. Его прикосновение было осторожным и холодным. Цедрелла наблюдала за ними, широко раскрыв глаза. Она видела, как напряглось тело Джина, но не от страха, а от… признания. Как его плечи опустились, словно с них сняли невыносимую тяжесть одиночества. И как в его глазах, когда он посмотрел на Тома, вспыхнула такая чистая, безоговорочная преданность, что у нее перехватило дыхание. Это не было рабством. Это была любовь. Страшная, всепоглощающая, может быть, даже грешная, но абсолютно искренняя. Том вел его, а Джин шел за ним без колебаний, как планета, находящая покой на орбите своей звезды, пусть даже и черной. И ей, Цедрелле Блэк, девушке, выросшей в мире лжи, интриг и условностей, вдруг дико, до боли в груди, захотелось чего-то подобного. Чтобы кто-то смотрел на нее так, как Том смотрел на Джина. Чтобы кто-то вел её сквозь тьму с такой уверенностью. Они скрылись в темноте, их силуэты слились в один. Цедрелла осталась сидеть на камне, обняв свои колени. Где-то глубоко внутри, в том месте, где еще теплилась надежда, родилась новая, безумная мысль. — Если бы… если бы Лиам вернулся. И если бы он полюбил кого-то, кого наш дом счел бы недостойным… магглорожденного, полукровку… Она посмотрела в темноту, куда ушли те двое. — …Я бы поддержала его. Вопреки всем. Вопреки отцу, Каллидоре, всему нашему проклятому роду. Потому что то, что было между ними… это и есть настоящая магия. Сильнее любой крови. Она не знала, осуществима ли ее мечта. Но впервые за долгое время в ее сердце, вместо привычной горечи, затеплился маленький, неуверенный огонек. Огонек, нарисованный не углем, а выстраданный самой жизнью.