Ты мой, и только мой.

Небо над Хогвартсом было цвета свинцовой печати, а лужайка для полётов — усыпанным поблёкшей, инеем тронутой травой полигоном для юных надежд и страхов. Воздух вибрировал от сдавленного ужаса и амбиций, смешавшихся в ядовитый коктейль. Мадам Хуч пронзительным свистком взрезала спёртую тишину, и урок начался. Сиэль Делакур, истинный сын Франции, взмыл ввысь с унаследованной веками грацией, его метла послушно пела в такт каждому движению. Но его изящный полёт был нарушен грубым зрелищем: Роберт Макгонагалл из Гриффиндора, румяный полукровка, учился маневрировать с топорной непосредственностью, рождаемой за обеденным столом Британии. Сиэль, зависнув в воздухе с лёгкой брезгливостью, изрёк обращаясь к нему, голосом, холодным, как сталь: —Mon ami, не пытайтесь объять необъятное. Небо — не свинарник, чтобы метаться в нём с таким… плебейским рвением. Роберт, вспыхнув, парировал с присущей ему язвительной прямотой: —Уж лучше плебейское рвение, чем снобистская неподвижность, Делакур. Будто фарфоровая кукла на палочке. И в тот миг, на мгновение, Джину показалось, будто между ними промелькнула искра — не гневная, а какая-то иная, колкая и понимающая, будто оба они, столь разные, играли в одну и ту же сложную игру. А затем взгляд Джина выхватил другое. Каллидора Блэк, холодная и неумолимая, как сама судьба, едва заметным движением пальца подменила ученическую метлу Тома. На её месте возник древний «Громовержец», его древко покрывали трещины, словно шрамы, а аура вилась вокруг тёмным, непокорным маревом. Это было испытание, подстроенное в надежде увидеть падение. Том принял вызов. Его пальцы сомкнулись на древесине не с робостью, а с властной уверенностью. Он не кричал. Он выдохнул одно слово, тихое и чёткое, как заклинание неминуемой гибели: —Вверх. Метла взревела. Не просто рванулась — она взорвалась в его руках, с рёвом сорвавшегося с цепи зверя, и понесла его вверх с чудовищной скоростью, разрывая воздух в клочья. Внизу прокатилась волна единого, захлёбывающегося ужаса. Джин замер, чувствуя, как лёд пронзает его грудь, а сердце, когда-то принадлежавшее бесстрашному Гриффиндорцу, замирает, готовое разорваться. В нём кольнуло острое, почти физическое желание — рвануться вслед, ощутить под собой упругость дерева, свист ветра. Но это желание было чужим, призрачным. Нынешнее сердце Джина, мрачное сердце змеи, стучало иначе — оно жаждало не ветра, а твёрдой руки на своём поводке. Высоко в небе Том совершил акт абсолютного насилия — насилия чистой, нечеловеческой воли над дикой магией. И он победил. Его приземление было бесшумным, словно падение ночи. Лишь глаза… в них плескалась бездна, готовая поглотить всё. И Джин сорвался с места. Забыв обо всём, он врезался в Тома, вжался лицом в его шею, вдыхая запах озона, зимнего ветра и нечто металлическое — запах самой силы. Том не оттолкнул его. Одной рукой он всё ещё сжимал покорённую метлу, другой прижал Джина к себе, почти вдавил в себя. И поднял взгляд. Его глаза, внезапно вспыхнувшие алым, как расплавленное железо, медленно обвели толпу, обещая боль тому, кто посмеет прикоснуться к его собственности. С того дня странная тень легла на Джина. И её заметили. Сестры Блэк, три тёмные грации Слизерина, обратили на него свой взор, исполненный холодного, необъяснимого интереса. За завтраком Чарис, не глядя, бесшумно пододвинула ему тарелку с идеально очищенным апельсином. Её жених, Каспер Крауч, замер, его аскетичное лицо исказила гримаса немого вопроса. Каллидора, восседая как королева, протянула Джину свой собственный, изысканно расшитый носовой платок, когда он поперхнулся. Арфанг Лонгботтом, её жених, лишь растерянно почесал затылок, наблюдая, как его невеста милует какого-то бледного призрака. Цедрелла, робкая тень, и вовсе сунула ему в руки банку мази от ожогов, прошептав что-то о крапивном чертополохе, и тут же сгинула, пылая румянцем. Септимус Уизли, её жених, сделал вид, что у него начался приступ кашля. Вскоре трое женихов, сбитые с толку, приблизились к Тому в коридоре. — Реддл. — начал Каспер, его голос был лишён обычной скуки, — Что сие означает? Эта… опека? — Они словно пчёлы вокруг нового, неопознанного цветка. — добавил Арфанг, беспомощно разводя руками. Том выслушал их,его лицо было непроницаемой маской. Затем он изрёк с лёгкой, леденящей усмешкой: — Их странная забота не нужна моему Джину. Она излишня. И вечером, во время ужина, он подтвердил это действием. Подойдя к столу Слизерина, Том без единого слова взял Джина за локоть — властно, неоспоримо — и увёл его из Зала, увёл в их подземелье, в их общую комнату, что пахла старыми книгами, мятой и холодной сталью. Возвращение в подземелье было похоже на погружение в забальзамированную темноту. Воздух, густой и спёртый, обволакивал их, как саван. Том остановился посреди комнаты, и тишина зазвучала громче любого крика. — С чего вдруг сёстры Блэк стали проявлять к тебе такую… лояльность? — его голос был низким, словно скрежет камня по камню. — Понятия не имею. — искренне ответил Джин, отводя взгляд. — Мне это внимание непривычно и… чужеродно. Он замолчал, а затем добавил, сам удивляясь своим словам: —Если бы эти жесты исходили от тебя… мне было бы куда приятнее. Ты мне ближе всех. Здесь… и повсюду. Том замер. На его губах расцвела та самая загадочная, опасная ухмылка. Он приблизился и поцеловал Джина в лоб — жест одновременно ледяной и безмерно нежный. —Что ж... — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу. — Я стану ещё внимательнее. А Блэков… я больше не подпущу так близко. Джин отстранился, чтобы посмотреть на него. Увидел ту ужасающую, завораживающую ухмылку, играющую на его губах. И ревность, острая и ядовитая, кольнула его. — Эту улыбку… — прошипел он. — Её не должен видеть никто. Только я. Он поднялся на цыпочки и прижался губами к уголку рта, стирая ухмылку. Поцелуй был быстрым, обжигающим, как прикосновение раскалённого металла. Джин отпрянул, щёки пылали. — Подумай над этим. — прошептал он, отворачиваясь. Том улыбнулся искренности своего сокровища, и его взгляд упал на шею Джина. Из-под ворота рубашки выглядывал тонкий жгут. Медленно, почти церемонно, Том извлёк кулон — перламутровый кристалл, подарок с того лета у моря, что уже казалось сном из другой жизни. Он поднёс его к своим губам. Холодные уста прикоснулись к перламутру не как к нежности, а как к печати. По комнате пробежала лёгкая дрожь — сдвиг в самой атмосфере. На поверхности кристалла на мгновение вспыхнули и погасли тонкие, как паутина, тёмные прожилки. — Я добавил кое-что к своему подарку. — прошептал он, и каждое слово отдавалось в костях Джина. — Каплю моей воли. Крупицу моего внимания. Теперь, если ты заблудишься… я всегда буду знать, где найти своё сокровище. Он будет звать меня. Тише шёпота, но громче любого крика. Он отпустил кулон, и тот упал на грудь Джина, холодный и невыносимо тяжелый от нового значения. Но затем Том снова подошёл ближе. Его пальцы, холодные и уверенные, прикоснулись к щеке Джина. На этот раз его прикосновение не было мимолетным. Он задержал ладонь на его коже, и большой палец медленно провёл по линии скулы, словно стирая невидимые следы тревоги. Это был жест, полный не свойственного ему странного, почти неловкого утешения. Молчаливое обещание защиты и вечного присмотра. — Теперь говори. — повторил Том, и его голос потерял часть повелительной твердости, став тише, интимнее, но от этого не менее всепоглощающим. — Твои слова, твой страх, твои сомнения — всё это принадлежит мне. Я — единственные стены, что у тебя есть в этом ледяном склепе. И единственный пол под ногами. Джин молчал, и в этой тишине с болезненной ясностью рождалось осознание: он заперт. Заперт в этом мраке, и Том — и тюремщик, и единственный источник воздуха. Ближе, страшнее и нужнее этого мальчика-демона, мальчика-чудовища, у него никого не было. И не будет. Молчание стало его единственным и самым искренним ответом. Вместо слов из его глаз скатилась единственная слеза. Обжигающе горячая, она упала на пальцы Тома, сжимающие его лицо. Это была не слеза слабости. Это была капитуляция. Молчаливое знамя, выброшенное над крепостью его души. Том прочитал этот безмолвный крик так же легко, как читал сложнейшие термины в древних фолиантах. Его усмешка не стала мягче, но в её глубине что-то дрогнуло — удовлетворение хищника, добившегося молчаливого, почти что добровольного согласия. Высшая форма обладания. И его большой палец смахнул след от слезы с таким странным, почти нежным любопытством, будто стирал пыль с редчайшего артефакта, который наконец-то полностью принадлежал ему. Странная опека сестёр Блэк не ослабевала, но теперь Джин встречал её не растерянной тишиной, а тихим, но твёрдым сопротивлением. Он научился уворачиваться от их подношений, как от внезапных порывов ледяного ветра. Когда Каллидора, с величием жрицы, вознамерилась поправить складку его галстука, Джин отступил на шаг, вежливо, но недвусмысленно. — Благодарю, но я справлюсь сам. — произнёс он, и его голос, обычно тихий, приобрёл странную твёрдость. Тень досады и чего-то более тёмного, почти ревнивого, скользнула в её ледяных глазах. Но прежде чем она успела что-либо изречь, между ними возникла Селин Делакур. Её появление было бесшумным, как возникновение призрака. — Ma chère Callidora. — её голос прозвучал сладко, но в нём слышался стальной лязг. — Профессор Слизнорт ищет вас. Кажется, речь идёт о последнем эссе. Оно, по его словам, «отличается пугающей бездарностью». Пока Каллидора, багровея от ярости, пыталась сохранить лицо, Селин мягко, но неотвратимо взяла Джина под локоть и увела прочь, в тень арочного прохода. —Mon petit, тебе надо учиться быть невидимым для нежеланных охотников. — прошептала она, и в её глазах плескалась тёмная усмешка. — Или хотя бы кричать. Мы услышим. Чарис была настойчивее и опаснее. Она подстерегла Джина у оранжерей, загородив ему путь своей худой, почти змеиной фигурой. — Призрак.— просипела она, простирая к нему руку с зажатой в пальцах конфетой в тёмной обёртке. — Это от тоски. Съешь. Станешь хоть немного интереснее. Джин покачал головой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. —Нет, спасибо. Я не… — Он сказал «нет». — раздался голос позади него. Это был Том. Он не встал между ними, нет. Он просто возник, как воплощение самой темноты коридора, и его присутствия стало достаточно. Его взгляд, тяжёлый и бездонный, был прикован к Чарис. — Разве ты не слышала, Блэк? Или тебе нужно, чтобы я повторил? Она замерла, её бледное лицо исказила гримаса чистой, неподдельной ненависти. Она ненавидела его — за власть, которую он имел, за то, что он посмел встать между ней и Джином. Не сказав ни слова, она швырнула конфету на каменный пол и удалилась, её чёрные шелка зашелестели, как кожа крылья летучей мыши. Лишь Цедрелла, робкая и пугливая, не пыталась настаивать. Она лишь смотрела своими огромными глазами, полными немого вопроса, и в её взгляде, устремлённом на Тома, не было ненависти. Было нечто иное — смутное, инстинктивное уважение, предчувствие того, что только эта тёмная, всепоглощающая сила способна стать настоящим щитом для того, кого она, сама того не понимая, захотела защитить. Она видела в Реддле не соперника, а единственную непреодолимую преграду на пути любой беды. Их неудачи с Джином делали сестёр Блэк угрюмыми. Они отворачивались при виде Тома, их презрение было осязаемым, словно морозный иней на стекле. Они видели в нём выскочку, варвара, похитившего их право на милость. Все, кроме Цедреллы. Она лишь тише становилась в его присутствии, и её взгляд, полный странного почтения, иногда задерживался на нём, будто на грозном, но единственном алтаре спасения. А потом была библиотека. И восхищение, обращённое к Тому. После истории с метлой слава о его подвиге разнеслась по всему Слизерину. Группа однокурсников, обычно державшихся особняком, с почтительным любопытством окружила его у стеллажей с книгами по защите от тёмных искусств. — Реддл, это было невероятно. — говорил Розье, и в его голосе звучал неподдельный восторг. — Никто никогда не приручал «Громовержца». Как ты это сделал? Том отвечал с привычной холодной вежливостью, его слова были отточены и безупречны, но в его осанке, в лёгком наклоне головы читалась удовлетворённость хищника, признающего свою стаю. Джин, сидевший неподалёку и делавший вид, что погружён в древний фолиант, наблюдал за этим краем глаза. И что-то тёмное и острое, будто осколок льда, вонзилось ему в грудь. Эта картина — Том, окружённый вниманием, Том, принадлежащий не только ему в этот миг, — вызвала в нём волну глухого, ядовитого негодования. Это была не ревность в её простом понимании. Это было чувство собственника, чью ценность взяли в руки без спроса. Он не выдержал. Закрыв книгу с тихим, но чётким стуком, Джин поднялся и подошёл к группе. Он не стал вставать между ними. Он просто остановился чуть позади Тома, так близко, что складки их мантий почти соприкасались. Затем его рука, бледная и тонкая, легла на рукав Тома — не цепко, не властно, а с тихим, неоспоримым утверждением своего права. — Том. — произнёс Джин, и его голос, обычно такой тихий, прозвучал на удивление чётко в библиотечной тишине. — Ты обещал помочь мне с этим переводом с древнеисландского. Он совершенно неподъёмный. Он не смотрел на однокурсников. Его взгляд был прикован к профилю Тома, и в его светлых глазах, лишённых всякого намёка на просьбу, горел холодный, требовательный огонь. Это был безмолвный приказ: «Они закончили. Ты мой. Иди ко мне». Том обернулся. Его тёмные глаза встретились с взглядом Джина, и в их глубине что-то дрогнуло — не гнев, не раздражение, а нечто вроде тёмного, безмерного удовольствия. Он видел это проявление собственничества, эту жажду обладания, и она льстила ему больше, чем любое преклонение толпы. Легкая, почти невидимая улыбка тронула его губы. — Конечно. — ответил он, и его голос приобрёл странную, интимную мягкость, обращённую только к Джину. — Я же обещал. Он кивнул однокурсникам — вежливый, но безжалостный жест отстранения — и позволил Джину увести себя, его рука повинуясь лёгкому нажатию на его рукаве. Они отошли вглубь библиотеки, в самый тёмный угол, заставленный фолиантами, и тишина, опустившаяся между ними, была гуще и значимее любых слов восхищения. Она была наполнена взаимным признанием: Ты — мой, и я — твой, и это — единственная данность, имеющая значение в этом мире теней и интриг. Обед в Большом зале был немым спектаклем, где каждый жест имел вес и значение. Джин сидел рядом с Томом, ковыряя вилкой еду, когда к их столу приблизился Сиэль. Его изящное лицо было искажено маской напускного, аристократического гнева. — Mon ami. — начал он, опускаясь на скамью напротив с трагическим вздохом. — Этот грубый гриффиндорец, этот Роберт… Он снова осмелился критиковать мою стойку при полёте! Представь, он заявил, что я «выгляжу как павлин на утюге»! Un barbare! Он произнёс это с таким надменным негодованием, словно речь шла о самом чудовищном кощунстве. Джин, обычно столь сдержанный, неожиданно для себя самого рассмеялся. Это был тихий, хрустальный звук, который, казалось, на мгновение прогнал мрак из его светлых глаз. — Возможно, тебе стоит ответить ему в том же духе, Сиэль. — сказал Джин, и в его голосе звучала редкая, почти игривая нота. — Спроси, не путает ли он метлу с лопатой для навоза. У них в Гриффиндоре, я слышал, это в ходу. Сиэль уставился на него, а затем его собственные губы дрогнули в ответной улыбке. Это было странное зрелище: два тёмных наследника Слизерина, объединённые насмешкой над общим «варваром». Их смех был тихим, понятным лишь им двоим заговором. Том наблюдал за этой сценой молча. Сначала его взгляд был холодным, аналитическим, оценивающим эту внезапную близость. Но затем в глубине его тёмных зрачков вспыхнул тот самый алый огонёк — тихий, но неумолимый сигнал собственничества. Его рука под столом легла на колено Джина — не нежно, а твёрдо, почти болезненно, заявляя о своих правах. Джин вздрогнул, но не отстранился. Его смех стих, сменившись лёгкой дрожью. Он повернулся к Тому, и его взгляд был одновременно вызовом и мольбой. Сиэль, уловив мгновенную перемену в атмосфере, благоразумно отступил, оставив их в кольце внезапно сгустившейся вокруг них тишины. — Ты находишь забавным его жалобы? — тихо спросил Том, его голос был низким и обволакивающим, как шёлковая петля. —Я нахожу забавным его напускной гнев. — так же тихо парировал Джин. — Это не значит, что я нахожу забавным его самого. — Он привлекает всё твоё внимание. Это уже слишком. — произнёс Том, и его пальцы сжали колено Джина чуть сильнее. Тогда Джин, движимый внезапной волной ответного собственничества, сделал свой ход. Его рука нашла под столом руку Тома и сжала её, не позволяя тому отстраниться. — А ты привлекаешь внимание всего Слизерина. — прошептал Джин, и его губы были так близко к уху Тома, что того пронзила дрожь. — Они смотрят на тебя, говорят с тобой, думают о тебе. Мне это нравится ещё меньше. Не говоря более ни слова, Том резко поднялся. Его движение было стремительным и неоспоримым. Он не потянул Джина за собой, но его взгляд, тяжёлый и полный мрачного обещания, был приказом. Джин, всё ещё дрожа от нахлынувших эмоций, безропотно последовал за ним. Они молча прошли через зал, оставив за спиной шепотки и любопытные взгляды, и скрылись в мраке коридоров, ведущих в подземелье Слизерина. Дверь их комнаты захлопнулась с глухим стуком, изолируя их от всего мира. Воздух в помещении был спёртым, густым, словно саван. Их груди вздымались от учащённого дыхания, и тишина между ними звенела громче любого крика. Том прижал Джина к двери, его руки впились в плечи, а взгляд, пылающий алым огнём в глубине тёмных зрачков, пригвоздил его к месту. —Ты мой. — прошептал он, и это не было вопросом. Это был факт, высеченный в камне. — Только мой. Ничьи больше взгляды, ничьи слова, ничьи голоса не должны касаться тебя. — Тогда докажи. — выдохнул Джин в ответ, и в его голосе звучал вызов, смешанный с отчаянной мольбой. — Докажи, что ты мой так же, как я твой. Их губы встретились. Это было не нежное прикосновение, а жёсткое, почти жестокое столкновение — акт взаимного заявления прав, борьбы за доминирование и полное поглощение. Рука Тома вцепилась в волосы Джина, откидывая его голову назад, заставляя принять этот поцелуй, этот обжигающий знак собственности. В ответ Джин вцепился пальцами в мантию Тома, не пытаясь оттолкнуть, а, наоборот, притягивая его ближе, глубже, пытаясь вобрать в себя всю его тёмную сущность, чтобы она навсегда выжгла в нём всё лишнее. Они дышали друг другом, в этом поцелуе был не столько страсть, сколько яростное, обоюдное утверждение: «Ты принадлежишь мне. Я принадлежу тебе. Мы — одно целое в этом хаосе». Их губы едва соприкоснулись, лишь на мгновение, но это мгновение растянулось в вечность, наполненную горечью и сладостью взаимного порабощения. Это было невыносимо. Это было единственным, что имело значение. В этот миг раздался резкий, сухой стук в дверь, прямо у головы Джина. Звук был настолько неожиданным и чуждым их приватному миру, что оба вздрогнули, словно очнувшись от одного сна. Дверь приоткрылась без разрешения. На пороге стояла Каллидора Блэк. Её осанка была безупречна, но на её обычно холодном лице читалось редкое беспокойство. Её взгляд скользнул по ним, застывшим в немой, напряжённой сцене, по их разгорячённым лицам и почти соприкоснувшимся губам, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то тёмное — понимание, смешанное с ненавистью. — Реддл. — произнесла она, и её голос прозвучал как удар хлыста по замёрзшему воздуху. — Директор Диппет требует вашего присутствия. Немедленно. Кажется, речь идёт о вашем… неординарном… выступлении на уроке полётов. Она бросила последний взгляд на Джина — взгляд, полный невысказанной надежды и сожалений. — Развернулась и удалилась, её чёрные шелка зашуршали по каменному полу. Наступила могильная тишина. Напряжение между ними не исчезло, но оно трансформировалось, стало иным — острым и обжигающим, как лезвие, остывшее после каления. Том медленно отстранился. Его глаза, ещё секунду назад полные тёмной ярости, снова стали холодными и нечитаемыми. Он выпрямился, смахнув несуществующую пылинку с рукава своей мантии. — Кажется, меня ждут. — произнёс он, и его голос вновь приобрёл привычные стальные оттенки. Он посмотрел на Джина, и в его взгляде была обещание. — Это не конец. Мы продолжим. Позже. И с этими словами, оставив Джина одного в центре комнаты, с губами, всё ещё пылающими от близости, и с сердцем, бешено стучащим в такт отступившей, но не исчезнувшей буре, Том вышел, чтобы ответить на зов директора. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка гроба.