Ты мой, и только мой.

Кабинет директора Диппета был похож на логово учёного дракона: повсюду громоздились хрупкие астрономические приборы, фолианты в потертых переплетах, а воздух был густ от запаха воска, старого пергамента и сладковатого дыма от камина. Диппет, маленький и седой, сидел за массивным столом, его пальцы сложены домиком, а глаза, острые и живые, с неослабевающим интересом изучали Тома. — Поразительно, Мистер Реддл. — прошептал он, и в его голосе звучало неподдельное восхищение алхимика, нашедшего редчайший ингредиент. — Сила, необходимая для того, чтобы подчинить «Громовержца»… это не просто мастерство. Это нечто… первозданное. Мадам Хуч описала это как акт чистой воли. Том стоял безупречно прямо, его лицо было вежливой маской, но в глубине тёмных глаз плескалось удовлетворение. — Метла — всего лишь инструмент, профессор. Как и любое заклинание. Всего вопрос контроля. — Контроля. — протянул Диппет, кивая. — Да, именно так. Подобный контроль… он рождается раз в поколение. Мистер Реддл, место искателя в команде Слизерина по квиддичу вакантно. После сегодняшнего я не могу представить никого, кто подошёл бы на эту роль лучше. Том позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. Он видел блеск в глазах старика — не просто предложение, а жажду обладать этой силой, приручить её, направить на службу славе Хогвартса. — Это чрезвычайно заманчивое предложение, профессор Диппет. — произнёс он, и его голос был гладким, как шёлк. — Позвольте мне обдумать его. Диппет рассмеялся — тихим, старческим смешком, полным понимания. — Конечно, конечно, мой мальчик. Раздумья — удел великих умов. Я понимаю вас. Жду вашего ответа. Спустя полчаса дверь в их общую комнату в подземелье Слизерина отворилась бесшумно. Том вошел с видом триумфатора, возвращающегося с завоёванных территорий. Воздух всё ещё был густ от невысказанных слов и незавершённого поцелуя, прерванного Каллидорой. Джин стоял у окна, вглядываясь в тёмные воды озера, но при звуке щелчка замка он обернулся. И увидел Тома — уверенного, могущественного, пылающего скрытой силой, которую только что признал сам директор. И что-то щёлкнуло внутри Джина. Не страх, не привычная робость змеи, прижавшейся к своему повелителю. Нечто иное, давно забытое, дремавшее под слоями страха и осторожности. Внезапно он вспомнил. Вспомнил не умом, а телом — стремительный полёт, ветер, рвущий волосы, дикий, ничем не сдерживаемый крик восторга, вырывавшийся из глотки того, кого звали Гарри. Вспомнил храбрость, которая была не обдуманным решением, а животным порывом. И этот порыв, этот призрак мёртвого мальчика, вырвался наружу. К удивлению самого себя, Джин не отступил, не опустил глаз. Наоборот, он выпрямился и сделал шаг навстречу Тому. Его серебристые глаза, обычно такие потухшие, вспыхнули озорным, почти дерзким огоньком. — Выходит... — произнёс он, и его голос звучал твёрже и увереннее, чем когда-либо. — Директор предложил тебе место в команде? И ты, конечно, заставил его повисеть в ожидании твоего окончательного решения. Он сказал это не с подобострастием, а с лёгкой, почти насмешливой интонацией, которую Том от него никак не ожидал. Это была не просьба, не мольба, а вызов. Тихий, но оттого не менее явный. Том замер, его брови чуть приподнялись от искреннего изумления. Он видел перед собой не испуганного «призрака», а того, в ком вдруг проснулась тень льва. Это было неожиданно. Это было… интересно. — Он сделал предложение.— холодно подтвердил Том, медленно снимая мантию. — Я сказал, что подумаю. — Конечно, подумаешь. — Джин сделал ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию между ними. Теперь их разделяло всего ничего. — Подумаешь, какую выгоду можно из этого извлечь. Какую власть это тебе даст над остальными. Он поднял руку и неожиданно легонько провёл пальцами по складке на мантии Тома, которую тот только что снял. Жест был лёгким, почти невесомым, но в нём читалось странное право на такую близость. — А я тем временем буду здесь ждать. — продолжил Джин, и его взгляд стал пристальным, требовательным. — Пока ты решаешь, стоит ли развлекаться с квиддичем, когда у тебя в кармане уже лежит пол-Хогвартса. В его тоне не было обиды. Было понимание. Понимание игры и нежелание оставаться просто фигурой на этой доске. Это проявление силы, исходящее от него, было настолько неожиданным, что Том, обычно всегда контролирующий ситуацию, на мгновение потерял дар речи. Он видел в Джине отголосок той самой дикой, необузданной храбрости, которую он когда-то подавил в нём. И это зрелище было пьянящим. Медленно, не сводя с Джина тёмного, пронзительного взгляда, Том поднял руку и поймал его пальцы, всё ещё касающиеся мантии. Он не сжал их больно, а просто прикрыл своей ладонью, зафиксировав этот контакт. —Ты сегодня удивительно смел. — прошептал Том, и в его голосе послышался низкий, бархатный оттенок, полный опасного любопытства. — Эта дерзость… от кого она? От напыщенного француза? Или… от меня? Том притянул руку Джина к своим губам и коснулся её едва ощутимым, обжигающим поцелуем. Нежность в его исполнении была страшнее любой грубости. — Неважно. — заключил Том, всё так же глядя ему в глаза. — В конечном счёте, всё равно это — моё. Он не знал. Не знал, что эта внезапная, лёгкая, почти игривая смелость, вспыхнувшая в Джине, была не просто капризом или проблеском характера. Он не мог даже предположить, что это было эхом настоящего перерождения, отголоском жизни, уже прожитой в огне и битвах, жизни, где храбрость была не выбором, а дыханием. Для Тома это было лишь новое, восхитительное и необъяснимое качество его вещи, внезапно заигравшее новыми гранями. И он, как истинный коллекционер, жаждал изучить его, обладать им, подчинить и сделать своим — окончательно и бесповоротно. Эта дерзость манила его. Она была подобна редкому заклинанию, которое он ещё не познал. Он видел, как в ледяных глазах Джина пляшут отсветы былой отваги, и желание прикоснуться к этому, поглотить это, стать причиной и владельцем этой силы, стало почти физическим. — Эта новоприобретённая смелость… — прошептал Том, его голос стал низким, обволакивающим, как дым от дорогих благовоний. Он придвинулся ближе, его лицо снова оказалось в сантиметрах от лица Джина. — Она тебя красит. Делает тебя… ценнее. Его взгляд скользнул по губам Джина, и в его собственных тёмных глазах вспыхнул тот самый голод — не просто плотский, а жажда обладания самой душой, каждым её изгибом, каждой внезапно проявившейся чертой. Он медленно, давая тому возможность отстраниться, наклонился, чтобы снова поймать его губы своими. Это было не яростное завоевание, как прежде у двери, а скорее соблазн. Предложение. Молчаливый вопрос: «Отдашь ли ты мне и эту часть себя? Позволишь ли мне владеть даже твоей храбростью?» Джин замер. Разумом он понимал безумие происходящего, всю глубину пропасти, в которую он снова готов был шагнуть. Но соблазн был слишком велик. Соблазн быть не просто тенью, но кем-то, чью силу желают, чьей внезапной отвагой восхищаются. Соблазн снова ощутить на своих губах вкус абсолютной власти, пусть и принадлежащей другому. Пусть и ценой собственной свободы. Он не отстранился. Наоборот, его веки дрогнули и медленно сомкнулись, а губы сами приоткрылись в немом, согласном вздохе. Это была капитуляция. Но не слабая, не вынужденная — а сладостная, желанная, почти торжественная. Их губы встретились снова. На этот раз поцелуй был иным — нежным, исследующим, почти благодарным. Том словно пробовал на вкус эту новую, смелую версию Джина, впитывал её, делал своей. Его рука скользнула по щеке Джина, ладонь оказалась на его шее, большой палец под подбородком, мягко, но неоспоримо приподнимая его лицо, чтобы получить ещё более полный доступ. Джин отвечал с той же лёгкостью, что и проявлял минуту назад. Его собственная рука поднялась и коснулась мантии Тома на его груди, не цепко, а скорее доверчиво, как бы ища точку опоры в этом головокружительном падении. Они стояли, поглощённые друг другом, в центре комнаты, залитой тусклым светом подводного мира за окном. И в этот миг не было ни прошлых жизней, ни будущих битв, ни интриг Слизерина. Было только это — пьянящий соблазн отдаться во власть того, кто желал им обладать целиком, и страстное желание того, кто обладал, поглотить без остатка. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, в воздухе повисла тишина, но на сей раз она была не гнетущей, а удивлённо-нежной. Они стояли, почти касаясь лбами, их дыхание сплеталось в единое облако в прохладном воздухе комнаты. Том первым нарушил молчание. Лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула уголки его идеальных губ. Он не отпускал Джина, его взгляд, обычно такой пронзительный и холодный, смягчился, стал задумчивым. — Любопытно. — прошептал он, и его голос звучал приглушённо, без привычной металлической нотки. — Эта дерзость… на вкус она сладкая. Как мёд с примесью яда. Джин, всё ещё слегка дрожа, позволил себе ответить улыбкой — робкой, но настоящей. Он не отводил взгляда от Тома, словно боясь, что чары рассеются. — А твоя властность… на вкус как мятный леденец. — выдохнул он, и в его тоне снова прозвучала та самая лёгкая, почти игривая нота, что так поразила Тома ранее. — Очень холодный, но от этого его ещё больше хочется пробовать. Том тихо рассмеялся — коротким, низким, искренним звуком, который был редкостью. Он провёл большим пальцем по линии скулы Джина, и этот жест был уже не меткой собственника, а скорее… лаской. — Тогда, возможно, мне стоит стать ещё властнее. — пошутил он, и это прозвучало так неожиданно, что Джин фыркнул. — Упаси Мерлин. — пробормотал Джин, но его глаза смеялись. Он наклонился и на мгновение прижался лбом к плечу Тома, в немом, инстинктивном жесте он видел комфорт, утешение. — Иначе я совсем потеряю голову. Том позволил этому случиться. Он даже обнял его за плечи, притянув чуть ближе, и они так и стояли несколько мгновений — два тёмных силуэта в полумраке комнаты, нашедшие неожиданный, хрупкий мир в объятиях друг друга. Это была странная, извращённая идиллия, выросшая на почве взаимного тотального обладания, но в этот миг она была просто нежной. — Ты уже её потерял. — тихо, почти на ухо произнёс Том, но в его словах не было насмешки, лишь констатация факта, которую он, казалось, принимал с странным удовлетворением. — И я… свою тоже. Он отстранился ровно настолько, чтобы снова взглянуть в лицо Джина. Его выражение было серьёзным. — Я не буду играть в квиддич. — неожиданно заявил Том. Джин удивлённо поднял брови. —Почему? Диппет будет разочарован. — Потому что это будет отнимать слишком много времени. — ответил Том, и его пальцы снова нежно погладили прядь белых волос Джина. — Время, которое я предпочту потратить здесь. На нечто… более ценное. Он не уточнил, что именно он имел в виду. В этом не было необходимости. Внезапная мягкость между ними была хрупкой, как первый лёд, и оба, казалось, берегли её, боясь спугнуть неожиданную теплоту, прорвавшуюся сквозь толщу льда и мрака. Это было перемирие. Это было обручение. Это было начало чего-то нового и пугающе настоящего. Обед в Большом зале на следующий день протекал с привычной показной чопорностью. Джин сидел рядом с Томом, всё ещё ощущая призрачное тепло той хрупкой нежности, что возникла между ними накануне. Том был погружён в чтение древнего фолианта, его лицо выражало лишь холодную сосредоточенность. Внезапно лёгкий перезвон хрустального бокала разрезал гул голосов. Встал директор Диппет, его лицо озаряла добродушная, но торжественная улыбка. —Внимание, внимание, дорогие ученики! — его голос, усиленный заклинанием, мягко прокатился по Залу. — У меня приятное известие! После вчерашней … э… неординарной демонстрации Мистера Реддла на уроке полётов, я не смог удержаться от того, чтобы не предложить ему место искателя в команде Слизерина по квиддичу! Том медленно поднял голову от книги. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но Джин, сидевший вплотную, почувствовал, как его плечо на мгновение окаменело. Шок, холодный и яростный, промелькнул в глубине его тёмных глаз. Он не давал согласия. Он сказал, что подумает. — И, я рад сообщить. — продолжал Диппет. — Что Мистер Реддл великодушно согласился! Поздравим нашего нового игрока! В Зале раздались вежливые аплодисменты, в основном от Гриффиндора и Пуффендуй. Роберт и Малкольм переглянулись, их лица расплылись в искренних, немного ошарашенных улыбках. Они были готовы обрадованно крикнуть что-то через зал, но их взгляды упали на слизеринский стол. Атмосфера там была ледяной. Студенты-змеи смотрели на Тома со смесью зависти, страха и немого вопроса. Их аплодисменты были скудными, вымученными. И тогда Джин увидел. Увидел, как в самом конце стола Каллидора Блэк подняла свой бокал с тыквенным соком в немом тосте. И на её идеальных, холодных губах играла тонкая, как лезвие бритвы, хитрая ухмылка. Её взгляд на мгновение встретился с взглядом Джина, и в нём читалось торжество и вызов. «Я это сделала». — словно говорили её глаза. «И смотри, что из этого выйдет». Джин понял. Понял всё. Это её рук дело. Она каким-то образом убедила Диппета, что Том дал согласие. Она намеренно вставила палку в колёса их хрупкому миру, в их уединению. Она отнимала у него Тома, выбрасывая его на арену всеобщего обозрения, на поле битвы, где он будет принадлежать не только Джину. Прежде чем Джин успел что-либо осознать, Том пришёл в себя. Шок в его глазах сменился ледяной, беспощадной яростью. Он понял то же самое. Его пальцы вдруг сомкнулись на руке Джина, лежавшей на столе. Он не просто взял его за руку. Он сделал это демонстративно, подняв их сцепленные пальцы почти что в жесте победы, и опустил их обратно на скамью, но уже не скрывая. Это был не просто жест утешения. Это была декларация. Послание, адресованное одному -единственному человеку. Каллидора увидела это. Её ухмылка мгновенно исчезла, сменившись маской чистого, неподдельного бешенства. Её пальцы так сильно сжали хрустальный бокал, что тот с треском лопнул, облив её пальцы красноватой жидкостью. Она даже не вздрогнула. Она просто смотрела на их сцепленные руки с такой ненавистью, что воздух вокруг неё, казалось, закипел. Она ненавидела не их близость — она ненавидела то, что Том, этот выскочка, этот тёмный и опасный мальчишка, теперь будет рядом с её, как она предполагала, недавно найденным братом, с её семьёй, с её миром. Она пыталась отдалить его, а он в ответ лишь крепче приковал к себе её «призрака». Роберт и Малкольм, увидев эту немую сцену, мгновенно замолчали. Их радость угасла, сменившись пониманием, что они притронулись к чему-то глубоко личному и опасному. Они быстро отвернулись, делая вид, что увлечены своими тарелками. Сиэль, сидевший неподалёку, лишь глубже ушёл в воротник своей мантии. Его взгляд метнулся от разгневанной Каллидоры к Тому, чьё лицо было каменной маской, и он почувствовал, что любое слово, даже шёпот, будет стоить ему жизни. Он молчал, чувствуя, как лезвие гильотины замерло у его горла. Том не смотрел ни на кого. Его взгляд был прикован к Джину. И в его глазах, помимо гнева, было обещание. Обещание того, что эта игра только начинается. И что он её выиграет. Тишина за слизеринским столом была гуще похлёбки, подававшейся на ужин. Апплодисменты стихли, сменившись напряжённым, звенящим безмолвием, которое было красноречивее любых криков. Том медленно опустил книгу на стол. Звук переплета, ударившегося о дубовую столешницу, прозвучал громче выстрела. Его пальцы, всё ещё сжимающие руку Джина, не разжались. Наоборот, их хватка стала ещё твёрже, почти болезненной, превращаясь из жеста обладания в нечто иное — в якорь в внезапно бушующем море чужих интриг. Он не смотрел на Каллидору. Он смотрел только на Джина, и в его тёмных глазах бушевала буря — ярость от того, что его волю посмели подменить, и холодная, безжалостная решимость. — Кажется. — произнёс Том, и его голос, тихий и низкий, был слышен лишь Джину и, возможно, Сиэлю, сидевшему по другую сторону. — Нас втянули в игру, в которой мы не планировали участвовать. Он произнёс это с лёгкой, леденящей усмешкой, но Джин чувствовал, как по его руке передаётся мелкая дрожь — не страх, а чистая, неподдельная ярость, сдерживаемая лишь железной волей. Джин не отдернул руку. Его собственная ладонь ответила лёгким, почти незаметным давлением. Он видел взгляд Каллидоры, полный ядовитого торжества, и понимал. Это была месть. Месть за её неудачные попытки прибрать его к рукам, за то, что Том оказался сильнее. Она отнимала у него время, которое Том обещал провести с ним, и подставляла Тома под удары, под зависть, под опасности квиддича. И всё это — под благовидным предлогом. Внезапно Том поднялся. Его движение было плавным и полным такой неоспоримой власти, что несколько первокурсников непроизвольно отпрянули. Он не отпустил руку Джина, потянув его за собой. —Прошу прощения. — сказал Том, обращаясь к пустому пространству стола, его голос вновь обрёл гладкие, вежливые интонации, но в них теперь звучала сталь. — Нам нужно обсудить стратегию. Немедленно. Новый искатель должен быть готов к своим обязанностям. Это была наглая, блестящая ложь. И все это понимали. Но бросить вызов Тому в такой момент не решился бы никто. Он повёл Джина прочь из Зала, не оглядываясь на разразившийся за их спинами сдержанный ропот. Их сцепленные руки были не просто жестом — они были знаменем, вызовом, брошенным всему Слизерину и лично Каллидоре Блэк. Как только тяжёлые дубовые двери Зала закрылись за ними, Том остановился. Он резко развернулся к Джину, и его лицо, наконец, утратило маску холодного спокойствия. На смену ей пришло нечто первозданное и пугающее. — Она посмела... — прошипел он, и его глаза, казалось, вбирали в себя весь скудный свет коридора. — Она посмела распоряжаться мной. Как слугой. Как пешкой. Он всё ещё не отпускал его руку, и его пальцы впились в запястье Джина так, что тому стало больно. — Она думает, что может отнять у меня те часы, что я пообещал тебе? — Том заговорил тише, но от этого его слова стали лишь страшнее. — Она думает, что может воткнуть меня в свою игру, чтобы отвлечь меня от тебя? Ошибается. Он резко притянул Джина к себе, их лица снова оказались в сантиметрах друг от друга. — Она хотела разлучить нас? — его дыхание обожгло губы Джина. — Хорошо. Я сделаю так, что каждую секунду, каждую мою победу на этом проклятом поле, я буду посвящать тебе. Каждый взгляд зрителей будет не мне, а нам. Каждый мой триумф будет напоминать ей о её поражении. Она хотела сделать меня достоянием толпы? Я стану им. Но я буду принадлежать им ровно настолько, насколько это нужно, чтобы все видели — моё истинное внимание, моя настоящая сущность принадлежат только тебе. Его слова были не любовной клятвой. Они были стратегией, тактикой, объявлением войны. Но в них была такая бездонная, всепоглощающая преданность этой войне, что у Джина перехватило дыхание. Том не просто злился. Он принимал вызов. И он делал Джина своим главным оружием и своим главным призом. — Она хотела играть. — прошептал Том, и на его губах наконец расцвела та самая опасная улыбка. — Что ж, мы сыграем. И мы выиграем. Первый матч Слизерина против Когтеврана состоялся под низким, свинцовым небом, обещавшим дождь. Воздух на стадионе трещал от напряжения — не столько спортивного, сколько личного. Все взгляды были прикованы к новой, тёмной звезде на поле — Тому Реддлу. Он парил на своей метле не с лихой удалью гриффиндорца, а с холодной, безжалостной эффективностью слизеринца. Его движения были выверены, как удары скальпеля. Он не летал — он вычислял, предугадывал, доминировал. Кажется, он видел всё поле сразу, каждую траекторию, каждую слабость противника. Джин сидел на трибунах, закутавшись в тёмно-зелёный шарф, забившись между Селин и Сиэлем Делакур. Близнецы образовали вокруг него немое, но ощутимое кольцо защиты, отгораживая его от любопытных и враждебных взглядов слизеринцев, всё ещё не знавших, как относиться к этому «призраку» их нового героя. Матч шёл жёстко, с преимуществом Слизерина, но счёт был близким. И тогда в воздухе мелькнула золотая искорка. Два искателя — Том и когтевранец — рванулись к снитчу почти одновременно. Но то, что сделал Том, было не полётом. Это был выстрел. Его метла с рёвом сорвалась с места, он обогнал соперника не на полкорпуса, а на несколько длин, его рука взметнулась вверх — точное, молниеносное движение хищника, хватающего добычу. И всё. Тишина, взрыв оглушительных аплодисментов. Том замер в центре поля, высоко подняв руку, в пальцах которой билось крошечное золотое крылышко. Его лицо было спокойно, почти бесстрастно. Ни тени улыбки, лишь холодное удовлетворение от выполненной задачи. Он даже не посмотрел на ликующих однокурсников. Его взгляд немедленно устремился на трибуны. И нашёл Джина. Секунда — и Том уже нёсся к трибунам Слизерина, рассекая воздух, как тёмная стрела. Зрители замерли в ожидании — сейчас он совершит круг почета, возможно коснётся рук сокурсников, как это делают все победители. Но Том не сделал ничего подобного. Он резко затормозил прямо перед тем местом, где сидел Джин, застыв в воздухе так близко, что брызги грязи с его мантии попали на сидящих в первом ряду. Его глаза, пылающие тем самым алым огнём, что видели лишь немногие, были прикованы к бледному лицу Джина. И прежде чем кто-либо успел понять что происходит, Том наклонился в седле, протянул руку — не для рукопожатия, не для приветствия — и схватил Джина за воротник мантии. Он притянул его к себе с такой силой, что Джин чуть не слетел с трибуны. Их губы встретились на мгновение — жёстко, стремительно, почти грубо. Это был не поцелуй. Это была печать. Клеймо. Публичная демонстрация собственности на глазах у всего Хогвартса. Воздух на трибуне выдохнул. Наступила мертвенная тишина, более оглушительная, чем любая овация. Рот Сиэля Делакур приоткрылся от изумления. Селин замерла, её глаза сузились, а на губах заиграла тонкая, понимающая улыбка — она одна оценила дерзость этого жеста. А потом тишину взорвал шёпот. Шёпот, полный ужаса и предвкушения беды. — Он сошёл с ума… — Блэки… Блэки увидят… — Она убьёт его… убьёт их обоих… Все знали. Все понимали, что это был не просто поцелуй. Это был вызов, брошенный прямо в лицо Каллидоре Блэк и всему её клану. Это было заявление: «Он мой, и ваши интриги ничего не значат». Том отстранился так же резко, как и начал. Его взгляд скользнул по побелевшему лицу Джина, и в его глазах читалось мрачное, торжествующее удовлетворение. Не сказав ни слова, он развернул метлу и устремился к центру поля, к своей команде, оставив за спиной взрыв обсуждений, шепотов и панических взглядов. Джин медленно опустился на скамью, его пальцы дрожали. Он чувствовал на себе сотни глаз — взгляды, осуждающие, любопытные. Но сквозь весь этот ужас и смущение в нём пробивалась одна-единственная, пьянящая мысль: Том выбрал именно его. Среди всех этих людей, на пике своей славы, он заявил о своих правах на него. Это было страшно. Это было безумно. И это было самое соблазнительное, что он когда-либо испытывал. А высоко на преподавательской трибуне профессор Диппет счастливо улыбался, совершенно не замечая подлинной драмы, развернувшейся у него на глазах. Поздно ночью в общей гостиной Слизерина царила атмосфера, густая от ярости и презрения. Воздух трещал от невысказанных заклинаний, готовых сорваться с кончиков палочек. — Это отвратительно! — выкрикнул Орион Блэк, сжав кулаки. — Наш «призрак», наша кровь — и этот… этот грязнокровка из приюта! Он посмел публично опозорить его, опозорить нас всех своим животным жестом! — Зачем он вообще нужен, эта бледная поганка? — фыркнула Вальпурга Блэк, с отвращением сморщив нос. — Ни имени, ни состояния, только эта жалкая плаксивость. Выбросить его к болотам, вот где его место! Цедрелла, сидевшая в углу, лишь тише вжалась в кресло, её глаза были полы слёз, но не от злости, а от страха за Джина. Чарис же молчала, её лицо было искажено ледяной маской ненависти. Она смотрела в камин, но видела, должно быть, как сжигает в его пламени Тома. И тогда раздался голос Каллидоры. Она не кричала. Её голос был тихим, как шелест змеиной кожи, но он прорезал гул как нож. — Замолчите. Все. Все взгляды устремились на неё. Она стояла посреди комнаты, прямая и неумолимая, как клинок. — Вы все слепы и глупы. — произнесла она, и каждое слово падало, как капля яда. — Вы видите лишь грязь и не видите сталь, из которой выкован клинок. Вы спрашиваете, зачем он нам? Не он нам. Он — его. Она сделала паузу, позволяя смыслу слов осесть. —Том Реддл — это сила. Сила чистая, ничем не ограниченная, та, что является раз в столетие. И эта сила... — её голос стал ещё тише, ещё опаснее. — по какой-то непостижимой причине… хочет его. Нашего призрака. Нашу кровь, как бы ни была она разбавлена. Она обвела взглядом онемевших родственников. — Вы хотите выбросить ключ к самой могущественной силе этого поколения в болото? Из-за ваших предрассудков? — в её голосе зазвучало презрение. — Нет. Мы не будем его отталкивать. Мы будем владеть им. Мы будем владеть им через него. Чарис наконец подняла на сестру взгляд, полный ненависти. —Ты предлагаешь мириться с этим… этим позором? С этим публичным унижением нашего рода? — Я предлагаю смотреть в будущее, сестра. — холодно парировала Каллидора. — А будущее… за силой. И Реддл — это сила. А наш «призрак»… — на её губах появилась та самая хитрая, безжалостная ухмылка, — Наш призрак — это его ядро. Его слабость, которую он сам нам и продемонстрировал. И мы воспользуемся этим. Она повернулась к окну, за которым темнели башни Хогвартса. — Близится следующий матч. Против Гриффиндора. Все Блэки будут там. Все. — Она обернулась, и её глаза горели холодным огнем. — И там… там мы и заявим. Не криком, не скандалом. Мы заявим это так, что весь мир поймёт. Мы покажем всем, что Джин — наша кровь. Наша собственность. И что тот, кто хочет до него дотронуться, будь то выскочка-сирота или кто-либо ещё, должен будет иметь дело с нами. Со всеми нами. В комнате повисло тяжёлое молчание. Даже самые ярые противники поняли железную логику в словах Каллидоры. Это была не капитуляция. Это была декларация войны на новых условиях. Войны за обладание не просто бледным мальчиком, а ключом к силе, которая могла вознести их род на невиданную высоту. Чарис медленно кивнула, её лицо всё ещё было каменным, но в глазах появилось понимание. Цедрелла же смотрела на сестру с ужасом и смутным предчувствием, что игра, в которую ввязался их дом, может быть куда опаснее, чем им кажется. Каллидора улыбнулась. Это была улыбка хищницы, видящей верную добычу. — Приготовьтесь. Матч против Гриффиндора станет для нас не игрой. Он станет ареной. И мы покажем всем, кто здесь по настоящему истинная чистокровная семья.