Ты мой, и только мой.

Кабинет Арктуруса Блэка в его лондонском особняке был обит тёмным дубом и пахнул старыми книгами, коньяком и несбывшимися надеждами. Сам хозяин, мужчина с усталым, аристократичным лицом и сединой на висках, снимал очки, медленно протирая их шелковым платком. Перед ним, выпрямившись во весь свой рост, стояла старшая дочь. Её рассказ только что повис в воздухе, такой же невероятный, как и всё, что с ними происходило последние годы. — Джин… — Арктурус произнёс это имя с горькой усмешкой, надевая очки обратно. Его взгляд, острый, несмотря на усталость, упёрся в дочь. — Каллидора, моя дорогая, сколько раз мы уже проходили через это? Сколько самозванцев, сколько обманщиков… Твоя мать… — его голос дрогнул. — твоя мать не переживёт очередного разочарования. Наши надежды рассеивались в прах слишком часто. — Отец, на этот раз всё иначе. — голос Каллидоры не дрожал. Он звучал твёрдо, как сталь. — Мы не нашли его по наводке жадных до золота магглов. Мы наблюдали за ним месяцами. Он… он не просто похож. Он — её живое отражение. Тот же разрез глаз, тот же изгиб губ, та же… аура потерянности. Но теперь у него появился покровитель. Парень. Полукровка. Том Реддл. Она выдержала паузу, позволяя имени прозвучать. — И он не просто какой-то студент. Он опасен. Опасно одарён. Он подчинил «Громовержца» силой одной воли. Диппет сам пригласил его в команду. И он… одержим нашим Джином. Видит в нём свою собственность. Если мы не будем действовать сейчас, мы можем потерять его навсегда. Он растворится в тени этого выскочки. Арктурус сжал переносицу, словно пытаясь выдавить из себя усталость и скепсис. —Ты просишь меня поверить в сказку, Каллидора. На основании твоего чутья и какого-то одарённого полукровки. — Я прошу вас приехать. — настаивала она. — Через две недели матч против Гриффиндора. Вы увидите его сами. Увидите, как он сидит на трибунах. Увидите, как он… как он похож на маму. До боли. И тогда вы поймёте. Слово «мама» повисло в воздухе, как заклинание. Арктурус замер. Он видел неумолимую убеждённость в глазах дочери. Видел не истеричную надежду, а холодный, расчётливый план. И в его собственном израненном сердце, несмотря ни на что, теплился тот самый крошечный уголёк надежды, который он тщетно пытался затушить все эти годы. Он тяжело вздохнул, звук вышел усталым, почти болезненным. — Хорошо. Ради тебя. Ради всех вас… я приеду. Я посмотрю на этого мальчика. Каллидора кивнула, и в её глазах вспыхнуло торжество. Первая битва была выиграна. — Этого недостаточно, отец. Увидев его, вы поймёте, что мы не можем ждать. Реддл не отпустит его. Нам нужно действовать быстро и решительно. Мне нужно ваше одобрение на… изъятие. Арктурус резко поднял на неё глаза. — Похищение? Ты предлагаешь похитить студента Хогвартса? Каллидора, это… — Это необходимость! — её голос зазвенел, впервые за весь разговор в нём прорвалась страсть. — Мы должны доставить его в поместье. В самое древнее. Туда, где спит мама. Только там, в стенах, пропитанных кровью нашего рода, мы сможем докопаться до истины. Только там её магия, её дремлющее сознание, сможет… откликнуться на него. Или опровергнуть наши надежды. Она сделала шаг вперёд, её пальцы вцепились в край его массивного стола. — Все Блэки в Хогвартсе уже с нами. Чарис, Цедрелла… даже робкая Цедрелла готова помочь. Мы обеспечим его исчезновение. Бесшумно. На время матча, когда все взгляды будут прикованы к полю. Нам нужен лишь ваш приказ. И ваше молчаливое одобрение. Арктурус Блэк откинулся на спинку кресла. Он смотрел в потолок, словко вчитываясь в узоры на старинной лепнине, ища там ответа. Это было безумие. Это было против всех правил, против закона, против здравого смысла. — Но… но если есть хотя бы один шанс из тысячи… если Лиссандра… Он закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо жены — прекрасное, безмятежное и мёртвое для этого мира уже так много лет. — Хорошо. — прошептал он, и слово будто обожгло ему губы. — Делайте. Но чтобы никто не пострадал. Чтобы всё было чисто. И если это очередной обман… — он открыл глаза, и в них вспыхнул былой, ледяной огонь, — Я лично возьму на себя ответственность за последствия. Каллидора склонила голову в немом поклоне. Её миссия была выполнена. Машина была запущена. Охота на их потерянного призрака началась. Матч Слизерина против Гриффиндора был в самом разгаре, и на поле царила настоящая битва. Мячи свистели в воздухе, игроки сшибались с грохотом, а трибуны ревели от восторга и ярости. Том, как всегда, парил над этим хаосом с ледяным спокойствием, его глаза сканировали поле в поисках золотой вспышки снитча. Джин, закутанный в свой зелёный шарф, сидел на самом краю трибуны Слизерина, в относительном уединении. Сиэль и Селин ненадолго отлучились, и он остался один, погружённый в свои мысли, сжимая в кармане мантии тот самый перламутровый кулон. Он почти не следил за игрой — его взгляд был прикован к одной-единственной тёмной фигуре в небе. Внезапно игра замерла на мгновение. Один из загонщиков Гриффиндора получил удар бладжером и камнем пошёл вниз, вызывая замешательство. Судья свистнул, останавливая игру. На поле возникла небольшая пауза. И в этот миг Том, вместо того чтобы присоединиться к своей команде у их колец, резко развернул метлу и направился к трибунам. Он не летел быстро, не демонстрировал свою скорость. Он подплыл к самому краю, прямо к тому месту, где сидел Джин, и завис в воздухе, так близко, что с его мантии на колени Джина упало несколько капель холодной воды. Зрители вокруг замерли, затаив дыхание. Все помнили прошлый матч. Все ждали очередного скандала. Но Том не стал ничего вытворять. Он просто смотрел на Джина, и его лицо, обычно такое замкнутое и холодное, смягчилось на мгновение. Он снял с рук свои перчатки — тонкие, из мягкой чёрной кожи — и протянул их Джину. — Держи. — сказал он, и его голос, тихий, но чёткий, был слышен в наступившей тишине. — Здесь, на высоте, ветер холодный. А у тебя руки всегда ледяные. Это был не жест собственника. Это была простая, почти бытовая забота. Неожиданная и от того ещё более трогательная. Джин, покраснев до корней волос, но не в силах отвести взгляд, медленно протянул руку и взял перчатки. Кожа была тёплой от тепла его рук. Он сжал их в ладонях, и по его лицу разлилось такое тёплое, такое беззащитное и счастливое выражение, что несколько наблюдавших за этим девушек ахнули. Том не улыбнулся. Но уголки его глаз чуть смягчились. Он кивнул, коротко и почти нежно, развернул метлу и так же медленно, не спеша, вернулся на позицию, как раз в тот момент, когда игра возобновилась. Этот маленький, нежный момент длился всего несколько секунд, но он затмил для Джина весь грохот матча. Он прижимал к груди тёплые перчатки, вдыхая запах озона, холодного ветра и чего-то неуловимого, чего-то бывшего похожим на Тома, и чувствовал себя не просто его собственностью, а по-настоящему… любимым. В той странной, извращённой манере, на которую только был способен Том Реддл. Он не видел, как в дальнем конце трибуны замерли три женские фигуры в чёрных мантиях. Каллидора, Цедрелла и Чарис Блэк наблюдали за этой сценой с каменными лицами. И для Каллидоры этого жеста — этой немой, нежной демонстрации привязанности — было достаточно, чтобы любая жалость испарилась. Этот полукровка осмелился не просто обладать их кровью. Он осмелился относиться к ней с такой… простой нежностью. Этого она стерпеть не могла. Её глаза встретились с глазами сестёр. Она едва заметно кивнула. Охота началась. В самый разгар игры, когда все глаза следили за мячом, трое Блэков бесшумно двинулись сквозь толпу к одинокой фигурке Джина, всё ещё прижимающей к груди чёрные перчатки и смотрящей в небо счастливыми, ничего не подозревающими глазами. План был безумным. Отчаянным. Идеальным. Он родился в холодном уме Каллидоры Блэк, отточен ледяной решимостью Чарис и пропущен через фильтр отчаяния Арктуруса. Они похищали не просто человека. Они похищали сердце демона. Они не могли просто забрать его. Реддл был слишком опасен, слишком бдителен. Нужно было ударить в единственный возможный момент — когда его внимание будет приковано к небу, а защита Джина — ослаблена его же собственным триумфом. Во время финала кубка по квиддичу. В операции были задействованы все Блэки, учившиеся в Хогвартсе. Каждый винтик в смертоносном механизме. Орион Блэк, кузен, с его надменной холодностью, отвечал за отвлечение Сиэля Делакура. Он подошёл к нему с якобы неотложным вопросом о древнем ритуале, требующем «свежего взгляда слизеринца». Вальпурга Блэк, его троюродная сестра, с лицом, как у хищной птицы, синхронно принялась за Селин, обсуждая с ней тонкости французской моды с таким язвительным пренебрежением, что Селин, вспыхнув, забыла обо всём на свете. Септимус Уизли, жених Цедреллы, всегда избегающий любых конфликтов пренебрег своими принципами ради любимой невесты, и по сигналу Каллидоры начал громкий, провокационный спор с гриффиндорцами у выхода, создав идеальную пробку и отвлекая общее внимание. Арфанг Лонгботтом, жених Каллидоры, с бледным от ужаса лицом, но железной рукой, вёл карету с темистралями в условленном месте. Его доброта была принесена в жертву долгу. Каспер Крауч, жених Чарис, с его аналитическим умом, следил за полем. Его холодные глаза фиксировали каждое движение Тома, готовые сигнализировать малейшим взмахом платка, если тот заподозрит неладное. И главные действующие лица: Каллидора, Чарис и Цедрелла. Всё произошло за считанные секунды. Пока Том парил в вышине, выслеживая снитч, Чарис, с лицом ледяной маски, незаметно провела кончиком палочки по рукаву Джина, произнеся тихое, почти беззвучное заклинание подкосившее ему ноги. В тот же миг Каллидора, как тень, оказалась с другой стороны, подхватывая его под руку. —Бедняга, переволновался. — её голос, полный фальшивой заботы, прозвучал достаточно громко для окружающих, но практически незаметно под рёвом толпы. — Отведём его в лазарет. Цедрелла, дрожащая и бледная, прикрывала их с тыла, её широкие глаза метались в поисках опасности. Из складок мантии Каллидоры на шею Джина выползла крошечная змейка-амулет, впрыснув дополнительную дозу усыпляющего яда. Их движение к выходу было стремительным и безостановочным. Септимус, видя их приближение, усилил скандал. Орион и Вальпурга плотнее сомкнули ряды вокруг Делакуров. Каспер Крауч, убедившись, что Том всё ещё в небе, дал едва заметный знак. Они пронесли бесчувственное тело Джина сквозь толпу, как приливная волна сквозь песок. Дверца кареты захлопнулась. Арфанг, не дожидаясь команд, хлестнул по пряжкам фестралов и карета рванула с места. Именно в этот миг Том, высоко в небе, ощутил разрыв — жгучую боль в груди, как будто вырвали часть его души. Его взгляд метнулся к трибунам. Пустота. Удаляющаяся карета с гербом Блэков. Его рёв потряс основы Хогвартса. Это был вопль раненого зверя, звук рвущейся реальности. Сила его голоса заставила задребезжать стёкла в замке. На трибунах воцарилась гробовая, оглушённая тишина. Том развернулся. И все увидели его глаза. Они пылали алым адским пламенем, в них не было ничего человеческого — только всепоглощающая жажда разрушения. Его взгляд, полный ненависти, медленно прополз по трибунам, выискивая и находя каждого — Ориона, Вальпургу, Септимуса — всех Блэков, и тех кто связан с ними, оставшихся на поле боя. Он видел их бледные, испуганные лица, их молчаливое признание вины. И тогда он просто… позвал. Не заклинанием, а чистой силой воли. Из теней под сиденьями, из щелей в камнях, из карманов самих испуганных студентов выползли они. Змеи. Десятки, сотни. Ядовитые гадюки, чёрные аспиды, шипящие травяные ужи — сгустки непроницаемого яда и страха. Они не атаковали. Они обвивали ноги Блэков, подползали к их рукам, поднимались по мантиям, впиваясь в память холодным, чешуйчатым прикосновением. Это был немой ужас, послание, понятное без слов: Я знаю. Я вижу. Вы все в смертельной опасности. Ночь, будто подчиняясь его ярости, сгустилась над Хогвартсом, поглощая последние лучи солнца. Воздух стал тяжёлым и сладковато-горьким, наполненным предчувствием надвигающейся бури. Не сказав больше ни слова, Том ринулся прочь, в замок, оставляя за собой вихрь леденящего ужаса и тихих, сдавленных стонов от страха. Особняк Блэков встретил их гробовой тишиной. Не только Арктурус ждал их в ритуальном зале. Почти вся могущественная семья собралась здесь. Дорея в своём кресле, её пустой взгляд ненадолго прояснился, упав на бледное лицо мальчика. Поллукс и Регулус, дяди с лицами, высеченными из гранита. Все они, все Блэки, что смогли прибыть, стояли теперь в сумраке зала, образуя живую стену вокруг ритуального круга. В ритуальном зале, в центре инкрустированного нефритом генеалогического древа, лежал Джин. Арктурус дрожащей рукой сделал надрез на его запястие. Алая кровь капнула в древнюю чашу, сливаясь с чёрной, как ночь, кровью основателя их рода. Чаша вспыхнула ослепительным серебряным светом. Капли не смешались — они сплелись в сияющий узор, создав на мгновение идеальное, единое древо. Свет погас. В чаше осталась одна капля цвета старого золота, пронизанная серебряными нитями. Тишина была абсолютной. Даже портреты предков онемели. — Великий Мерлин… — голос Арктуруса сорвался. — Он… наш. Кровь предков его признала. Его кровь такая же чистая. Возрождённая. Их «призрак» был не просто похож. Он был их. Плоть от плоти. Их потерянный наследник. В этот миг, когда в груди у Каллидоры расцвела жгучая, почти безумная надежда, а Чарис смотрела на брата с болезненной нежностью, на запястье Джина выступила новая капля крови. Золотая. И она забилась ровным, настойчивым пульсом, словно второе сердце. — Что это? — испуганно прошептала Цедрелла. — Это его кровь… — осевшим голосом произнёс Арктурус. — Она откликается. Не на что-то. На него. На Реддла. Его метка не на кулоне… Он вплел свою волю в самую её суть. Мы осквернили не собственность. Мы осквернили часть его души. И тогда стены задрожали. Первый удар по внешним защитам был сокрушительным. Послышался звук бьющегося стекла и искажённые крики заклинаний. — Он здесь. — холодно констатировал Поллукс. Они вышли на позиции. Это не была дуэль. Это была война. Восточное крыло. Чарис и Вальпурга встретили Тома градом древнейших, забытых проклятий, почерпнутых из самых тёмных фолиантов библиотеки Блэков. Тени оживали и сплетались в призрачных защитников рода. Том шёл сквозь них, как нож сквозь воду. Его магия была не изящной. Она была внушающей силу. Он не блокировал проклятия — он поглощал их своей волей и обращал обратно, умноженными в десятки раз. Вальбурга упала первой, сражённая собственным отражённым заклятьем. Чарис, истекая кровью из носа, отступала, её холодная ярость разбивалась о его бездушную, абсолютную мощь. Западное крыло. Каллидора, Орион и Ликорус попытались взять измором, используя тактику и иллюзии. Орион бросал заклятья, которые должны были разрывать плоть и дробить кости. Том просто отклонял их щитом из сгущённой тьмы. Ликорус попытался применить ядовитое шептание, психологическую атаку. Том обернулся к нему, и его алые глаза встретились с глазами Блэка. Ликорус вскрикнул и отшатнулся, схватившись за голову — ему показалось, что его собственный разум превратился в адское пекло. Каллидора, видя падение союзников, ринулась в атаку с отчаянием загнанного зверя. Он парировал её заклинание и ответил своим — не смертельным, но калечащим. Ледяной осколок пронзил её плечо, и она рухнула с тихим стоном. Главный зал. Здесь ждали Арктурус, Поллукс, Регулус и Дорея. Они стояли плечом к плечу, их палочки были подняты в унисон. Они слили свои силы в единый щит, сияющий родовой магией. Том остановился перед ним. Он не стал пробивать его грубой силой. Он поднял руку и коснулся щита кончиками пальцев. Его губы шевельнулись. Щит… затрещал. Не из-за силы удара, а из-за чего-то иного. По его поверхности поползли чёрные прожилки, он стал мутным, болезненным. Том не атаковал защиту. Он отравлял её. Разлагал изнутри. Щит рухнул с тихим, жалобным звоном. Дорея бросилась вперёд с диким мстительным криком. Том хладнокровно отшвырнул её в сторону взмахом руки, и она ударилась о стену, затихнув. Поллукс и Регулус атаковали одновременно. Том встретил их заклятья своим, и две магические волны столкнулись в центре зала. Но сила Тома была чудовищной. Он не отбрасывал их. Он подавлял. Их собственные заклятья были развёрнуты против них, усиленные его волей. Они рухнули на колени, давясь кровью. Арктурус остался один. Его последнее заклятье Том поймал в воздухе и сжал в кулаке, словно оно было сделано из стекла. Оно разлетелось на осколки. — Вы проиграли. — произнёс Том, и в его голосе не было ни злорадства, ни гнева. Лишь холодная констатация факта. Он прошёл мимо поверженного главы рода, даже не взглянув на него, и направился к источнику зова — к ритуальному залу. Адский свет в глазах Тома погас, сменившись леденящей пустотой. Он стоял на пороге ритуального зала, готовый излить всю свою мощь, чтобы забрать, уничтожить, стереть… И остановился. Из глубины зала, из тени, двинулась фигура. Лиссандра Блэк. Не сомнамбула, не призрак, а живая женщина, разбуженная яростным зовом родной крови. Она шла, шатаясь, опираясь на стены, но её глаза — такие же ледяные, как у Джина — горели ясностью и невыразимой мукой. Она не видела ни поверженных дочерей ни мужа, её взгляд был прикован только к сыну. — Лиам… — её голос был хриплым шёпотом, полным слёз и вековой тоски. — Моё дитя… Прости меня… Она опустилась рядом с ним на колени, её худые, дрожащие руки коснулись его щеки с такой нежностью, от которой сжалось бы сердце у любого, кроме Тома. Но он видел не нежность. Он видел угрозу. Потерю. — Нет. — вырвалось у него, и это был не приказ, а мольба. Первая в его жизни искренняя мольба. — Он мой. Отойдите. Лиссандра подняла на него глаза. В них не было ненависти. Лишь бесконечная печаль и понимание. —Ты любишь его.. — прошептала она. — Я чувствую это. Но твоя любовь — это клетка. Моя… должна быть защитой. Я ошиблась. Но я исправлю это. Она наклонилась и прошептала Джину на ухо слова на древнем языке — не заклинание силы, а зов. Зов дома. Зов материнской крови. И затем она поцеловала его в лоб. Это был не поцелуй магии. Это был поцелуй прощения, тоски и абсолютной, жертвенной любви. Воздух вздыбился. Пространство затрещало. Том рванулся вперёд с рыком, в котором смешались ярость и невыразимый ужас. Его пальцы сомкнулись на пустоте. Они исчезли. Лиссандра и Джин растворились, словно их стёрла сама реальность. Том застыл на месте. Его рука, протянутая вперёд, сжала ничто. Весь мир, всё его могущество, вся его ярость — всё обратилось в пепел в одно мгновение. Не стало воздуха. Не стало звука. Не стало его. Его якоря. Его единственного света в кромешной тьме его существования. Из его груди вырвался не рёв, а тихий, надсадный стон, полный такой вселенской тоски, что камни особняка Блэков, казалось, застонали в ответ. Он рухнул на колени, вцепившись пальцами в камень, ища последние следы тепла, его стройная спина согнулась под грузом немыслимой потери. — «Вернись… — умолял он беззвучно, его внутренний голос, всегда такой властный, теперь был слабым и разбитым. — Без тебя всё это… всё это прах. Сила, могущество… они ничего не стоят, если ты не смотришь на них. Ты не собственность. Ты… ты смысл. Единственный смысл.» Он не плакал. Слёзы были не для него. Внутри него просто… умерло всё. Осталась лишь бескрайняя, холодная пустота и тихий, безумный шепот: «Вернись. Вернись. Вернись». Они материализовались в другом месте. В просторном, аскетичном зале с запахом моря, вереска и старой силы. Джин и Лиссандра лежали на холодном каменном полу. Она — без сознания, отдавшая всё ради этого прыжка. Он — всё ещё в забытьи, но на его лбу горел след материнского поцелуя, а кулон Тома на шее тускло мерцал, конфликтуя с новой меткой. Их обнаружил Герольд Яксли. Старый морской волк, глава древнего рода. Его дочь… его едва живая дочь… и мальчик с её глазами. Он молча поднял на руки свою дочь, такую же лёгкую, как перо, и отнёс её в её старые покои. Затем вернулся за мальчиком. Он смотрел на его бледное лицо, на следы пережитого ужаса, на кулон — явный знак чужой власти — и на золотой отблеск его крови. Он видел печать материнской жертвы на его лбу. И он всё понял. Без слов. Понял кровью и морем. Он накрыл мальчика тёплым пледом и сел в кресло рядом, его старая рука легла на рукоять палочки. Его лицо было непроницаемо, но в глазах бушевала буря. Его кровь вернулась. И он будет всецело защищать её. Том всё ещё стоял на коленях в ритуальном зале Блэков. Весь мир сузился до точки пустоты перед ним. Его мысли, обычно такие ясные и острые, были хаосом боли. — «Я мог бы дать тебе всё… — безумно шептал он в тишину. — Всё, что пожелаешь. Только вернись. Без тебя я… я становлюсь тем чудовищем, которого все боятся. Только твой взгляд делал меня… почти человеком.» И тогда воздух позади него сгустился. Появился Геллерт Грин-де-Вальд. Не как завоеватель, а как воплощение самой тьмы, пришедшей на зов родственной души. — Какая трогательная сцена. — произнёс он мягко, его голос был похож на шелест шёлка по лезвию бритвы. — Сильнейший маг своего поколения, поверженный зовом материнской крови. Встань, Том. Тоска не вернёт того, кто ушёл по праву, более древнему, чем твоё отчаяние. Том медленно поднял голову. Его глаза были пусты. — Она… забрала его. Его мать. — Мать. — кивнул Грин-де-Вальд, словно обсуждая интересный феномен. — Самый древний якорь. Она не забрала его. Она вернула его. Себе. Своему роду. Роду Яксли. Он сделал паузу, давая яду этих слов просочиться в сознание Тома. — Ты проиграл не потому, что был слаб. Ты проиграл потому, что сражался не с тем противником. Твой истинный враг — Герольд Яксли. И его замок нельзя взять штурмом. Его нельзя сломать силой. Его можно только… обойти. Соблазнить. Предложить выбор. Том поднялся. Его фигура выпрямилась. Пустота в его глазах сменилась холодным, адским пламенем. — Тогда как? — его голос был безжизненным, но в нём вибрировала сталь. Грин-де-Вальд улыбнулся. Он подошёл ближе. —Ты должен стать не разрушителем. Ты должен стать искушением. Ты должен предложить ему не силу, а выбор. Зайти не через парадную дверь, а через его собственное сердце. Через его тоску. Через его сомнения. — Его шёпот стал тише, спокойнее. — Я научу тебя. Как говорить с кровью. Как обращаться к самой душе. Ты вернёшь его. Но не силой. Ты заставишь его прийти к тебе самому. И когда он придёт… он будет твоим настолько полностью, что никакой материнский зов уже не будет иметь власти. Он забудет всё, кроме тебя. Он смотрел в горящие глаза Тома, видя в них не ученика, а совершенное орудие. — Хочешь вернуть свой свет, Том Реддл? — прошептал Грин-де-Вальд. — Тогда забудь о гневе. Забудь о ярости. Надень маску. Стань тем, кого он жаждет больше всего. Стань его единственным спасением от самого себя. Том стоял неподвижно. Его ярость не исчезла. Она кристаллизовалась, превратилась в нечто холодное, острое и бесконечно опасное. Он кивнул. Один раз. Охота была окончена. Начиналась игра. Игра на полное уничтожение и перерождение. И призом в ней была душа того, кто был для него всем.