Ты мой, и только мой.

Сознание возвращалось к юному волшебнику медленно, словно песочные часы только начинают свой ход. Не тепло, а всепроникающий холод, въевшийся в кости, стал его первым ощущением. Это был знакомый холод — отзвук давней агонии на замерзшем озере. Он был в безопасности, но его душа, израненная двумя жизнями, содрогалась осознавая простую и горькую истину: это ещё не конец. Он открыл глаза. Высокий потолок цвета свинцовой тучи давил на него. В комнате стоял мрак, лишь одинокий светильник бросал дрожащие тени на стены, украшенные гобеленами с изображением кораблей, гибнущих в арктических штормах. Он был в незнакомом месте, но его душа откликалась на этот холод знакомым, давним воспоминанием. Память накрыла его ледяной волной… его похитили. Дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошёл пожилой мужчина. Его короткие волосы казались абсолютно седыми на фоне этого мрака, а сердитое на первый взгляд лицо испещрено шрамами, которых не оставляет ни одно сражение. Во взгляде — не облегчение, а тяжелая, каменная решимость. — Ты очнулся…— его голос был низким и спокойным. — Я Герольд Яксли. Твой дедушка. Ты, мой внук, в безопасности. Джин попытался сесть, чувствуя лёгкое головокружение. Для него, прожившего первую жизнь как Гарри Поттер в чулане под лестницей, само понятие «дедушка» было чуждым и поразительным. — Мама… — неожиданно прошептал он, и это слово, сорвавшееся с его губ, звучало одновременно странно и естественно. — Она здесь. — кивнул Герольд. — И она ждала этого момента долгие годы. Отдохни немного, а потом я проведу тебя к ней. Сердце Джина бешено заколотилось. Мама. Дедушка. Семья. Всё, чего он был лишён в обоих своих жизнях. Обрести это сейчас значило обрести ту любовь, то семейное тепло, о котором он и боялся мечтать. Джин опережая вопросы молча и неловко кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Через некоторое время, собравшись с силами, он вышел из комнаты. Герольд ждал его в коридоре и молча указал на дверь в конце зала. Джин подошёл и насколько это было возможно, бесшумно вошёл. Комната была залита мягким закатным светом, падающим из большого окна. В кровати, прислонившись к груде подушек, полусидела женщина. Её лицо было бледным и исхудавшим, но в её ледяных глазах, точь-в-точь как у него, светился живой ум и неподдельная нежность. Это была Лиссандра Блэк. Его мать. — Лиам… — её голос был слабым, но твёрдым. — Подойди ближе. Он подошёл и сел на край кровати. Тысяча вопросов вертелась у него в голове. Как он здесь оказался? Что произошло? — Мама… я… мне нужно… — Знаю. — она мягко перебила его, положив свою холодную руку на его. — Знаю, что ты хочешь спросить, что хочешь сказать. Но сейчас… просто побудь со мной. Ради меня. Пожалуйста моя снежинка. Он посмотрел в её глаза — глаза, полные такой глубокой, такой долгожданной любви и мольбы, что его сердце откликнулось на эти чувства — и все его вопросы улетучились. Он увидел не просто женщину. Он увидел мать, которая годами была разлучена с сыном, которая боролась за него и теперь, обессиленная, просила его лишь об одном — побыть рядом. Он остался. И когда она обняла его, прижав его голову к своему плечу, он почувствовал то, чего никогда не знал ни в одной из своих жизней — тёплое, всеобъемлющее, безоговорочное тепло материнской любви. Это было так ново и так потрясающе, что он закрыл глаза, и погрузился в это ощущение, стараясь продлить миг как можно дольше. Герольд стоял в дверном проёме не в силах пошевелиться. И смотрел на то как его дочь, которую он почти оплакал, обнимает сына, чудом вернувшегося в семью. Два мира разорванных когда-то, теперь сливались воедино у него на глазах. Лиссандра почувствовала на себе взгляд и увидев отца в дверном проёме, позволила себе немного заплакать. — Папа… Иди к нам. — Лиссандра протянула руку и жестом позвала отца к ним для объятий. Герольд тихо подошёл к ним и обнял своих любимых людей. Его пропавшие близкие наконец дома, большего он не мог и желать. В особняке Яксли царила тишина, нарушаемая лишь далёким рокотом моря. Прошло несколько дней. Лиссандра, хоть и ослабленная, с каждым часом становилась крепче — её дух, наконец-то обретший покой, исцелял и тело. Джин — Лиам — сидел у её кровати, а она медленно, подбирая слова, рассказывала ему самую горькую правду. — Твой отец, Арктурус… он был убеждён, что чистота крови — единственное, что имеет значение. — её голос был ровным, но в глубине глаз таилась старая боль. — А твои глаза… твои волосы… они пугали его. Он видел в них не мою кровь, не кровь Яксли, а нечто… чужеродное. Дурное предзнаменование. Он говорил, что такой ребёнок принесёт только падение нашему дому. Она замолчала, глотая комок в горле. — Я не могла позволить ему… сделать с тобой то, что делают с вещами, которые не вписываются в идеальную картину. Я решила тайно отправить тебя к моему отцу, сюда. Под защиту моря и старой магии. Это было единственным выходом. Она рассказала о тщательно подготовленном побеге. О верном слуге-Яксли, который должен был отвезти его. О карете, запряжённой самыми быстрыми темистралями. — Но Арктурус что-то заподозрил… — её пальцы сжали край одеяла. — Он не остановил нас прямо… он послал вдогонку своих верных слуг, чья верность едва граничила с безумием. Он послал их не чтобы вернуть, а чтобы… стереть следы. Чтобы никто и никогда не узнал о «позоре» семьи Блэк. Её голос дрогнул. — Они настигли карету у замёрзшего озера. Завязалась схватка. Наш слуга… он был храбр. Он пытался защитить тебя. Одно из заклятий… оно было таким мощным, что раскололо лёд. Карета перевернулась. Темистрали утонули… а ты… ты выпал. Я чувствовала это здесь. — она прижала руку к сердцу. — Я чувствовала твой ужас, твой холод. Я пыталась дотянуться до тебя мысленно, удержать… но меня сразило колдовство — проклятие, наложенное Арктурусом на меня, чтобы я не могла вмешаться. А когда я очнулась… мне сказали, что тебя нашли на льду. Замёрзшим насмерть. А потом… потом твой отец сказал, что твоё тело потеряли. Я поняла, что он солгал. Что он просто… избавился от тебя. Сбросил с себя ответственность. И мой разум… он не выдержал. Мир ушёл из-под ног. Я предпочла забыть. Уйти в небытие. Она замолчала, давая ему переварить услышанное. Джин сидел, онемев, его собственные обрывочные воспоминания, которые изредка всплывали во снах — ледяной ветер, крики, всепоглощающий холод — обретали жуткий смысл. Раньше ему казалось что это простые ночные кошмары, но сейчас, кошмар воплотился наяву. — Пока я была в забытье, наблюдала за тобой как дух, стараясь помочь тебе не умереть, я заколдовала озеро, оно стало для тебя нечто сродни защитным местом. Холод бережно окутал тебя. Пока тебя не нашли.— продолжила Лиссандра тише. — Полузамёрзшего, в обносках, которые ещё хранили следы магии. Та женщина не поняла, кто ты. Из-за собственных травм, превозмогая боль, она отнесла тебя в приют. А потом… потом тебя увидел он. Тот мальчик. И дал тебе новое имя. Новую жизнь. И новую клетку. Джин молчал не в силах вымолвить ни слова. Его мать всё знает, и про Тома и про их отношения. Он боялся взглянуть ей в глаза, но Лиссандра взяла его за руку и лишь тепло улыбнулась. — Я люблю тебя всем сердцем и душой, и того кто завладел твоим сердцем, буду любить также. Джин улыбнулся и поблагодарив маму, обнял её со всей нежностью и любовью на которую только был способен. На следующее утро в особняке Яксли воцарилось напряжённое ожидание. Герольд, стоя у огромного окна в гостиной, всматривался в горизонт. Лиссандра сидела в кресле, её пальцы бессознательно теребили край шали, а взгляд устремился на входную дверь в ожидании. Лиам стоял рядом с ней, его поза была скованной — он готовился встретить человека, который когда-то хотел его смерти. И тогда они появились. Четыре фигуры на пороге: Арктурус Блэк, выглядевший на десять лет постаревшим, и его дочери — Каллидора и Чарис, бледные, но с гордо поднятыми головами. Цедрелла, опустила голову из-за вины за случившиеся похищение. Арктурус замер на пороге, его взгляд упал на Лиссандру. В его глазах, обычно таких холодных и надменных, плескалась буря из боли, стыда и немой надежды. Он сделал шаг вперёд. — Лиссандра… — его голос сорвался, звучал хрипло и непривычно тихо. Она не бросилась ему в объятия. Она лишь смотрела на него, и в её взгляде не было прощения, но не было и ненависти. Была усталость. Глубокая, вековая усталость. И тогда её взгляд скользнул на дочерей. И что-то в ней дрогнуло. Она медленно поднялась и открыла руки. Каллидора, Чарис и Цедрелла бросились к ней, обняв её со всей своей любовью и глубокими переживаниями. Лиссандра закрыла глаза, прижимая к себе своих девочек, и по её бледным щекам покатились тихие слёзы. Это были слёзы не радости, а скорби по потерянным годам, по той боли, что они все перенесли. Арктурус стоял в стороне, наблюдая за этой сценой, и его собственное непроницаемое лицо на мгновение исказилось гримасой невыразимой боли. И тогда вперёд шагнул Лиам. Он не подошёл к отцу. Он остановился напротив него, его юное лицо было серьёзным. — Вы хотели от меня избавиться. — сказал он тихо, но чётко. Его голос не дрожал. В нём не было обвинения. Был простой, горький вопрос. — Вы считали меня… нечистым. Позором. Зачем вы теперь здесь? Вы мне нужны? Я… нужен вам? Воздух в комнате застыл. Даже сёстры прекратили плакать и смотрели на отца, затаив дыхание. Арктурус Блэк закрыл глаза. Казалось, все годы его высокомерия, его слепой веры в чистоту крови, вся его чёрствость тяжестью легли на его плечи. Он выглядел сломленным. — Я был слепым глупцом. — произнёс он, и его голос был низким, полным искреннего, выстраданного стыда. Он открыл глаза и посмотрел прямо на Лиама. — Я думал, что сила — в крови. В имени. В том, чтобы быть безупречным, идеальным. Я потерял тебя. Я почти потерял её… — он кивнул в сторону Лиссандры. — И я понял, что всё это — прах. Сила… она в этом. — Он обвёл рукой комнату, где стояли его жена и дети. — В семье. В тех, кого ты готов защищать ценой всего. Даже своих устаревших идеалов. — Он сделал шаг к Лиаму, но не для того, чтобы обнять его, а словно пытаясь сократить пропасть между ними. — Ты мой сын. Моя кровь. Мое величайшее богатство и… мой единственный шанс всё исправить. Да. Ты нужен мне. Если… если ты можешь найти в себе силы дать мне этот шанс. Лиссандра молча наблюдала за этой сценой, её рука сжала руку Каллидоры. Она не вмешивалась. Это был разговор между отцом и сыном. Её долгая кома и жертва сделали своё дело — сломали стену его гордыни. Теперь всё зависело от Лиама. Лиам смотрел на отца. Он видел в его глазах не ложь, не попытку манипуляции. Он видел отчаяние, неприкрытую боль и раскаяние. И в его собственном сердце, разрывавшемся между двумя мирами, что-то шевельнулось. Это не было прощением. Это было… пониманием. Пониманием того, что люди, даже самые сильные, могут ошибаться. И что высочайшая цена ошибки — это годы потерянного времени и причинённой боли. Он не бросился отцу в объятия. Он лишь медленно кивнул, его собственные глаза были яркими от сдерживаемых слёз. — Я… я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить. — сказал он тихо. — Но… я могу попытаться понять. Этого было достаточно. Для Арктуруса это было больше, чем он смел желать. Он кивнул, и его плечи, казалось, немного распрямились, сбросив часть невыносимой тяжести. В тот день в особняке Яксли царила неловкая, хрупкая, но настоящая тишина. Они не были счастливой семьёй. Слишком много боли, слишком много ран разделяло их. Но они были вместе. Под одной крышей. И впервые за долгие годы между ними не было лжи. Вечер выдался тихим. Буря утихла, оставив после себя лишь мерный гул прибоя да потрескивание поленьев в камине. Герольд удалился в свой кабинет, дав семье побыть наедине. Арктурус сидел в кресле поодаль, погружённый в тяжёлые думы, но уже не отгораживаясь стеной холодности. Лиссандра, укутанная в мягкий плед, обвела взглядом своих детей — Каллидору, Чарис, Цедреллу и Лиама. В её глазах светилась тихая, уставшая нежность. — Расскажите мне. — тихо попросила она. — О тех, кого вы… любите. Я так много пропустила. И хотела бы узнать всё что упустила за это время. Воцарилась лёгкая пауза. Первой нарушила её Каллидора. Она сидела с идеально прямой спиной, но её пальцы нервно перебирали складки платья. — Арфанг… — начала она, и её обычно бархатный голос прозвучал неуверенно. — Он… он любит меня. Слишком сильно. С обожанием, которое граничит с утомительной преданностью. Я думаю он видит во мне не… меня. А какой-то идеал. И я не знаю, как ответить на такую любовь. Она кажется мне тяжёлой. — Лиссандра внимательно посмотрела на дочь. — Сильная, безоговорочная любовь — это не бремя, Калли. — сказала она мягко. — Это дар. Ты боишься не ответить взаимностью? Или боишься, что не оправдаешь его ожиданий? Каллидора молча кивнула, опустив глаза. — Тогда перестань пытаться что-то доказывать. — посоветовала мать. — Просто будь собой. А чтобы показать ему, что ты его видишь, что ты ценишь его чувства… — она чуть улыбнулась. — после всего, что произошло, просто подойди обними и поцелуй его. Без слов. Без причин. Просто потому, что он есть, и он важен для тебя, этого будет достаточно. Каллидора взглянула на мать с удивлением, а затем на её губах тоже появилась лёгкая, задумчивая улыбка. Она кивнула. Взгляд Лиссандры перешёл на Цедреллу, которая вся съёжилась, словно ожидая упрёка. — А твой… рыжий котёнок всё такой же тихий? — спросила Лиссандра, и в её голосе не было осуждения. Цедрелла вспыхнула. — С-Септимус… он… он не знает. Ничего не знает. Обо мне. О чувствах. Я просто смотрю на него издалека и… и рисую его. — Цедрелла будто рассказывала свой самый страшный секрет, словно боясь чего-то, но заметив как мама бережно берёт её руку, весь страх как будто покинул её. — Тайная любовь сладка, но одинока, моя девочка. — покачала головой Лиссандра. — Страх быть отвергнутой — это не повод отказываться от счастья. Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. — Она протянула руку и ласково коснулась щеки дочери. — Найди в себе смелость. Расскажи ему о своих чувствах. А потом… просто обними его. Крепко. И посмотри, что будет. Сердце редко ошибается. Цедрелла глубоко вздохнула, её глаза наполнились слезами, но это были слёзы облегчения и внезапной надежды. Затем очередь дошла до Чарис. Та сидела, откинувшись на спинку кресла. Лиссандра подумала что сидя в такой же позе что и Арктурус, младшая из дочерей больше остальных переняла его привычки, и это сходство показалось довольно-таки забавным и милым. Лицо Чарис было привычной ледяной маской, но в глазах читалось напряжение. — Каспер.— выдохнула она, словно имя было оскорблением. — Он… логичен. Холоден. Предсказуем. И он… терпит меня. Все мои ядовитые шипы. Я не знаю, что с этим делать. Я привыкла причинять боль, а не… не это. Лиссандра взглянула на неё с материнской строгостью, смешанной с пониманием. —Любовь — это не битва, Чарис. Не нужно никому ничего доказывать, особенно тому, кто и так уже принял тебя со всеми твоими шипами. — Она помолчала. — Он терпит тебя потому, что видит то, что скрыто под ними. Перестань пытаться его ранить. Просто… будь рядом. И скажи ему. Скажи, что он тебе не безразличен. Честно. Для таких людей, как вы, что скрывают свои истинные чувства за словесным ядом, честность — лучшая из даров. Чарис ничего не ответила, лишь отвела взгляд, но её сжатые кулаки медленно разжались. И наконец, взгляд Лиссандры упал на Лиама. Он сидел, прижавшись к её креслу, и смотрел на огонь в камине. — А твоя любовь, сынок… — её голос стал ещё тише. — …она и так достаточно сильна. Её не нужно укреплять советами. — Она положила руку на его волосы. — Но я вижу, какая она. Одержимая. Зависимая. Она согревает тебя, но и обжигает. Она даёт тебе дом, но и запирает в нём. Лиам поднял на неё глаза, полные смятения. — Я не знаю, что делать. — признался он шёпотом. — Я хочу быть здесь. С вами. Но я… скучаю по нему. — Я знаю. — прошептала Лиссандра, и в её глазах отразилась вся её материнская боль. — Сила такой связи пугает. Она может быть и благословением, и проклятием. Я не могу выбрать за тебя. Но помни: каким бы ни был твой выбор, он должен быть твоим. Не продиктованным страхом или чувством долга. Ты заслуживаешь любви, которая освобождает, а не заковывает в цепи. Она обняла его, и Лиам прижался к ней, как к спасительному якорю в море своих противоречивых чувств. У него была семья. Была любовь матери. Но в его сердце, как раскалённая игла, сидела тоска по другой, тёмной, всепоглощающей любви, которая обещала быть и раем, и адом одновременно. Семейные разговоры прервал Герольд Яксли. Его голос прозвучал не как предупреждение, а как приговор. «Зло набирает силу. — произнёс дед, и слова его повисли в воздухе, словно похоронный звон. — Вам нельзя отсюда уходить. Снаружи только — смерть». И пока Каллидора, Цедрелла и Чарис вспоминали что они натворили, их сердца тихо изводили их угрызениями совести — ибо даже благое похищение всё равно было похищением, пятном на их морали. — Лиам видел картину шире. Он видел цепь причин и следствий, где их отчаянный поступок стал искрой в пороховой бочке. Искрой, которая вот-вот взорвет хрупкий мир. Герольд, нарушив тягостное молчание, добавил: «Мой старый… знакомый… желает навестить нас. И, похоже, он несёт с собой своё мрачное наследие, внуки мои». В этих словах сквозила неизбежность. Лиам почувствовал, как ледяная волна прокатилась по его спине. «Наследие». Это слово эхом отозвалось в нём, и он с ужасом осознал, что это не просто абстрактная тьма. Это был Том. Том, впитывающий ядовитые уроки Грин-де-Вальда. Том, чья любовь к нему теперь была переплетена с самыми тёмными искусствами, какие только знал мир. Это «наследие» было не чем-то внешним — оно было частью его собственной души, искажённой и вывернутой наизнанку ради него же. И теперь это наследие шло к ним в дом. Все Блэки разом осознали леденящую душу истину: то, что они сотворили в попытке спасти одного, выпустило на волю нечто ужасное. Они не просто разлучили двух мальчиков. Они создали монстра. А в это время в Хогвартсе, погруженном в искусственную ночь, юное, но уже стремительно взрослеющее зло проходило свои суровые реалии. Геллерт Грин-де-Вальд, самопровозглашённый палач и величайший колдун своего времени, переносил Тома в самую глухую чащу Запретного Леса. Не для прогулок. Для кровавых боев на выживание. Он заставлял его подчинять себе самых свирепых тварей, не просто укрощая, а ломая их волю, превращая в преданных сторонников. Магия, которую Том постигал, была тёмной, беспощадной, всепоглощающей, она выжигала его изнутри, оставляя на его теле свежие шрамы, а под глазами тёмные, болезненные впадины. Но ему это нравилось. Ему нравилась эта боль, эта власть, это чувство абсолютного контроля. Грин-де-Вальд про себя отмечал, с каким демоническим талантом мальчик схватывает самые изощрённые аспекты тёмного искусства. Он был идеальной глиной в руках скульптора-тирана. На следующее утро за завтраком Альбус Дамблдор заметил эти следы — бледность, новые царапины, тень измождения на прежде безупречном лице. Он заметил как сильно на юного Реддла повлияло исчезновение Джина, но его нынешнее состояние не поддавалось никакой логике. — Том, откуда эти раны? — спросил он, и в его голосе звучала тревога, отголосок старых опасений. — Последствия тренировок, профессор. — ответил Реддл, и его взгляд был пуст и холоден. — Я должен быть сильным. Чтобы защитить и вернуть то, что принадлежит мне по праву. Дамблдор почувствовал исходящую от ученика ауру — отзвуки старой, знакомой ему магии, магии Геллерта. — Учиться у Грин-де-Вальда… это сродни безумию, Том. — тихо сказал он, в его глазах мелькнула тень давней личной трагедии. Том парировал, и в его голосе звенела сталь: — Безумие — удел сильных, профессор. Сильных и непонятых этим миром. Дамблдор отшатнулся от этих слов, увидев в них страшные перемены. Ученик, которым он ещё совсем недавно восхищался, исчезал, а на его месте возникало нечто пугающее и чужое. Старый волшебник понял: ему необходимо срочно поговорить с Геллертом. Цена их старого противостояния внезапно возросла вдесятеро. А тем временем, в тихом особняке у моря, Лиам смотрел в окно на наступающие сумерки. Он чувствовал тяжесть на сердце, тяжесть двойной вины — перед семьёй, что рисковала всем ради него, и перед тем мальчиком из приюта, которого он сам обрёк на этот путь. Он обрёл семью, но ценой, которая могла оказаться для всех них непосильной. И где-то в глубине, в самой преисподней рождающегося хаоса, зло только пускало свои первые, ядовитые ростки. И эти ростки жаждали пролить кровь тех, кто посмел обрести счастье.