В одну лунную ночь

Прошло два месяца ещё два месяца и проект формально завершился. Три месяца с того самого момента, когда профессор Макгонагалл объявила о его начале — как способе помочь выпускникам справиться с последствиями войны. И Драко был уверен, что забудет об этом так же, как забываются бессонные ночи или навязчивые сны. Но он не забыл. Он всё ещё приходил. Макгонагалл больше не следила за посещениями, и никто уже не заставлял их сидеть напротив друг друга в одной и той же аудитории. Не было списков, не было расписаний. Только двери, которые по-прежнему оставались открытыми — и Гарри, который продолжал приходить. Иногда они не говорили. Иногда наоборот — говорили слишком много, будто стараясь наверстать годы молчания или вражды. Драко не пытался объяснять, почему остаётся. Он просто оставался. Весна вступила в свои права окончательно. В Хогвартсе было шумно и душно: третьекурсники бегали по коридорам, срывая друг у друга сумки, старосты готовились к экзаменам, а Джастин Финч-Флетчли умудрился устроить спор с Падмой Патил из-за расписания библиотеки. Драко слышал это случайно, проходя мимо — и впервые за долгое время поймал себя на том, что всё это ему... небезразлично. — Ты как будто снова часть этого, — сказала однажды Болл, заметив, что он помогает первокурснику найти нужную аудиторию. — Не обольщайся, — ответил он с прежним ледяным равнодушием. Но не с тем же холодом, что раньше. Теплее. Мягче. Словно лёд начал трескаться под солнцем. С Гарри они виделись чаще по вечерам. В старой аудитории, где всё начиналось. Просто так. Без обязательств. — Я думал, ты не придёшь, — однажды сказал Поттер. Было почти темно, и его голос тонул в сумерках. — Я тоже, — ответил Драко. — Но всё равно пришёл. Он не знал, зачем. Может, хотел понять, что это за чувство — быть рядом с кем-то, кто видел тебя во всём уродстве, в падении, в бессилии… и всё ещё оставался. Гарри больше не задавал вопросов. Он сидел рядом, крутил в пальцах старый перочинный нож — привычка, от которой так и не избавился, — и иногда просто молчал. Но молчание между ними уже не было тяжёлым. На одной из таких встреч Драко вдруг сказал: — Я не умею нормально говорить. О себе. О чувствах. Ты, наверное, заметил. Поттер усмехнулся. — Никогда бы не догадался. Они оба хмыкнули, и впервые за долгое время это прозвучало не как защита, а естественно. Как признание: мы всё ещё здесь. В какой-то момент Гарри начал оставлять вещи. Сначала книгу. Потом свитер. Один раз даже свой старый грифиндорский шарф. Драко молча складывал всё в коробку, но не выносил. Он не мог. — Это ведь больше не проект, — однажды заметил Поттер. — Мы просто... остаёмся. — Не "мы", — поправил Драко. — Я просто не умею отпускать. Даже когда надо. Гарри посмотрел на него долго. Внимательно. — Может, это не недостаток. На каникулах он уехал на пару дней в поместье. Мать была спокойна, но всё ещё держала дистанцию. А когда Драко вернулся, то впервые в жизни почувствовал, что Хогвартс стал для него домом. Пивз встретил его криком: «Малфой вернулся, прячьте мыло!» А Гермиона в библиотеке кивнула ему с такой усталой и доброй улыбкой, будто он был обычным учеником, а не тенью своего прошлого. Он встретил Блейза у озера. Тот подошёл, молча бросил камешек в воду, потом сказал: — Ты как будто стал человеком. Это что, Поттер виноват? — Ага. Проклял меня. Теперь мучаюсь. Блейз усмехнулся и, не прощаясь, ушёл. Вечером, в привычной аудитории, Драко сказал Гарри: — Я всё ещё не знаю, что будет дальше. И не уверен, что вообще хочу чего-то определённого. Но… ты стал тем, с кем я могу быть в тишине. И это, чёрт возьми, много. Поттер кивнул. Повернулся к нему. — Это, может, и всё, что нам нужно пока. И Драко понял: может, не всегда нужно прощение. Или любовь. Или признания. Иногда достаточно просто… остаться рядом. Когда можешь. С тем, с кем стало легче дышать. И он остался.