Сезон дождей

Пенси познала, что на поле человеческих жизней есть пахари и жнецы. Она же была лишь семенем, которое должно было попасть на благодатную почву и произрасти в красивую розу.

Десять лет назад

— Тяните стопу, мисс Паркинсон. Да, вот так, – холодный голос мадам Сильвии эхом отразился от зеркальных стен помещения. Пенси показалось, что у нее изо рта вылетело облачко пара, когда она выдохнула. Девочка никогда не понимала, почему в балетном зале было так холодно. То ли из-за того, что она занималась в тонком купальнике в любое время года, фасон которого никогда не менялся. То ли, потому что из-за своих садистских наклонностей мадам Сильвия никогда не накладывала согревающих чар на комнату. Единственное, что спасало Пенси – это объемные кашемировые гетры на ногах. — Руки, мисс Паркинсон, – казалось, что от голоса преподавательницы стекла покрылись инеем. – Руки не должны висеть, как плети. Пенси вытянула тонкие пальцы, которые в холодном свете зимнего дня казались почти прозрачными, и повторила движение ещё раз. Пенси занималась балетом с четырех лет. И за все время она не помнила, когда мадам Сильвия была к ней добра или хотя бы снисходительна. — На сегодня достаточно, – наставница всегда сообщала о конце занятия с ледяной отстраненностью в голосе, однако Пенси была уверена, что в душе женщина сожалела о том, что сегодня ей больше некого будет мучать. Юная Паркинсон не удивилась бы, если бы узнала, что у мадам Сильвии вместо сердца была арктическая пустыня, в которой не смогли жить даже пингвины, уплыв на отколовшейся льдине в океан. Несмотря на преклонный возраст лицо преподавательницы всегда оставалось идеально гладким. Пенси казалось, что мадам Сильвия никогда не спит, а просто погружается в анабиоз в ледяном саркофаге до их следующего занятия. Иначе как ещё ей удавалось сохранить такое идеальное, как восковая маска, лицо в свои шестьдесят пять лет. Паркинсон уселась на холодный кожаный диван, доставая из рюкзака тетрадь. Конец занятия еще не означал, что она может уходить. Сначала ей надо было записать все замечания, полученные за сегодня. От того, что зеркала в балетном зале висели друг напротив друга, создавалась иллюзия бесконечного коридора. Находясь в классе одна, Пенси любила бегать между ними и наблюдать мириады своих отражений. Но сейчас смотреть на то, как миллиард мадам Сильвий выстраиваются в цепочку в зеркальном проходе, было невыносимо. Закончив ежедневный ритуал, юная мисс Паркинсон спрыгнула с дивана и поклонилась преподавательнице. Девочка сморщила нос и поспешила уйти. — Не так быстро, мисс, – голос женщины остановил Пенси у самых дверей. – Вы забыли кое-что. Мадам Сильвия взмахнула палочкой, и посреди комнаты материализовались весы. Пенси почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Впервые не от холода. Ежемесячная унизительная процедура взвешивания. Родители Пенси и мадам Сильвия упорно старались втиснуть девочку в строгие академические рамки соотношения роста и веса, которые были где-то на грани нормы и дистрофии. И с этим у юной Паркинсон были большие проблемы, так как ее природная комплекция, предполагающая округлые формы, с каждым годом проглядывалась все сильнее. Девочка вздохнула и в нерешительности затормозила перед железным пьедесталом весов. Она стянула гетры, осторожно сняла пуанты, сложив все рядом, и начала вытаскивать невидимки из волос. — Достаточно, мисс Паркинсон, становитесь сейчас же. Пенси была уверена, что мадам Сильвия даже хрустальную люстру под потолком могла заставить почувствовать себя некомфортно и нелепо несмотря на то, что та была специально заказана из Италии для балетного зала мисс Паркинсон. Что уж говорить о самой мисс Паркинсон, которая под воздействием голоса и взгляда мадам Сильвии становилась маленьким жучком под микроскопом. Пенси встала на металлическое дно весов, и гирьки, которые находились на уровне груди девочки, задвигались с металлическим лязгом. Когда все прекратилось, Пенси задержала дыхание и зажмурилась, ожидая вердикта. — 37 килограмм. Немыслимо, мисс Паркинсон! Ваши родители сегодня же будут поставлены в известность! – Восковая маска на лице мадам Сильвии дрогнула, а это говорило о том, что ситуация действительно хуже некуда. – И на это я трачу свое время? Как вообще это возможно с вашей диетой? Неожиданная догадка вдруг пронзила женщину. — Вещи, мисс Паркинсон, — потребовала мадам Сильвия и протянула руку в ожидании. Пенси слабо покачала головой в знак протеста. Она не хотела, чтобы преподавательница рылась в ее рюкзаке. — Быстро, я сказала, – прошипела мадам Сильвия, и в ее глазах промелькнул недобрый огонек. Паркинсон замёрла в нерешимости, и тогда преподавательница взмахнула палочкой и сама призвала к себе ее рюкзак. Когда тот оказался у мадам Сильвии в руках, она по-варварски вывернула его нутром наружу, высыпая на пол все содержимое. Блокнот для записей, перо, расческа и заколка, любимая игрушка-мишка, сменная обувь, какие-то билетики и клочки – весь этот разноцветный детский беспорядок ее не волновал. Женщина подняла с пола только маленький комок, завёрнутый в плотную бумагу, на которой темнели жирные пятна. Мадам Сильвия ногтем поддела упаковку, и ее лицо исказила такая гримаса отвращения, будто она увидела чужие испражнения. — Шоколадные кексы, мисс Паркинсон, – она произнесла это тоном детектива, который нашел неопровержимые доказательства того, кто является убийцей. — Это не мое! Честно, мадам, – голос Пенси сорвался, и она почувствовала, как глаза щиплет от слез. Паркинсон уткнулась взглядом в пол, в отчаянии стараясь проглотить рыдания. Так делают только когда знают — за слезы можно получить ещё больше, чем за сам проступок. — Я не виновата, это не мое. Честно! – уже тише повторила девочка. Пенси прекрасно понимала, что ей никто не поверит, но какая-то часть ее продолжала бороться. Мадам Сильвия была чертовым детективом-психопатом, который ненавидел людей. — За ложь, мисс Паркинсон, вы будете наказаны в два раза строже. Обо всем сегодня же будет рассказано вашим родителям, – бросила преподавательница на прощание. Когда мадам Сильвия покинула балетный зал, Пенси упала на колени, наконец давая волю рыданиям, и дрожащими руками начала собирать обратно в рюкзак рассыпанные вещи — свои маленькие разноцветные осколочки детства.

Три года назад

Пока Пенси была в плену, у нее было много времени, чтобы подумать. Она размышляла о том, почему падение должно быть всегда столь низким и болезненным. Почему ей, девушке, которая до этого всегда ела только из фамильного столового серебра, приходилось теперь скрести грязной алюминиевой ложкой серую желеобразную массу, называемую кашей. Почему она, Пенси Паркинсон, которая раньше всегда надевала перед сном шелковую пижаму и зажигала ароматические свечи по всей комнате, теперь должна была спать на промерзшем бетонном полу, каждой косточкой тела ощущая его грубые выступы. Пенси никогда не была близка с родителями. Но она всегда была послушной дочерью. Поэтому, когда стало ясно, что война будет длиться ещё долго, и отец сказал ей уезжать в Италию на неопределенный срок, она не стала противиться. Пенси знала, что отец отправляет ее из дома не потому что беспокоится о ней, а чтобы она не мешалась ему. Но она никогда не перечила. Она просила Драко поехать с ней, но он отказался. Малфой собирался во Францию, чтобы работать там и заслужить доверие Темного Лорда. У него были амбиции, и это всегда было важнее, чем она. Поэтому, пока Пенси упаковывала свою одежду в чемодан, непрошенные слезы ее первой любви падали на сложенные стопками вещи, оставляя разводы. — Возьми мой порт-ключ, – холодно сказал ей отец в день отъезда. – Я собирался отправиться вместе с тобой, чтобы помочь обустроиться в новом доме, но Темный Лорд ждёт меня сегодня. Домовые эльфы помогут тебе на месте. Пенси всегда была послушной дочерью. Поэтому, когда отец отдал ей свой порт-ключ, она без раздумий его взяла, не зная, что вместе с этим забирает и его судьбу. На месте аппарации ее уже ждали. Орден готовил ловушку для мистера Паркинсона, но в неё попала Пенси. До этого момента она знала, что война это страшно, только по рассказам. Но когда ей в горло уткнулось раскалённое древко чужой палочки, а грубые мужские руки обхватили ее, чтобы аппарировать, это ощущалось совершенно иначе, чем бояться за свою жизнь, сидя в особняке родителей. Ее чемодан, полный любимых вещей и слез, выпал из рук и остался где-то на опушке леса, откуда ее похитили.

***

Пока Пенси была в плену, у нее было много времени, чтобы переосмыслить некоторые вещи. Паркинсон думала о том, что никогда не знала настоящей жизни. До этого она жила в детской сказке, откуда убрали все, что может травмировать неокрепшую психику, где красота и любовь всегда побеждали уродство и зло. Но настоящие сказки оказались жуткими и кровавыми. И Пенси попала прямо в одну из из них. — Кого ты привел? Где Паркинсон? – свирепо прорычал мужчина с уродливым шрамом через половину лица, оглядывая ее. — Это его дочь, – аврор, который поймал Пенси, дёрнул девушку за руку, показывая ее, как зверька на выставке. – На место прибыла она. Черт знает, где этот урод. Может быть красавица расскажет, где ее папочка? Похититель с кривой улыбкой посмотрел на Паркинсон. Пенси дернулась в его руках, не понимая, что происходит. Она хотела, чтобы все это оказалось сном, от которого она проснется в холодном поту. — Сука, нам нужен был Пожиратель, а не эта девка. Грозный Глаз нам за это головы оторвет, – бешено выдохнул мужчина со шрамом, и запутался пальцами в волосах. — Да не ссы ты. Все нормально будет. Сейчас узнаем, где ее батя. Он сам прибежит к нам за своей дочуркой. Они аппарировали в какой-то дом. Позже Пенси выяснила, что это был один из штабов Ордена. Она также узнала, что ей не повезло. Всех пленников обычно доставляли в некий Центральный штаб, где они проходили обязательное медицинское освидетельствование и где за ними следило множество людей. Пенси же привели не в Центр, а в крошечный дом на окраине страны, который в основном использовали, как перевалочный пункт, и никогда – как место для допросов. Но похитители решили подержать ее тут, в тайне ото всех остальных, до тех пор пока они не выйдут на мистера Паркинсона. Они не хотели возвращаться к Грюму с проваленной миссией. Но все это стало известно намного позже. Тогда же Пенси лишь плакала и умоляла отпустить ее, говорила, что ее отец отдаст любые деньги. Но деньги не интересовали мужчин. — Эй, вы зачем ее сюда привели? – рыжий высокий парень с подозрением оглядел двух авроров, ведущих девушку под руки. И Пенси узнала его. Один из близнецов Уизли. Первое знакомое лицо в этом кошмаре, в этой сумасшедшей неразберихе. Она никогда в жизни не была так счастлива появлению кого-то из семейки Уизли. Сейчас рыжий узнает ее и скажет, что она Пенси Паркинсон, что они учились вместе, что ее необходимо отпустить. Да, они не ладили в школе, но сейчас это неважно. Что такое школьная вражда перед тем ужасом, что ждал ее в плену? Она умоляюще посмотрела на парня. Говорить Пенси не могла, в нее бросили Силенцио, чтобы она не кричала. — Ее надо в Центр, теперь всех только туда. Здесь никого держать нельзя, – рыжий нахмурился, чувствуя что-то неладное. Уизли взглянул на Паркинсон. Она пялилась на него влажными, горящими глазами, наполненными слезами, и выпячивала губы, пытаясь что-то сказать. Фреду показалось странным, что кому-то могла понадобиться Пенси. В школе она была неприятной девочкой, но за это в плен не берут. — Эй, парень, – обратился к нему по-дружески аврор со шрамом и похлопал по плечу. – Это поручение Грозного Глаза. В Центре все камеры заполнены. — Заполнены? – рыжий выпучил глаза. – Да быть этого не может, штаб только отремонтировали. Вы, наверное, что-то перепутали, ребят. — Какие мы тебе ребята, сосунок? – мужчина, что держал Пенси, угрожающе понизил голос. Он откинул полу плаща, и обнажил нож и палочку, закреплённые в кобуре на бедре. Уизли напрягся и потянулся за своим древком. — Стойте-стойте, – аврор с изуродованным лицом раскинул руки в примиряющем жесте. – Вы чего, мужики? С ума сошли? Тебя как зовут, парень? — Фред. Фред Уизли, – представился рыжий, но ладонь с палочки не убрал. — Слушай, Фред. – мужчина положил ему руку на плечо, заставляя наклониться ниже, и доверительным шепотом сказал. – Говорю же тебе, Грозный Глаз велел подержать ее здесь. Какой мне смысл тебе врать? Так что ты зря не кипишуй. Делай свои дела, да убирайся. А эта принцесса посидит тут денек, а потом мы ее доставим, куда нужно. Такие уж у нас приказы нынче. Он развел руками и тяжко вздохнул, как бы делая вид, что он человек маленький и подневольный – что ему велят, то он и исполняет. Фред подумал, что, возможно, и правда погорячился. Ни в чем не разобравшись, начал подозревать авроров, как будто они были враги. В конце концов, они были своими людьми из Ордена, хоть он и не знал их лично. Он колебался некоторое время, стоя на пороге штаба. Авроры все это время смотрели за ним, как цепные псы, ожидая когда он уйдет. Вступать с ними в открытую конфронтацию из-за Паркинсон Уизли не хотелось. Тем более, что у них был приказ якобы от самого Грозного Глаза, и причин не верить им у него не было. В итоге Фред махнул рукой и аппарировал из штаба. Он собирался спросить про Паркинсон у Грозного Глаза при встрече, но череда событий, произошедших после заставила его напрочь забыть и об этом случае, и о самой девчонке. И этого Пенси ему не смогла простить. Когда она смотрела на удаляющуюся спину Фреда Уизли, она еще не знала, что это одно из последних зрелищ, которые она увидит прежде, чем ее отведут в подвал и запрут в темнице на страшные две недели.

***

Пока Пенси была в плену, у нее было много времени, чтобы задуматься о том, кем она являлась на самом деле. До того дня как ее схватили, она была послушной дочерью и гордостью семьи, самой популярной студенткой на факультете, старостой и потенциальной невестой одного из самых завидных женихов Британии. Она получила самое лучшее образование, она была окружена прекрасными вещами и друзьями, над которыми всегда чувствовала свое негласное превосходство, она обучалась балету до пятнадцати лет, пока мадам Сильвия наконец-то не умерла, а Пенси окончательно не перестала соответствовать академическим нормам. Она была принцессой. Но почему-то оказалась в той сказке, где прекрасный принц не спешит ее спасать на белом коне, а находится в другой стране, и даже не знает о том, что ей нужна помощь; где родной отец не торопится вызволить свою дочь из башни дракона, а пытается откупиться от чудища деньгами; где любовь и добро не значат ничего, а побеждает только чистая сила. А силы у Пенси никогда не было. Вначале авроры просмотрели все ее воспоминания. Паркинсон не обладала достаточными навыками окклюменции и не могла себя защитить, но и они были не опытными легилиментами. Поэтому, когда мужчины пытались проникнуть в ее сознание, выходило больно и грубо, как будто у нее в мозгу ковырялись ржавой железной ложкой. В итоге авроры узнали расположение их особняка и какие защитные чары на него наложены, но больше никакой полезной информации они извлечь не смогли. Паркинсон мало что знала о делах отца. Похитители ожидали, что мистер Паркинсон лично прибежит спасать свою дочь, но тот не очень торопился. Они написали ему письмо с требованием встречи, но он пытался откупиться от них деньгами, предлагал счета в банках, особняки в разных странах мира и безопасное пересечение границы. Но авроры продолжали стоять на своем, пока Пожиратель пытался выйти на них через третьих лиц и затягивал переговоры. Череда событий складывалась так, чтобы подвести Пенси к самой безвыходной ситуации. Много раз после она думала о том, как бы могло все сложиться, если бы хоть один из пазлов встал иначе или упал со стола и навсегда потерялся. Но этого не произошло. Все картонные кусочки подошли друг к другу как один, чтобы собраться в единую картину ее судьбы. Что было бы, если Грюм, который поручил аврорам поймать мистера Паркинсона, не пострадал бы при нападении на один из штабов в то время, пока Пенси сидела в плену. Возможно, если бы этот грубый старик не был так привязан к своей глупой сове, то он не полез бы спасать ее прямо в огонь, и не стал бы искать ее бездыханное тело в пожаре, и не получил бы множественные ожоги, и не попал бы в лазарет, чтобы пролежать там две недели, забыв о работе. Если бы Грюм, который в своей жизни вообще мало к кому привязывался, бросил свою сову, то про Паркинсон вспомнили бы быстрее. Ее бы нашли, перевели в Центральный штаб, осмотрели в лазарете, разрешили ей помыться и кормили трижды в день. И тогда, возможно, ее жизнь сложилась бы иначе. Что было бы, если бы жену аврора с уродливым шрамом на пол-лица не убили бы еще в Первую Магическую войну и он не возненавидел бы всех Пожирателей Смерти до конца своих дней, а над его напарником не издевались бы в детстве, называя грязнокровкой. Если бы ее похитители оказались обычными, алчущими до денег людьми, то они согласились бы на предложение мистера Паркинсона сразу же, а не держали бы Пенси в плену две недели, вымещая на ней всю накопленную злобу. Все могло бы сложиться иначе. Но судьба, смеясь, решила провести Пенси по самым неприглядным и грязным коридорам жизни, она заставила ее нагнуться над ведром, которое служило ей унитазом, и в луже собственной мочи сквозь слезы разглядеть свое отражение и понять, что никто не поспешит к тебе на помощь, кроме самой себя. Пенси научилась по звукам шагов определять еще издалека, кто к ней идёт. Урод со шрамом немного пошаркивал ногами и всегда применял к ней Круцио. Он кричал что-то о том, что его жену когда-то убили точно так же — замучили до смерти. Второй аврор всегда громко топал и любил распускать руки. Он мог бить ей пощёчины и рассказывать о том, что в школе мальчишки издевались над ним точно также, и это было не столько больно, сколько унизительно. Паркинсон выучила, что когда он приходит, лучше не смотреть ему в глаза и не терпеть боль, а побыстрее заплакать, тогда он скорее удовлетворите свою жажду насилия и уйдёт. Пенси также узнала, что кровь на руке может чувствоваться, как горячий шоколад из фонтана, который был у нее на вечеринке в честь двенадцатилетия. Паркинсон высчитала, что камера два шага в длину и три в ширину, что еду приносят раз в день, но иногда забывают, и что ее лучше глотать, зажав нос рукой, чтобы не чувствовать вкус. Она поняла, что ведро с испражнениями убирают, когда придется, и поэтому ходить в туалет надо как можно реже, чтобы в комнате не стояло зловоние. Пенси выучила, что если от аврора пахнет алкоголем, то это скорее хорошо, чем плохо. Тогда их заклинания и удары получаются смазанными, и они больше рассказывают о своей жизни, чем бьют. За две недели в плену Паркинсон узнала о жизни больше, чем за все предыдущие восемнадцать лет. И вот, когда она уже не надеялась на спасение, судьба наконец-то вывела ее из коридоров тьмы. Тот день, день своего спасения, Пенси запомнила навсегда. В тот самый раз, еду ей принёс не один из ее мучителей, а кто-то другой. Паркинсон сразу поняла это по звуку шагов. Молодой парень отворил камеру и протолкнул внутрь миску с клееобразной кашей. Слизеринка подлетела к решётке и вцепилась в прутья, как голодное злое животное. Парень отшатнулся. — Подождите, подождите, — ее голос звучал охрипши и дико, она протянула грязные руки с обломанными ногтями сквозь прутья. — Не уходите. Пожалуйста, можно мне выйти наверх. Проводите меня на улицу, умоляю. Я не чувствовала свежего воздуха уже очень много дней. Мне бы только глоточек воздуха. Парень зажег кончик палочки Люмусом и поднял древко, чтобы разглядеть пленницу. Лицо ее показалось ему ужасным, но не потому что оно было некрасивое или в ссадинах, а потому что глаза ее были совершенно безумны. Ему как-то пришлось убить собаку больную бешенством, и вот у нее были точно такие же глаза, как у девчонки. — Ладно, — парень нерешительно потянулся к замку, и клетка с лязгом отворилась. — Только быстро, пока остальные не видят, а то я получу. Когда Паркинсон вышла за пределы камеры, первым ее желанием было — оттолкнуть орденовца и бежать вперёд. Но она заставила себя не спешить. Они поднялись из подвала наверх, попали в уже знакомую Пенси комнату, а потом вышли на улицу. Слизеринка глотала свежий воздух как сумасшедшая. Она часто и глубоко дышала, все больше напоминая парню его больную собаку. — Можно я, пожалуйста, схожу в туалет? — Паркинсон робко посмотрела на парня и пригладила волосы рукой. Она не помнила точно, но ей казалось, что люди говорят именно так. — Ладно, — нерешительно протянул парень, но возражать не стал. Он вынужденно отвернулся и на всякий случай достал палочку. Пенси поняла, что все принятые решения в ее жизни, все разбившиеся надежды и исполнившиеся мечты, все случайности и планы, каждое действие и противодействие — все вело ее в этот момент. Паркинсон присела на корточки, делая вид что справляет нужду, и аккуратно начала перемещаться вперёд. Она подобрала с земли увесистый булыжник и встала. Парень стоял, ничего не подозревая, повернувшись к ней затылком. Пенси разбежалась и кинулась к нему, но он почувствовал ее движение и резко развернулся. Удар вышел неудачный, он пришелся куда-то в скулу. Парень отшатнулся, но сознание не потерял. Он бешено завращал глазами, вытянул палочку и открыл рот, чтобы закричать. И Паркинсон поняла, что если не сейчас, то больше уже никогда. Она бросилась на юношу и нанесла еще один удар прямо по виску. Кровавая струйка сбежала вниз по лицу парня, и он начал падать на землю. Пенси обрушила булыжник ему на голову еще дважды, размозжив череп. Когда юноша окончательно перестал шевелиться, Паркинсон оттащила его в кусты и забрала палочку. А потом Пенси побежала. Ее туфли остались в камере, поэтому ей приходилось передвигаться босиком. Чужая палочка не слушалась ее, и Паркинсон побоялась аппарировать с ней. Она неслась, не разбирая дороги, раздирая в кровь руки и колени о сухие ветки, падая и поднимаясь снова и снова. Ей казалось, что ее преследуют. Но никакой погони не было. Авроры напились и поручили молодому пареньку присматривать за пленницей. Когда Пенси была уже в пяти километрах от штаба, они все еще мирно спали. Наконец Паркинсон совершенно выдохлась и, обессиленная от плохого питания, постоянных пыток и многочасового бега, она упала на землю. Пенси лежала на опушке леса совершенно одна, и огромный желтый диск Луны, как сердцевина нагноившегося фурункула, смеялся над ней, глядя сверху. Девушка в ярости вскочила, не желая больше это терпеть, и наплевав на то, что ее может разорвать на куски, попыталась аппарировать. И судьба вновь пошутила над ней. Ей удалось удачно трансгрессировать с чужим древком, на последнем издыхании, без малейшей концентрации и направленного желания. Она оказалась прямо на пороге своего дома. И Пенси поняла, что жизнь — это шутка, только смеёшься не ты, а над тобой.

***

После того, как Пенси вернулась домой в ее жизни все стало как раньше, кроме нее самой. Малфой прислал ей письмо, в котором сокрушался о том, что слишком поздно узнал о произошедшем, просил прощение за то, что бросил ее, и спрашивал, не нужна ли ей какая-то помощь. Пенси прочла это письмо, и ничего в ее душе не дрогнуло. Раньше она думала, что если ее первый поцелуй, первый секс и еще очень много чего «первого» было вместе с Драко, то они будут вместе навсегда. Но ее любовь пропала вместе с чемоданчиком, который она обронила на опушке леса, осела на туфлях, которые она оставила в камере, или вылетела из нее с первым ударом булыжника. Так или иначе, но дорога к ней потерялась, и вернуть назад ее уже было нельзя. Пенси сухо ответила Малфою, что с ней все хорошо, обиды она на него не держит и никакая помощь ей не нужна. Целыми днями Паркинсон бесцельно слонялась по комнатам особняка, пыталась читать, просиживала часами в саду или у окна, пытаясь увидеть ту же, смеющуюся Луну, как в день ее побега. Но ничего не было. Весь мир совершил оборот на триста шестьдесят градусов и вернулся в ту же точку, а она оказалась выброшенной за пределы этого круга. Ее жизнь вновь приобрела смысл только после того, как она увидела эту женщину.

***

— Мисс Паркинсон, вы совсем не едите, — Джагсон посмотрел в ее тарелку, а потом поднял взгляд и улыбнулся. — Не вкусно? Или соблюдаете какую-то диету? Мистер Паркинсон устроил званый ужин по случаю какой-то успешно заключенной сделки, и велел ей надеть что-то приличное и спуститься вниз, а не киснуть в своей комнате, как обычно. И Пенси спустилась. — Нет аппетита, — бесстрастно ответила девушка, ударяя ложкой по гладкой поверхности супа так, что маленькие брызги запрыгнули на края тарелки. — Такая красавица и нет аппетита? Вы не больны? — Пожиратель озабоченно заглянул Паркинсон в лицо, а потом легко накрыл ее колено рукой. И Пенси почувствовала, что ее лёгкие, словно стянуло железным обручем. Паркинсон опустила взгляд вниз. Ладонь Джагсона, лежащая на ее ноге, была влажная и с пигментными пятнами. Пенси увидела вдруг как наяву все то, что пыталась забыть. Обжигающие пощёчины, Круцио, после которого хочется блевать, холодный бетон камеры, зловоние и духоту, лицо парня, которого она убила. И свою слабость. Она смотрела то на ладонь Джагсона, то на оскал его улыбки, и не могла заставить себя дышать, не могла найти в себе силы, чтобы скинуть ненавистную руку. Пенси отчетливо поняла, что была унизительно слабой и беспомощной. И это болезненное осознание отразилось на ее лице так, что заметили даже окружающие. Вдруг кто-то вцепился в руку Пожирателя, оторвал его ладонь от колена Паркинсон и прижал ее к столу так резко, что тарелки вздрогнули. В начале Пенси увидела только длинные пальцы с острыми черными ногтями, которые обвили запястье мужчины, как наручники. — Новый фамильный перстень, Джагсон? – дрожащий на грани безумия голос прозвучал вдруг у самого уха. Беллатриса Лестрейндж склонилась почти к самому столу, разглядывая кольцо на пальце Пожирателя. А потом она повернулась к Пенси и, откинув спутанные волосы, посмотрела на нее. Лицо Беллатрисы было алебастрово-белым, ноздри вострого носа раздувались, как крылья орла. Пожирательница оскалилась и обнажила жёлтые зубы. — Никогда не видела у тебя такого перстня, – завизжала Беллатриса, и вдруг в ее руке блеснул нож, а в следующее секунду она воткнула клинок в конечность Джагсона, пригвождая его ладонь к столу. Пожиратель завопил, как одичалый, и все разговоры на ужине разом утихли, и десятки пар глаз устремились к ним. Пенси сидела, боясь пошевелиться, и не могла оторвать взгляда от мужской ладони с лезвием, прошедшим через нее насквозь. — Девочке неприятно, когда ее трогают, – Лестрейндж надавила на клинок и прокрутили его в ладони Джагсона, от чего тот закричал ещё сильнее, начиная задыхаться. — Не надо трогать девочку, если ей не нравится! Все завороженно наблюдали за происходящим, боясь подать звук, и только беспомощный крик Джагсона отражался от стен помещения. Наконец Беллатриса вырвала свой нож, освобождая Пожирателя и, громко рассмеявшись так, что задрожали хрустальные фужеры, подняла со стола бокал с шампанским и отсалютовала им всем собравшимся. Только когда Лестрейндж удалилась, толпа зашевелилась. Кто-то подбежал к Джагсону, помогая ему подняться. Тот вопил, прижав руку к груди, и его кровь заливала белоснежную скатерть. Пенси незаметно сбежала, пользуясь суматохой. Она была поражена. Помимо чистого безумия и ярости в Беллатрисе было то, чего она никогда не видела до этого ни в одной женщине — абсолютная сила.

***

Пенси уже бывала в особняке Лестрейндж в детстве, когда вместе с Драко навещала его тётку. Но сейчас она пришла одна. В дождливом сумраке здание показалось ей острым холодным копьем, протыкающем небесного великана. Ворота отворились перед ней, как перед носительницей чистой крови священных двадцати восьми. Паркинсон прождала Беллатрису несколько часов на гравийной дорожке, ведущей к главному входу в особняк. Когда Пожирательница наконец появилась у ворот, Пенси аккуратно двинулась к ней навстречу. — Ты кто? – Лестрейндж оглядела ее, словно действительно не узнавала. — Я Пенси. Пенси Паркинсон. Помните, на ужине у моего отца вы… — услышав ее имя и не найдя в нем ничего интересного, Пожирательница двинулась в сторону дома. Девушке пришлось догонять ее, чтобы продолжить свою сбивчивую речь. — Что тебе нужно? – грубо оборвала ее Беллатриса. И Пенси остановилась, не зная с чего начать. Она вдруг поняла, что просто не может выразить словами все, что ее волнует. Лестрейндж, глядя на жалкие попытки девушки объясниться, скорчила гримасу отвращения. Пожирательница вдруг подошла к Пенси, шурша пышным подолом платья, обхватила ее двумя пальцами за лицо так, что заточенные ногти впились в щеки девушки, и, подняла ее голову, проникая в сознание. Легилименция Беллатрисы не была похожа на ковыряние ржавой ложкой, она была острой и резкой, словно твой мозг рассекли одним взмахом катаны ровно по линии соединения полушарий. Лестрейндж за несколько мгновений просмотрела все, что ей было нужно, отбрасывая то, что считала мусором, и добралась до самых потаённых воспоминаний. — Мерзость, – произнесла Пожирательница, когда наконец вышла из сознания Пенси. Женщина двинулась к особняку, оставляя Паркинсон позади. Несколько секунд девушка стояла на гравийной дорожке, совершенно оглушенная. Голова ныла, как свежий шрам после операции. — Постойте, – Пенси опомнилась и двинулась вслед за Беллатрисой, догоняя ее. — Я хотела, чтобы вы мне помогли. Я хотела, чтобы вы научили меня быть такой же. Такой же как вы. Лестрейндж остановилась и резко развернулась на каблуках так, что мелкий гравий веером разлетелся в разные стороны. Пожирательница посмотрела на Паркинсон, и ее губа поползла вверх в отвращении. На секунду Пенси показалось, что сейчас женщина ее проклянет. Но затем Беллатриса рассмеялась, звонко и заливисто. — Такой же как я? – произнесла она, и ее голос напомнил Пенси клинок, который женщина воткнула в руку Джагсону. – Такой же как я тебе не стать. А тренировать тебя, ради того, чтобы ты отомстила двум жалким выродкам, которые поразвлекались с тобой, я не буду. Не трать мое время, и найди себе кого-нибудь другого. — Но я не хочу никого другого, я хочу к вам! – Паркинсон прокричала это Беллатрисе в спину, но та даже не обернулась. – И я хочу тренироваться не ради мести! Я просто устала быть слабой. Пожирательница на секунду остановилась у самой двери, оценивающе посмотрела на Пенси ещё раз, а затем скрылась в особняке.

***

Паркинсон не привыкла к тому, что ей отказывают. Такое случалось исключительно редко. Поэтому она продолжала каждый день приходить в особняк Лестрейндж и простаивала там часами, ожидая появления Беллатрисы. Пенси появлялась на гравийной дорожке в любой день недели и в любую погоду, и даже когда она наверняка знала, что Лестрейндж нет дома, она все равно приходила туда. И когда Пожирательница появлялась у ворот особняка, Паркинсон вскакивала с земли, завидев ее фигуру ещё издалека, и молча провожала Беллатрису взглядом, не пытаясь больше с ней заговорить. Пожирательница игнорировала присутствие Пенси, но не прогоняла, позволяя девушке быть чем-то вроде украшения для сада. Спустя месяц, в один из дней, когда дождь в очередной раз размыл подводку на глазах у Пенси, и тушь потекла в глаза и начала неприятно щипать, Беллатриса вдруг остановилась у входа и сказал ей: — Входи. Паркинсон подумала, что это мираж. Но дверь особняка осталась открытой, приглашая ее проследовать внутрь. И Пенси бросила за Беллатрисой, хлюпая сапогами полными дождевой воды и поспешно пытаясь вытереть руками огромные черные круги под глазами. — Показывай, что умеешь, – скомандовала Лестрейндж, стоило ей переступить порог гостиной. Паркинсон не знала, что ей делать. Она всерьез не думала о том, что может зайти так далеко. Пенси неуверенно подняла палочку, припоминая, какие боевые заклинания она вообще знала. Вряд ли Беллатриса хотела увидеть гламурные чары в ее исполнении. Но не успела Паркинсон открыть рот, как палочка Лестрейндж откуда-то материализовалась у нее в руках, и шквал красных лучей, посыпался на Пенси со всех сторон. Она попыталась выставить Протего, но луч Круцио практически сразу попал ей прямо в грудь. Слизеринка почувствовала знакомый вкус боли. Когда она разлепила веки, то поняла, что лежит на полу, а Беллатриса стоит над ней, придавив каблуком выпавшую палочку. — Как же это жалко, – произнесла Лестрейндж, оглядывая Паркинсон. — Вставай! Ещё раз. С тех пор Пенси приходила на тренировки к Беллатрисе практически каждый вечер. У Лестрейндж не было никакой системы занятий, она просто осыпала Паркинсон проклятиями, заставляя уворачиваться или отражать. Она приказывала ей атаковать, но Пенси не успевала даже защищаться. Ее дни вновь стали цветными, а не серыми. Пенси вставала каждое утро и до вечера тренировалась дома, отрабатывала заклинания, дуэльные техники, училась метать ножи. А вечером она приходила к Лестрейндж, где большую часть времени ползала по полу, отходя от Круцио. Было больно. Нестерпимо больно. Но физическая боль казалась для нее облегчением посреди глубокой, зияющей дыры в сердце. Впервые за всю свою жизнь Пенси перестала ограничивать себя в еде. Но она ела не ради наслаждения. Паркинсон поглощала пишу чисто механически для того, чтобы набирать мышечную массу и восполнять энергию после тренировок. Пенси перестала воспринимать свое тело, как вечно не дотягивающее до стандартов красоты. Оно стало ее инструментом, а не объектом для гордости.

***

— На поле человеческих жизней существуют жнецы и пахари, – сказала ей как-то Белла, и это был первый раз, когда она не говорила с ней в приказном тоне. Пенси лежала на полу, раскинув руки и пытаясь отдышаться после очередного Круцио. Лестрейндж возвышалась над ней и смотрела прямо в глаза. — Пахари – это созидатели и творцы. Они меняют мир вокруг себя в лучшую сторону и двигают человечество к гармонии. Жнецы же созданы для разрушения. Они обращаются к первозданному хаосу, потому что считают, что только в нем есть спасение. Многие думают, что быть жнецом проще, чем пахарем. Но это не так. Для того, чтобы позволить себе разрушать, нужно убить в себе все человеческое. Паркинсон слушала, как завороженная, и ничего не понимала. Беллатриса вдруг приподняла подол своей юбки и поставила ногу на раскрытую ладонь Пенси. Слизеринка дернулась и непонимающе посмотрела на Лестрейндж, но та придавила ее руку сильнее, не давая вырваться. — Нам, женщинам, во всем этом отведена незавидная роль, – продолжала Пожирательница, не замечая напряженный взгляд Пенси. — На поле жизни мы обречены быть лишь семенами, которые мужчины используют по своему усмотрению. Мы должны бесконечно воспроизводить себе подобных, продолжая род. Всегда мать, жена, дочь или сестра, но никогда – боец. Редким из нас удается вырваться за рамки строго ограниченного удела и стать пахарями. И только исключительные могут быть жнецами. Паркинсон округлила глаза, начиная улавливать суть. И в следующее мгновение Беллатриса подняла ногу и со всей силы наступила массивным каблуком на ее пальцы. Пенси услышала, как хрящи и суставы захрустели, словно их переживал каменными зубами великан. Белые звёздочки замигали перед глазами, Паркинсон закричала и посмотрела на свою кисть. Ее пальцы на правой руке были сломаны. — Так у тебя не будет соблазна использовать правую руку, пока ты будешь отрабатывать заклинания левой, – беспечно объяснила Лестрейндж. — Амбидекстрия – полезный навык в бою. Вставай. И, отдышавшись, Пенси встала.

***

Год спустя Паркинсон смогла узнать имена поймавших ее авроров. Это было нелегко, но один из них имел целых два ярких отличительных признака – уродливый шрам на лице и жену, погибшую во время Первой магической войны. Когда Пенси вышла на своих мучителей, один из них уже был мёртв — он погиб через некоторое время после того, как девушка сбежала из штаба. Второго Паркинсон убила сама. Она думала, что все будет иначе, когда она наконец-то отомстит за себя. Но на деле все произошло слишком быстро – бывший аврор даже не понял, за что был убит. Пенси не почувствовала ни удовлетворения, ни облегчения. Она просто сделала это, и внутри у нее было пусто. Фреда Уизли найти было проще. Пенси так и не смогла простить ему то, что он не увел ее из того проклятого штаба, когда у него была возможность. Поэтому параллельно с поиском авроров слизеринка искала любые упоминания о высоком рыжем парне, у которого есть брат-близнец. И в один из дней ей повезло. Ей сообщили, что некий Фред Уизли совершил ставку на свое имя на квиддичном тотализаторе. Подпольный клуб, принимающий денежные ставки, располагался прямо в подвале магловского футбольного бара. Там-то Паркинсон и выследила Уизли. После того, как Фред был убит, ее миссия была окончена. Но она пообещала Белле, что не остановится на этом. Впервые Пенси чувствовала себя по-настоящему сильной и свободной, и возвращаться к своей прежней жизни она не хотела. Поэтому Пенси Паркинсон добровольно вступила в ряды Пожирателей Смерти и приняла Тёмную Метку от самого Волдеморта.

Настоящее время

Пушистая кисточка для макияжа несколько раз щекотно прошлась по ее щекам, создавая румянец. Пенси поморщилась и отшатнулась от девушки-визажиста. — Хватит, — остановила слизеринка настойчивые попытки нанести еще несколько слоев краски на ее лицо. — Надо, чтобы на фото ваша кожа смотрелась идеально, мисс Паркинсон, — Рита Скитер заискивающе улыбнулась и склонила голову, разглядывая образ Пенси. — Вы все-таки были признаны Человеком Года по версии Ежедневного Пророка. Обложку с вами увидят тысячи человек. — Я считаю, что того макияжа, что уже есть, достаточно. Я все-таки не в конкурсе красоты участвовала, — отрезала Пенси. — Да-да, понимаю. Самая молодая девушка в рядах армии Тёмного Лорда. Да еще и с такой результативностью. Скольких преступников из сопротивления вам удалось устранить за этот год? — Я не считаю, — холодно ответила Паркинсон. Прытко Пишущее Перо запрыгало где-то сбоку, усердно выводя на пергаменте будущую статью. Паркинсон уже начинала сомневаться в том, что принять приглашение Ежедневного Пророка на интервью — было хорошей идеей. Вся эта рафинированная и софитовая обстановка была ей не по душе. Хотя в школе она наверняка убила бы за возможность попасть на первую полосу газеты. — Что ж, — Рита Скитер зарезала на стуле, устраиваясь поудобнее. — Давайте начнём наше интервью с самого начала. С вашего детства. Думаю, нашим читателям будет интересно узнать, как вы пришли к такому успеху. Что вы можете рассказать нам о себе, мисс Паркинсон? Пенси посмотрела прямо в прищуренные глазки корреспондентки, которые облизывали ее, стараясь выцепить детали. — Вся моя жизнь была, как сказка, — произнесла Пенси после некоторого молчания; Рита Скитер нахмурилась, и даже Прыткое Перо на секунду застопорилось. — Как настоящая древняя сказка, полная жестокости и насилия.