Сезон дождей

Гермиона не мигая смотрела на черно-белую колдографию в газете. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как свежий выпуск попал к ней в руки. Грейнджер была не готова. Она не знала, что это случится вот так просто. Просто колдо, на котором Симус стоял на коленях, а потом ему в спину прилетал блевотно-зеленый луч, и он, неестественно покачнувшись, словно был игрушечным болванчиком, падал вперед и утыкался лицом в пол. Это уродливое видение было обречено повторяться снова и снова, заключенное в газетную рамку. И Гермиона заставляла себя смотреть, пока внутри разрасталась пустота. Грейнджер очнулась только, когда осознала, что не дышит. Ей в глотку будто воткнули железный штырь, который не давал нормально вздохнуть. Гермиона судорожно открыла рот, в попытке выпить хоть глоток кислорода, но ничего не получалось. Мышечный спазм, сковавший ее от линии челюсти до диафрагмы, не давал возможности впустить в легкие воздух. Гермиона начала медленно оседать на пол. Газета, шумно упавшая ей на колени, как будто издеваясь, снова показала безжизненное лицо. Но на этот раз не Симуса. А Малфоя. Драко стоял, возвышаясь над телом Финнигана, и спокойно следил за тем, как ее лучший друг совершает последние движения в своей жизни. Грейнджер знала этот взгляд. Так Малфой смотрел на ее расчёты в пергаментах, в которых ничего не понимал, так он наблюдал за затяжным моросящим дождем пока курил. Скучающе, отстранённо, безынтересно. И это было странно, но взгляд на отвратительное в своём спокойствии лицо Малфоя, помог Гермионе сделать вдох. Она судорожно проглотила воздух и зашлась не то в беззвучном смехе, не то в удушающем хрипе. Вот Драко поднимает палочку, хирургически точно вычерчивает руну Авады в воздухе, а потом его глаза стекленеют, и он смотрит, как Финниган падает на пол. Он видит, как губы, которые когда-то растягивались в улыбке и целовали Гермиону, смыкаются в последнем мертвом поцелуе с землей. Как глаза, что обрастали паутинкой морщинок в счастливые моменты, слепо утыкаются в пустоту. Как нос Симуса ломается от столкновения с полом, но это ему не мешает, ведь он больше не дышит. Грейнджер всегда считала себя рациональным человеком. Поэтому когда она спокойно сообщила Малфою, что хочет увидеться с ним как можно скорее, она не думала о том, что это может быть необдуманным решением. Поэтому когда она вышла на улицу и села на ступеньки лаборатории, ожидая Драко с твёрдым намерением убить его, как только он появится, она не считала, что делает что-то неправильно. В ее голове все выглядело четко и логично. Они были на войне, где есть свои и чужие. Симус был до боли своим, а Малфой — чужим настолько, насколько это вообще было возможно. Долгожданный хлопок аппарации вывел ее из оцепенения. Как только Малфой получил сообщение Грейнджер, он сразу понял, зачем она его позвала. По правде говоря, он не думал, что это будет так скоро. Он был уверен, что ещё даже типографская краска на свежем выпуске Пророка не успела высохнуть. Драко ожидал, что она сразу же кинется на него, будет кричать, может быть даже бросит в него что-нибудь. Он готовился к такому повороту событий и заранее продумал аргументы, которые должны были убедить ее в том, что у него не было другого выхода. Малфой помнил, что Грейнджер иногда бывает немного не в себе, когда ее что-то сильно расстраивает. Как тогда во Франции или в Косом Переулке. Поэтому Драко был готов даже к тому, что она поплачет, и он постарается изобразить сочувствие, хотя он и ненавидел кого-то успокаивать. Но ему надо было, чтобы Грейнджер закончила свой Проект, и ради этого он мог потерпеть. Но Гермиона просто стояла и смотрела, и их разделяли добрые триста метров верескового поля, и она не стремилась сокращать дистанцию. Но как только Малфой двинулся к ней навстречу, Грейнджер тут же подняла палочку и выпустила заклинание. Ярко-красная вспышка прилетала ему под ноги, взрывая комья земли, и Драко едва успел отскочить в сторону. — Грейнджер, постой! Давай поговорим! — сумел прокричать Малфой, прежде чем еще несколько лучей пролетели совсем рядом от него. Но Гермиона проигнорировала его слова. Драко быстро достал палочку из кобуры и успел отразить два заклинания, направленных прямо в его грудь. Грейнджер не до конца отдавала себе отчёт в том, что она делает. Она ощущала себя так, словно ей завязали глаза, раскрутили вокруг своей оси, а потом резко толкнули вперед. И она продолжала двигаться по инерции, повинуясь ледяной ярости в своём теле. Она знала лишь одно — ей хотелось сделать Малфою нестерпимо больно. Гермиона никогда не бывала на охоте, но видимо инстинкты, передавшиеся от древних предков, бегавших по девственным лесам материка, в исступленном желании поймать дичь, проснулись в ней именно сейчас. Она почувствовала, как напряглась каждая мышца в теле. Как магия пробежала вверх по позвоночнику, концентрируясь где-то в кончиках пальцев, покалывая, готовая вырваться наружу. Надо было лишь выпустить ее на волю. И Гермиона выпустила. Она вычерчивала руны одну за другой, и ей только теперь стало понятно, почему темная магия считалась опасной. Когда она смешивалась с ненавистью, это ощущалось сладко и пьяняще. Это было похоже одновременно и на ласковые объятия после тяжелого дня, и на жёсткие удары наотмашь по лицу. Это было почти-что предоргазменной судорогой, которая однако все никак не могла дойти до пика, потому что Малфой отражал все заклинания. Драко кричал что-то, пытаясь вывести Грейнджер на диалог. Но она слышала лишь шум крови в ушах и треск проклятий, вырывающихся из древка. Малфой бросил в нее несколько Парализующих заклинаний и Экспеллиармусов, но она отразила их. Все происходило совсем не так, как планировал Драко. Он не ожидал, что Грейнджер всерьез захочет его убить, причем не самым гуманным способом. Очевидно, он недооценил степень ее безумия. Но несмотря на ее воинственный настрой, Драко все еще не решался выпустить в Гермиону какое-то серьезное проклятие. Ненависть пенилась в крови Грейнджер, смешиваясь с адреналином, а это было не самым хорошим коктейлем для дуэлянта. Ей следовало сохранять холодную голову, но ярость ощущалась в ней как зверь, который томился внутри всю жизнь, а теперь наконец-то нашел выход на волю. И если бы желание отомстить любой ценой не затмевало рассудок Гермионы, то она бы заметила, что после каждого неудачного заклинания отступает немного влево, что она не держит стойку, что ее руки расхлябаны, а сама она совершенно разбита. Но ей было не до таких тонкостей. После ее очередного проклятия, пролетевшего мимо цели, Малфой специально увел кончик своего древка немного влево. И Парализующее заклинание попало Грейнджер прямо в грудь. Она сама подставилась. Потому что горячие сердца всегда были обречены на проигрыш перед холодным рассудком. Грейнджер почувствовала, что все ее тело онемело. Ее сознание билось в панике, запертое в клетке парализованного тела, но она не могла пошевелиться. Драко подошел к ней и вытащил палочку из пальцев. Он внимательно всмотрелся в лицо Гермионы. Мимическая морщина глубоко пролегла между сведенных бровей гриффиндорки, губы казались совершенного обескровленными, и только глаза с необычайно широким угольными зрачками – убивали его. — Теряешь бдительность, Грейнджер, – констатировал Драко безо всякого триумфа, и убрал ее палочку за пояс. Малфой увидел, как узкая влажная дорожка слезы пролегла от правого глаза Гермионы вниз по щеке и оборвалась на подбородке. Он проследил за падением капли, срывающейся с линии челюсти, и между ребер Драко что-то нестерпимо защемило. Сухой комок перекатился в горле. Ему стало жаль ее. — Успокоилась? – этот вопрос был бессмысленным, Грейнджер все равно не могла ему ответить. Драко чувствовал себя растерянным. Он не знал, что принято говорить в таких случаях. Малфой раздумывал несколько секунд, прикидывая, насколько безумной идеей было отпустить Гермиону. Драко в какой-то мере уважал ее боль. К его сожалению, колесо бесконечной взаимной ненависти проехалось по ним уже давно, и Малфой приложил к этому немало усилий, будучи подростком. А теперь их вражда лишь материализовалась и нашла свое воплощение в войне. Драко чувствовал, как стальные тросы злобы натянулись между ними так сильно, как никогда прежде. И, видимо, настало время их отпустить. Им стоило перестать бежать от судьбы, перестать притворяться, что между ними могут быть какие-то отношения кроме тех, где они безумно хотят выпустить друг в друга Аваду. Возможно, им действительно стоило вонзить друг в друга ножи, раз уж судьба раз за разом сталкивала их в этой схватке. Очевидно, любовь к насилию была в человеческой натуре всегда. В ком-то меньше, в ком-то больше. В них этой любви было достаточно. — Ладно, Грейнджер. Я сниму проклятие, и мы с тобой забудем все, что сейчас было, и просто поговорим. Хорошо? – Малфой знал, что это ложь. И Гермиона знала. Драко вздохнул и в предупреждающем жесте поднял руки, мысленно проклиная себя за это решение. Грейнджер знала, что иногда, чтобы поймать добычу, нужно слиться с окружающим миром, припасть лицом к сырой земле, обмазаться грязью, замереть, притворяясь мертвой, и ждать, когда твоя жертва подумает, что ты больше не представляешь опасности. И в тот момент, когда она потеряет бдительность и поверит тебе – убить. Гермиона знала, что ее жертва не верит ей. Но они вели игру, а проигрывать она не собиралась. Малфой прочертил руну в воздухе, и Грейнджер рухнула на землю. Холодная земля сурово приняла ее тело, выбивая весь воздух, и Гермиона не сразу поднялась, выпрямляясь во весь рост. — Вернешь мою палочку? – осторожно спросила она, протягивая руку. Драко инстинктивно отступил от нее на шаг. Он блуждал взглядом по ее лицу, стараясь найти признаки опасности. Она выглядела подозрительно спокойно, и Малфой напрягся, ожидая удара. — Позже, – ответил он. Отдавать ей палочку после случившегося было полным безумием. Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза, пытаясь понять, кто из них охотник, а кто жертва. А затем Грейнджер резко вскинула руку, стремительно собирая кисть в твердый кулак, и припечаталась к его носу, по касательной задевая скулу и стесывая костяшки пальцев. Драко почувствовал, как кровь обожгла кожу, и мягкая теплая жидкость стекла на губы. От неожиданности Малфой отпрянул назад и согнулся, рефлекторно хватаясь за разбитое лицо. Он не успел опомниться, как Грейнджер схватила его за шею, сцепляя пальцы в жесткий замок, и резко потянула его корпус на себя. Она безжалостно ударила несколько раз внутренней частью колена прямо по ребрам, выбивая из тела Малфоя рваные вздохи. Повинуясь дикому инстинкту, Драко схватил ее под бедром одной рукой, а другой – за корпус, и резко потянул на себя. Грейнджер потеряла равновесие, и Малфой бросил ее на землю, как куклу. Она взвизгнула и жестко приземлилась на лопатки. Если бы на месте гриффиндорки был кто-то более крупной комплекции, ему вряд ли бы удалось успешно проделать подобный трюк. У Драко было пару секунд, чтобы перевести дыхание, пока Гермиона валялась на земле, пытаясь подняться. — Ты, блять, ненормальная, Грейнджер! – не помня себя от злости, прокричал Малфой, сплевывая кровь из разбитой губы на землю. Драко понял, что он просчитался во второй раз. Он ожидал пощёчины. В крайнем случае, удара по лицу, как на третьем курсе. Он был согласен, что заслуживал чего-то подобного, если Грейнджер надо было выместить свою ярость. Но она вполне серьезно намеревалась его покалечить. И Малфой не знал, что ему делать. Ему доводилось сражаться с женщинами на дуэлях, ему приходилось применять к ним Непростительные, он даже убивал женщин. Но все это он проделывал с помощью магии, в честном бою, где их силы были равны. Но Драко никогда не дрался с женщинами по-магловски. Он даже не мог предположить, что однажды окажется в такой ситуации. Не мог же он в самом деле ударить Грейнджер по лицу в ответ. Даже если она бросалась на него, как будто ей за шиворот насыпали сколопендр и те ежесекундно втыкали ей в позвоночник свои длинные жала. Даже во время войны существовал какой-то негласный кодекс, по которому нельзя было бить тех, кто слабее тебя, и Малфой считал, что туда по умолчанию входили почти все женщины, у которых не было палочки. Ну, может быть, кроме Пенси. Но Гермиона не выглядела так, будто была слабой. Ее явно кто-то обучал драться. И это вводило Малфоя в замешательство. Он думал, что жесткое приземление успокоило ее нервы, но Грейнджер быстро вскочила земли и рывком достала нож, закрепленный на бедре. — Я ненавижу тебя, – прошипела Гермиона и сделала резкий выпад вперёд, намереваясь ранить его в живот, и Малфой тут же отшатнулся, едва удержавшись на ногах. Она предприняла ещё несколько попыток, молниеносно меняя направление ударов. Грейнджер чувствовала, как слезы, которые появились так не вовремя, застилают обзор. Драко блокировал еще несколько ударов, и перехватил ее кисть с ножом. Он заломил ей руку за спину, чтобы обезвредить, и прижал спиной к своему тросу. Малфой обхватил ее горло рукой так, что его локтевой сгиб оказался у нее под подбородком. Он разжал ее ладонь с ножом, и правой рукой потянул себя за левую. Оказавшись в ловушке удушающего захвата, Гермиона начала задыхаться, чувствуя, как горло железной хваткой сдавливают руки Малфоя. — Успокойся, больная. Или я убью тебя. Я не шучу, – тяжело дыша прохрипел Драко, но он сомневался, что Грейнджер вообще понимает сейчас человеческую речь. Малфою пришлось приложить немалые усилия, чтобы заставить себя вспомнить, что вообще-то он не собирался задушить Гермиону по-настоящему, а хотел просто успокоить и припугнуть. Он слегка ослабил кольцо рук. И Грейнджер тут же воспользовалась этим, она со всей силы дернулась вперед и ударила его локтем свободной руки по рёбрам. Удар пришелся почти в то же место, что и в прошлый раз. Малфой согнулся пополам от боли, и Гермиона вырвалась из его рук. Несколько секунд она откашливалась, как кошка, пытающаяся отхаркнуть комок шерсти. А затем, пользуясь мимолётной передышкой, Грейнджер снова бросилась на него и попыталась воткнуть клинок прямо в горло, однако в полете Драко успел опередить ее и обхватил лезвие поперек, останавливая его. Холодное оружие ощутимо впечаталось в ладонь, перекрывая доступ к шее. Гермионе казалось, что теперь жизнь Малфоя была в ее руках. Почти. Вот она – перекатывалась под ее клинком. Надави чуть больше, и ее нет. И Гермиона вдавила клинок в ладонь Малфоя сильнее, однако он сжал лезвие в ответ, оказывая сопротивление и скалясь от боли. Рука Драко онемела, и кровь красной лентой обвила его запястье. Их громкое глубокое дыхание и бьющийся в ушах пульс вперемешку с адреналином заглушали все остальные звуки. Малфой до скрипа сжимал зубы, не видя ничего перед собой, кроме лица Грейнджер, затуманенного яростью. Огромные испепеляющие глаза, спутанные волосы, дикой копной спадающие вниз, нервно перекатывающиеся желваки на острых скулах. А затем Малфой резко разжал ладонь и со всей силы ударил Грейнджер по пальцам, заставляя отбросить нож. На секунду она растерялась, не понимая, что произошло, и Драко воспользовался ее замешательством. Одной рукой он обхватил ее за талию и, сделав подсечку, повалил на землю. Гермиона потеряла равновесие, и Малфой оказался сверху, зажимая ее тело между собой и землей. Несколько секунд они боролись, валяясь на холодной земле, схваченной первым декабрьским холодом. И в их движениях уже не было никакой техники или целенаправленности. Они походили на первобытных людей, много сотен лет назад сражающихся у костра за кусок мяса. Оказалось, что это было унизительно просто – отбросить все достижения цивилизации и поддаться чистой злобе, древней как сам мир. Наконец, Малфою удалось перехватить руки Грейнджер и зафиксировать их над ее головой. С раненой ладонью это было сделать сложно, но ярость заставляла не обращать внимание на боль. Если бы Гермиона была в здравом рассудке, ей бы следовало признать, что она изначально была обречена на провал. Она могла многое, но не побороть грубую мышечную силу в жестокой схватке без правил. Но она уже ничего не соображала. Как и Малфой. Придавив коленом ноги девушки, Драко полностью обездвижил ее тело, нависая над ней и не давая пошевелиться. Гермиона вскрикнула, как птица со сломанным крылом, пойманная в ловушку, и нещадно забилась, пытаясь вырваться, выкручивая запястья. Но Малфой держал их мертвой хваткой. Ярость от поражения новой волной накрыла Грейнджер и, предпринимая очередную попытку освободиться, она со всей силы замахнулась головой и ударила Драко лбом прямо в переносицу. Перед глазами от боли у обоих вспыхнули белые пятна. Малфой зарычал, отстраняясь на секунду. Он быстро поменял положение и сел сверху, перехватив запястья девушки здоровой рукой, а второй — жестко прижал ее голову к земле, не давая развернуться. Драко понял, что если у нее будет хоть малейшая возможность пошевелиться, она использует ее. Кровавый след его ладони отпечатался на щеке Грейнджер. Гермиона зашипела как ошпаренная, не прекращая выкручиваться, как бешеное животное. Но Малфой держал ее, не отпуская, и постепенно она выдохлась, понимая тщетность своих стараний. — Ты больная, Грейнджер! — Драко прокричал ей это прямо в лицо, все еще вне себя от злобы. — Ты реально больная на голову! Я клянусь тебе, я отведу тебя в Мунго, и там тебя будут принудительно лечить. Гермиона, не желая слушать Малфоя, предприняла еще одну слабую попытку вывернуться из его рук. Но слизеринец сжал ее запястья так, что, казалось, мог выломать их до хруста. — Посмотри на меня, Грейнджер! — Малфой развернул ее лицо на себя, грубо удерживая за челюсть, отчего на ее коже навсегда могли остаться вмятины-ямочки от его пальцев. Гермиона пыталась противиться, но Драко сжал ее щеки сильнее, и ее губы сложились трубочкой, словно она посылала ему воздушный поцелуй. Он силой заставлял ее не отводить глаза, и Грейнджер чувствовала, как неугасающая ненависть цветет, распуская свои ядовитые бутоны прямо у нее между ребер. — Я сказал, посмотри на меня, – голос Малфоя дрожал от ярости, и он не помнил, когда в последний раз был настолько злым. Он сомневался, что такое вообще когда-нибудь случалось до этого. Драко слабо отдавал себе отчёт в том, насколько адекватно себя ведёт. Грейнджер серьезно пыталась его убить. А он обычно не разговаривал с теми, кто хотел его прикончить, и не пытался их вразумить. — Ублюдок, — выдавила из себя Грейнджер. Ей было трудно говорить от того, что Малфой удерживал ее за лицо. Она горячо дышала, и ее грудная клетка тяжело вздымалась. И, наверное, можно было физически почувствовать, как ненависть распространялась вокруг них отравленным туманом и стелилась вдоль вересковых кустов. — Сама ты скольких людей убила, Грейнджер? Таких же, как твой Симус. Или что, их можно было убивать? Да? – прокричал практически бессвязно Драко, глядя ей прямо в глаза. – Сама уже забыла, что ты такая же убийца, как и я? Или думаешь, я хотел его убивать?! Думаешь, мне понравилось это?! Он был не жилец! Этот придурок сам подставился и попался в плен. Мне меньше всех хотелось марать об него руки! Или ты считаешь, что он был какой-то особенный?! Мы перебили стольких людей,Грейнджер! Так чем, твою мать, его смерть отличается от других? Чем?! Малфой не слышал собственного голоса из-за шума крови в ушах и едва себя контролировал, ему просто хотелось причинить Грейнджер как можно больше боли. Это вообще было не то, что он собирался ей говорить. Но Гермиона испортила все его планы. Она сама напросилась. Что-то внутри у Грейнджер оборвалось от слов Драко. Казалось, что каркас, поддерживающий ее тело до сих пор, разрушился, и все эмоции, которые она не испытывала с момента известия о смерти друга, нескончаемым потоком нахлынули сейчас. В груди невыносимо заныло, и она сначала подумал, что это Малфой воткнул в нее нож, но потом поняла, что эта огромная боль растет изнутри. Ярость и злоба вмиг пропали. И больше не хотелось убить или замучить Малфоя, чтобы отомстить. Ей не хотелось больше быть здесь, в грязи и крови, на холодной земле, под тяжестью тела Драко. Хотелось закрыть глаза и провалиться. Исчезнуть. И больше никогда не видеть этого мира с его болью, смертями и несправедливостью. Хотелось стать ничем. Хотелось не существовать. — Не смей больше никогда произносить его имя, – тихо, словно и не хотела, чтобы Малфой ее услышал, прошептала Гермиона. Драко почувствовал, как горячие слезы опалили его пальцы, все ещё удерживающие ее щеки. И он понял, что, наверное, перегнул. Наверное, очень сильно. Пелена ненависти постепенно спала с сознания Драко, и он отстранился и растерянно посмотрел на Грейнджер. Но Гермиона как будто не видела его, остекленевшим взглядом она смотрела на небо. Малфой отпустил ее и сел на землю рядом, положив локти на колени. Он дотронулся до носа, проверяя не сломан ли он. Несколько минут они сидели в тишине и переводили дыхание. Драко бездумно посмотрел на свои ладони. На правой руке зияла глубокая кровавая трещина, через которую он отчетливо мог видеть мышечные волокна. Боль начала чувствоваться острее, и Малфой наложил охлаждающее заклинание. Начал накрапывать мелкий дождь. После недавнего ливня дожди теперь шли с легкими передышками, словно весь мир вокруг устал. Малфой отстраненно подумал о том, что сегодня был первый день зимы. Гермиона лежала все также, не двигаясь и не реагируя на капли, которые заботливо начали смывать грязь с ее лица. Она казалась совершенно сломленной и опустошенной, и при взгляде на нее злоба Драко окончательно рассеялась. Они были врагами всю жизнь. Они попытались притвориться, что смогут работать вместе. Как обычные люди. Но глупо было бежать от правды. От того, что война идет каждый день, что они – пережеванные этой войной дети, не способные ни на что другое, кроме как уродовать мир вокруг себя. Малфой убил ее лучшего друга, а она попыталась отомстить ему за это. Все было очень просто. И уродливо. Слова Малфоя о Финнигане больно ударили Гермиону, потому что то, что он сказал, самом деле было…правдой? Чем же смерть Симуса отличалась от десятков других смертей? Тем, что Гермиона спала с ним несколько раз? Или тем, что он был ее другом? Но ведь и она убила чьих-то любовников и друзей, детей и мужей, братьев и сестер. Хотелось думать, что они все были не людьми, а просто инферналами, на службе у Волдеморта. Без прошлого,без семьи, без чувств. Но разве она не знала, что среди них всегда были люди? Люди, которые любили китайскую лапшу или лимонные дольки, которые не высыпались или болели, которые ненавидели дождь или читали те же книги, что и она? Ведь и Симус тоже убивал в первую очередь людей. А уже потом Пожирателей смерти. Было сложно признать то, что они лишали жизни тех, кто покупал когда-то школьные принадлежности во Флориш и Блоттс и болел когда-то за ту же квиддичную команду. Ей казалось, что она и ее друзья сражались на стороне добра. Но где проходила эта разделяющая линия и кто ее провел? Гермиона закрыла лицо руками. Она знала, что намеренно забыла, что ее враг – человек, потому что иначе давно бы сошла с ума. Она убедила себя, что для того, чтобы достичь справедливости, надо убрать тех, кто этому мешает. Но на самом деле, они все бегали, пораженные безумием и ослепленные своей болью. И она была такой же. И Малфой. И Грейнджер не знала, сколько им еще надо потерять в этой кровавой бойне, чтобы остановиться. Она перевела взгляд на Драко. Дождь стал ощутимее, сбрасывая на них сотни холодных колючек. Малфой сидел на земле рядом с ней, все также оперев локти на колени и опустив голову вниз. — Симус что-нибудь сказал перед смертью? – спросила Гермиона, и казалось, что она не говорила несколько лет, так жалко звучал ее голос. Драко поднял голову, как будто она его разбудила, но не повернулся к ней, продолжая смотреть вперед. — Нет, ничего, – он прервался, раздумывая, – но я видел его воспоминания незадолго до смерти. Во многих была ты. Так что он думал о тебе. Драко не знал, стоило ли это рассказывать, но он подумал, что она имела право знать. Грейнджер молчала еще несколько минут прежде, чем продолжила: – Мы не встречались. Просто спали несколько раз. Нам обоим нужен был кто-то, и мы так прятались от одиночества, наверное. Но он был моим другом. Близким другом. Малфой не знал, зачем она это рассказывала ему. Но она говорила, а он слушал: – Думаю он сейчас находится в лучшем мире, чем мы. Даже если там ничего и нет. То это все равно лучший мир. Драко кивнул в знак согласия, а затем поднялся. Он не знал, что ещё сказать. Наверное, ему стоило просто уйти. Гермиона продолжала лежать на сырой земле. В странном порыве Драко протянул ей руку, с которой все еще стекала кровь, предлагая встать. Она посмотрела на его ладонь, а потом скривила лицо так, будто хлебнула залпом уксуса. — Да, пошел ты, Драко Малфой, – она перевернулась на живот и оттолкнулась от земли, поднимаясь. Грейнджер ушла, а он смотрел ей вслед и думал о том, что впервые услышал, что его имя может звучать так мерзко.

***

Драко сплюнул воду на пол в душевой и уткнулся лбом в кафельную плитку. Ему хотелось спать, но он боялся возвращаться в кровать. В последние дни его сны были все более безумными, и это больше походило на пытку, а не отдых. Раньше он никогда не испытывал проблем со сном, поэтому у него не было зелья Сна без сновидений под рукой. И теперь он стоял в душе, пытаясь смыть с себя липкое неприятное чувство от увиденного за тот короткий промежуток, в течение которого ему удалось подремать. Это ощущалось как нервное возбуждение, как лететь на метле за снитчем и протягивать руку в надежде вот-вот его поймать, как поднимать палочку, предвкушая будущую победу. Это было, как тонкие женские пальцы в мелких бледных ожогах и шрамах, щекочущие его под ребрами. Малфой ненавидел эти пальцы. Раньше ему было плевать на них. Но теперь хотелось их сломать. Потому что они мешали ему спать, потому что он поднимал взгляд выше и видел косточку на запястье, предплечье с шрамом-напоминанием, бицепс руки, ключицу и, наконец, лицо. И он просыпался и чувствовал, как влажный пар, конденсирующийся в испарину на лбу, поднимался от низа его живота, словно ему опять было двенадцать и старшекурсница со слишком глубоким декольте нагнулась перед ним, поднимая тетрадь, случайно обнажив больше, чем надо. И Грейнджер, эта ужасная сумасшедшая женщина, которая хотела убить его, нависала над ним во сне так, что ее волосы касались его лица. А потом ему снилось, что она лежит под ним на земле. И Малфой вместо того, чтобы кричать ей все эти ужасные вещи, проводил коленом между ее бёдер, заставляя развести ноги, и убирал руку от ее лица, и опускал ладонь ниже, на шею, сжимая не яросто и больно, а легко и настойчиво. Гермиона из сна поддавалась ему навстречу, обхватывала его коленями и тянула на себя. И он отпускал ее руки, и она пальцами запутывалась в его волосах и заставляла наклониться ниже, к ее губам. И Малфой тянулся за ней и чувствовал, как грудной клеткой упирается в нож, который откуда-то оказывался у нее в руках. И между ними оставалось лишь несколько сантиметров, равных длине лезвия ножа. И Драко преодолевал их, он ощущал, что клинок входит ему в грудь, распарывая лёгкие, как рыбное брюхо. И он падал на ее губы, убивая себя, а она благодарила его тихим, дрожащим стоном. У Грейнджер было сильное, гибкое тело, такое же упрямое, как и ее характер. И Малфою хотелось ощутить, как бы она вела себя, когда не сопротивлялась ему, а желала. И в этом реалистичном кошмаре он попробовал на вкус ее кожу и испытывал на прочность мышцы, а она подстраивалась под него. А потом Малфой просыпался и лежал, приложив руку к груди, пытаясь ощутить между ребер ее нож. Но там было пусто. Как и в его руках, которыми он во сне блуждал по ее телу. И эта пустота зудела. Драко понимал, что если бы он попытался дотронуться до нее подобным образом в реальной жизни, то настоящая Гермиона убила бы его, не раздумывая. Он не знал как, но не сомневался в том, что она нашла бы способ прикончить его. И Малфою становилось страшно, потому что Грейнджер по-настоящему хотела его искалечить или замучать до смерти, а он не злился на нее. Он хотел, чтобы она попыталась сделать это ещё раз, потому что ему понравилось. И Драко был бы счастлив, если бы это оказался тот тип проблем, который решается за одну ночь с другой женщиной. Но что-то подсказывало ему, что нет. В мире существовали тысячи женщин, но хотелось именно ту, к которой прикасаться было нельзя. Идиотский закон природы или последствия дурного воспитания – Малфой не знал. Но он наверняка понимал, что к Грейнджер нельзя приближаться. И не потому что она была грязнокровкой, а потому что она была его задачей. А спать с тем человеком, которого в итоге надо будет предать и разрушить тем самым всю его жизни – это такое коварство, что сам дьявол сначала смеялся бы так, что сотрясались все девять кругов ада, а потом бы сказал, что умывает руки. Но Малфой успокаивал себя тем, что Грейнджер никогда не подпустит его к себе после всего случившегося. И стоя в пять утра под нескончаемым потоком воды Драко впервые в жизни был благодарен Волдеморту за то, что тот отрезал ему все пути отступления, в том числе и к Гермионе. И, видимо, законы хаоса и разрушения оберегали Малфоя, как родного сына. Потому что они сделали все правильно, они заставили Гермиону ненавидеть Драко до конца жизни, и тем самым уберегли их. По крайней мере, он успокаивал себя этим.