Сезон дождей

Гермиона поняла, что ей осталось только бежать, чтобы выжить. Она взорвала дверь, и та разлетелась на щепки. Грейнджер выстрелила не глядя в чьи-то силуэты, движущиеся слева, и бросилась наперерез через всю комнату к выходу. Дым заполнил помещение. Глаза начало слепить, но Грейнджер бежала, не останавливаясь и, пересекая комнату, вылетела на лестницу. Она перепрыгивала через ступеньки и слышала белый шум в ушах, пока ее сердце судорожно перекачивало кровь. Слетев с последней ступени, она резко завернула направо в ближайший проход, на ходу припоминая, в каком направлении находится выход. А затем раздался ослепляющий белый взрыв, и воздух вокруг разорвался. Гермиона почувствовала, как хрустнула ее челюсть и нос заложило болью. Половина лица загорелась от встречи с полом, а правая рука, на которую она приземлилась, неестественно изогнулась. Пространство заполнилось пылью, и бетонная крошка, как снег, осыпалась с потолка. Гермиона лежала несколько секунд полностью дезориентированная, грудь жгло от удара, и казалось, что ребра треснули, как яичная скорлупа. Грейнджер попыталась восстановить в голове цепочку событий, которая привела ее в эту точку невозврата. Но все воспоминания были фрагментарны. После того, как она ушла от Малфоя, оставив его одного на вересковом поле, время вокруг нее словно стянулось в одну точку и остановилось. Гермиона помнила, что ей пришло сразу несколько Громовещателей от Грюма, и она раскрыла лишь один, а все остальные сразу уничтожила, потому что знала, что содержание везде примерно одинаковое. Аластор, прочитав свежий выпуск Пророка, кричал на нее, требуя объяснить, каким образом она поддерживает контакт с Малфоем, если он казнил Финнигана и даже не сообщил Ордену об этом. Грейнджер оставила все письма без ответа, потому что сама не знала, как это возможно. Драко дал обет, где поклялся "содействовать Ордену по мере возможностей", и если он до сих пор был жив, то значит возможности освободить Симуса у него не было. Но у Гермионы не было сил расписывать все это Грюму. Она вспомнила, как проклинала себя за свою глупость и необдуманность. Потому что если бы она по-настоящему хотела убить Драко, она бы притворилась, что ничего не знает, пригласила бы его в лабораторию и, когда он отвернулся, ничего не подозревая, она бы выпустила ему в спину Аваду. И это было бы не по-гриффиндорски, зато бескровно и наверняка. И она ненавидела себя за то, что ей не хватило решимости и жестокости. Следующим воспоминанием был портрет Симуса над каминной полкой, перевязанный траурной ленточкой, и чёртовы горсти летучего пороха, которые уже пересыпались за края банки и глядя на которые Гермиона бежала в туалет, чтобы выблевать свою боль. А потом она сидела в Центре на кухне, глядя в стену и боясь пошевелиться, чтобы не спровоцировать новый приступ рвоты, и краем уха слушала обсуждение плана предстоящей операции, потому что даже после смерти товарища война не останавливалась. Она не прекращалась ни на минуту. И Гермиона встала и подошла к столу ребят, лица которых теперь уже смутно помнила и сказала, неожиданно для самой себя: — Я пойду с вами на сегодняшнюю миссию. Орденовцы непонимающе переглянулись, потому что знали, что Грейнджер давно не участвует в миссиях, а только работает в лабораториях. И ложь легко слетела с губ Гермионы: — Приказ Грюма, – соврала она, и все ей поверили, потому что она почти никогда не совершала бездумных поступков. И теперь она лежала на полу, отходя от взрыва, и знала, что умереть тут сейчас не так страшно, как встретиться с Грюмом после. И вообще все это не похоже на нее, она вовсе не безрассудная. Девяносто процентов времени она спокойная и рациональная, но те десять, что остаются — это ее способ заглушить боль, это ее возможность отомстить не Малфою, раз его она убить не может, так кому-нибудь ещё. Не важно кому. Пошел ты к черту, Драко Малфой. Пошел ты к черту, Аластор Грюм. Пошли вы все к черту. Грейнджер попыталась встать, но ее правая рука была, по-видимому, сломана и не могла послужить опорой. Гермиону затошнило, когда она посмотрела, под каким углом вывернуто ее запястье. Она села. В голове билась мысль о том, что надо бежать. Скользя окровавленной ладонью здоровой руки по осколкам того, что осталось от взрыва, она приподнялась. Наверху и внизу слышались взрывы боя. Гермиона попыталась бежать, но не смогла. При падении она получила легкое сотрясение, из-за чего тело вело из стороны в сторону по криволинейной траектории. Сознание плыло, перед глазами мелькали разноцветные пятна, хотелось упасть. Грейнджер подняла палочку левой рукой и надавила со всей силы на правую. Ее сдержанный крик разбился о стиснутые зубы, и яркая вспышка боли на короткое мгновение привела ее в норму. Зрение снова сфокусировалось. Набрав в легкие воздух, Грейнджер двинулась вперед, сжимая палочку в левой руке, боясь ее потерять. Правая – нелепо болталась, как у тряпичной куклы, но Гермиона не знала, причиняло ли это ей боль. Болело все ее тело, поэтому она не могла сказать, какая именно часть повреждена сильнее. Она пересекла залу и вылетела на главную лестницу, ведущую к выходу. Половина ступеней была обрушена, и дыры зияли, как раскрытые пасти. Гермиона стремительно сбежала вниз, и удары ее ступней о кафель лестницы отдавались в желудке. Она оказалась на площадке, ведущей к главному выходу как раз в тот момент, когда там появилась фигура Пожирателя в чёрном. Грейнджер рефлекторно вскинула палочку и выпустила Аваду. Но левая рука плохо ее слушалась, руна вышла даже хуже, чем когда она попыталась убить впервые. Она промазала. Пожиратель выпустил ответный луч, но ей удалось отскочить и скрыться за ближайшей колонной. Грейнджер завалилась на сломанную руку и застонала от боли. Гермиона видела, как еще несколько вспышек, устремились в ее сторону, но она побоялась высунуться из укрытия. Было очевидно, что со сломанной рукой и сбитым прицелом, у нее не было шансов выиграть дуэль. Ее мозг судорожно продумывал множество вариантов, чтобы избежать надвигающейся смерти. Гриффиндорка наугад выпустила несколько проклятий, но все они даже близко не полетели в нужном направлении. Пожиратель спрятался за противоположной колонной, отстреливаясь, но, должно быть, он понял, что у нее проблемы с точностью. Заклинания Гермионы достигали потолка, пола, стен и чего угодно, кроме цели. Это дало противнику почувствовать свое преимущество, и он решительно разносил на куски колонну, за которой пряталась Грейнджер, взрывными заклинаниями. Грейнджер сомкнула зубы до хруста. Она сжала палочку крепче в левой руке. Как некстати в такой момент, она подумала о Роне и о том, насколько ему было тяжело. Такие мысли не помогали собраться. Гермиона выдохнула и приказала себе сосредоточиться. Ее магия не заключалась в палочке. Древко было лишь поварешкой, которой они зачерпывали волшебство из огромного вселенского источника. Магия должна была подчиняться ее воле, потому что проводником была она сама, ее тело, кровь и сухожилия, а не несчастная виноградная лоза. Крепко сжав палочку, Грейнджер вышла из укрытия, поднимаясь в полный рост, и выпустила взрывающее заклинание в колонку, за которой должен был быть Пожиратель. Она не знала, вышла ли руна четкой и дрогнула ли ее рука, но часть потолка обвалилась, и нападающего должно было оглушить обломками. И это был её шанс. Гермиона бросилась бежать. До выхода оставалась пара метров. Она вылетела на улицу в тот момент, когда окна на первом этаже взорвались, и стекла дождем осыпались на землю. Ее как из воздушной пушки ударило в спину, и она кубарем отлетела вперед на несколько метров. Казалось, что вся земля резко покрылась огнем. Грейнджер пыталась поднять голову, но вспышки заклинаний, как молнии проносились над ней, она вжалась лицом в землю, здоровой рукой, прикрывая голову. Правая же безвольно лежала верёвкой, и Гермиона отстраненно подумала, что, возможно, было бы проще, если бы ее вовсе оторвало. А потом ее опалил страх, обжигающий не меньше чем взрывная волна. Она поняла, что палочки в ее руке больше не было. Грейнджер начал судорожно шарить по земле левой рукой, в надежде почувствовать знакомое гладкое древко. Гермиона была готова выть от отчаяния и просить у Вселенной прощения за самонадеянность. Потому что творить магию руками она не умела, и сейчас было неподходящее время учиться. Древко было продолжением ее руки. И вот теперь она лишилась и того, и другого. И оказалась в самом эпицентре ада. Не помня себя от страха, Гермиона по-пластунски подползла к ближайшей стене, чтобы убраться с открытой местности. Пристроившись спиной к кладке дома, Грейнджер оказалась скрыта с одной стороны выступом подвального помещения. Пока одна часть ее мозга на автопилоте перебирала варианты того, как ей выбраться без палочки и со сломанной рукой, другая — готовилась умереть. Взгляд Грейнджер упал на покалеченную руку: кисть была перекошена и начала наливаться сливовым, словно ее раздувало изнутри. Гермиона злобно сжала зубы и замычала от разрывающей безысходности этой ситуации и своей глупости. Если бы у нее была палочка, она смогла бы аппарировать отсюда только в роще. По ее предположениям, там была граница антиаппарационных барьеров. Но для этого ей надо было пробежать по открытой местности несколько сотен метров. Вероятность того, что она сможет добраться до леса прежде, чем кто-то из Пожирателей ее заметит, стремилась нулю. А без древка такая авантюра и вовсе была бессмысленна. Грейнджер знала, что не успеет преодолеть и десятка метров, как ей между лопаток прилетит заклинание. Но у нее со Вселенной был крепкий договор. Гермиона пообещала, что стерпит любой удар судьбы, а та взамен должна была предоставить ей удачу. Наивные верили, что для того, чтобы приманить фортуну, надо носить с собой кроличью лапку или найти четырехлистный клевер. Но Грейнджер знала, что у той садистские предпочтения. Они ударили по рукам несколько лет назад, и с тех пор Грейнджер честно выполняла свою часть договора – она терпела всю боль. И даже сейчас продолжала терпеть. Гермиона побраталась с удачей как с родной, и с тех пор та никогда не подводила ее. Она вытаскивала ее из самых жутких передряг, ухватив за кудряшку в самый последний момент. И Гермиона надеялась, что ей повезет и в этот раз. Она сосчитала до пяти и выдохнула. Грейнджер посмотрела на полосу леса впереди. Она назвала ее полосой жизни и мысленно отпечатала в своем сознании, как ориентир. Грохот совсем рядом, вывел Гермиону из оцепенения. Она вскочила, по привычке пытаясь сжать палочку в правой руке, но там было пугающе пусто, а сама конечность теперь напоминала лишь бессмысленный мешок с костями. Гермиона сорвалась с места. Просто бежать. Она не думала ни о чем, кроме полосы леса впереди. Все ее зрение сосредоточилось на одной точке. Вспышки заклинаний, как лезвия, пересекали ее путь. Грейнджер чувствовала, что бежала так стремительно, что воздух вокруг становился горячим и обжигал легкие. Ей казалось, что это не она отталкивается от земли, а Земля начинает свое вращение от ее бега. Грейнджер ощущала, как заклинания почти касаются ее пяток, как оставляют рытвины на земле справа и слева от нее. Должно быть, ее заметили. Смертельные фейерверки взрывались за ее спиной, но она ничего не слышала. Шестым чувством Гермиона понимала, что за ней уже кто-то гнался, но она не находила в себе силы обернуться. Грейнджер думала, что если она потеряется из виду ориентир зеленых ветвей, то умрет. Все процессы в организме замедлились, кроме одного – сокращение мышц на ногах. Она бежала и бежала, а в сознании билось лишь одно – добраться до полосы леса. В правом боку стало нещадно колоть, словно ее внутренние органы раскалились докрасна. Гермиона поняла, что если вечный двигатель и мог когда-нибудь существовать, то он наверняка был в ее сердце, заводя желудочки на полные обороты. Жадно, до судорог в ногах, хотелось жить. Прости, Симус, но я пока не спешу к тебе. Гермиона уже пересекла половину пути, когда почувствовала приближение человека позади. Шестерёнки ее сердца крутанулись в панике, но она не могла позволить себе обернуться. Грейнджер продолжала двигаться в надежде оторваться. Заклинания стали прилетать чаще. То слева, то справа от нее взрывались комья грязи, но ни один из лучей не попал в цель. Она помолится своей удаче после. Когда Гермиона почти пересекла заветную полосу жизни, она ощутила совсем близко присутствие человека, и чьи-то руки сильно обхватили ее за плечи и резко повалили на землю. Она на полной скорости упала всем весом на траву, и тяжелое тело прижало ее сверху. Боль от сломанной руки вновь разлилась огнем, и из глаз брызнули слезы. Гермиона зажмурилась. Грейнджер инстинктивно вывернулась из хватки и увидела отблеск металлической маски. А потом ее рот накрыла ладонь, перевязанная белым бинтом, и в нос ударил запах бадьяна. И все происходящее показалось ей до боли знакомым. Нападающий быстро поднял маску, и Гермиона тут же узнала в нем Малфоя. Она никогда не видела его раньше в форме Пожирателя смерти. И Грейнджер в ужасе поняла, что, наверное, у ее фортуны дела идут совсем туго, раз из всех возможных вариантов она посылает ей Драко Малфоя. Но Гермиона все равно была благодарна. Она была счастлива, что это был он. Потому что спасение, которое сулило его появление, ощущалось как облегчение, словно ей плеснули стакан воды в лицо в сорокоградусную жару. Вдруг на границе рощи, совсем рядом, послышались голоса, и Драко резко встал и, не говоря ни слова, потащил Гермиону вперёд, ухватив за здоровую руку. Они скатились в неглубокий овраг неподалеку, едва ли скрывающий их от посторонних. Малфой наложил на них дезиллюминационные чары. Гермиона засучила ногами, пытаясь сесть удобнее, и пожухлые листья зашуршали под ее ботинками. Драко резко обхватил ее рукой, притягивая к себе и заставляя утихнуть. Грейнджер не видела его, но ощущала спиной. — Где они, черт возьми? – голос, дрожащий от быстрого бега, донесся откуда сверху, и звук шагов послышался совсем рядом. — Куда подевался Малфой? Он же почти догнал грязнокровку, – второй Пожиратель прошел вглубь рощи, оглядывая местность. Малфой снова закрыл рот Грейнджер рукой. Ее горячее дыхание щекотало его ладонь, и он обхватил ее за плечи сильнее, чтобы она не вздумала двигаться. Драко действовал на ощупь и случайно задел ее сломанную руку. Гермиона тут же почувствовала острую боль, словно ей вонзили вилку в распухшую кисть. Она до крови закусила щеку, пытаясь сдержать крик, и откинула голову назад, ударяясь макушкой о подбородок Малфоя. Грейнджер аккуратно потянулась к его ладони, пытаясь убрать ее от себя. Но на малейшее движение Гермионы Драко только сильнее сжал ее, видимо, расценив ее действия как попытку вырваться, привлекая к себе внимание. В представлении Малфоя, она была достаточно безумная для того, чтобы убежать от него, не боясь быть тут же пойманной, лишь бы не сидеть с ним рядом. В итоге Гермиона стихла, решив, что терпеть постоянную тупую боль от того, что Малфой давит на ее кисть проще, чем неожиданные резкие вспышки, когда она пытается хоть немного ослабить его хватку. — Их нигде нет. Не могли же они исчезнуть отсюда, – прозвучал взбешенный голос Пожирателя. Он стоял совсем рядом, практически над ними, так что грязь с его ботинок осыпалась им на головы. — Не удивлюсь, если Малфой упустил грязнокровку. Он не смог попасть в нее с двадцати шагов, – недовольно проговорил второй. И Гермиона поняла, что она была как те самые пациенты, которые благодарят Бога за исцеление, забывая о том, что на самом деле чудо совершил врач. Она всерьез думала, что это удача отвела от нее все смертельные лучи, когда на самом деле они и не могли попасть в цель, потому что изначально не предназначались для нее. Было очевидно, что Драко специально промахнулся множество раз. — Ты сам-то не попал в нее, – насмешливо проговорил первый и отошёл от оврага в противоположном направлении. — Я был дальше, – оправдался мужчина, и они разошлись в разные стороны, ещё раз прочесывая рощу. Когда Пожиратели удалились на приличное расстояние и повернулись к ним спиной, Малфою стало немного легче. Он позволил сделать себе один глубокий вдох, потому что все это время дышал коротко и тихо, чтобы не создавать лишний шум. И его легкие заполнил странный запах. Драко нахмурился и посмотрел вниз, там ничего не было, но он ощущал тело Грейнджер. Малфой понял, что запах исходил от самой ее макушки, которой Гермиона утыкалась ему в лицо. Он осторожно принюхался к ее волосам ещё раз, прямо в том месте, где пахло сильнее всего. Ее запах почему-то напомнил Малфою молоко и печенье, которое эльфы подавали ему перед сном лет до девяти. Это было слишком…мило. Драко был уверен, что милая – это последнее слово, которое он мог бы применить, если бы ему понадобилось описать Грейнджер. Она была какой угодно, но только не милой. Малфою казалось, что так могли пахнуть только какие-нибудь крошечные котята или щенки с огромными слезливыми глазами. В общем, что-то клишированно приторное, до скрипа на зубах от сладости. И на мгновение Драко стало интересно, это был ее личный запах или так пахли все люди в мире, даже он сам. Малфой никогда не задумывался о таком. Его посетила безумная мысль – что будет если пройтись на очередном собрании Пожирателей и понюхать макушки у каждого. Может быть, даже самые кровавые убийцы носили на себе милый запах молока и печенья. Если бы у Малфоя спросили потом, зачем он это сделал, то он не нашел бы разумного объяснения. Ему просто захотелось, и он прижался носом к волосам Грейнджер, жадно впитывая в себя ее аромат, словно был собакой-ищейкой, которая должна была отыскать по запаху след гриффиндорки. Видимо, его мозг воспринимал тот факт, что он не видит Грейнджер, как полное ее отсутствие, и развязывал ему руки. Гермиона почувствовала странное копошение у себя волосах, словно туда забрался жук, а потом горячее дыхание прямо на том месте, где ее кудри брали свое начало, собираясь в спиральку. Она дернулась, испугавшись, и резко отпрянула от Малфоя. — Какого черта ты…? – растерянным шепотом произнесла она, обращаясь куда-то в пустоту, примерно в то место, где сидел Малфой. Ее голос звучал надорвано и охрипше, словно она собрала у себя в глотке всю пыль от взрывов. Но Драко не дал ей договорить. Он быстро оценил обстановку и, увидев, что Пожиратели отошли от них достаточно далеко, чтобы не услышать характерный хлопок, аппарировал в Дартмур. Перемещение было похоже на резкое торможение в машине, летящей на полной скорости. И Грейнджер почувствовала, что ударилась о воздух, как о лобовое стекло. А потом все ее тело заныло, словно десятки ремней безопасности врезались ей в кожу, оставляя кровавые полосы. Ей было больно. Так больно, что она забыла не только то, что хотела спросить у Малфоя, а, кажется, и свое имя. — Если ты хотела умереть, Грейнджер, то это чертовски сложный способ! – Малфой прокричал ей это, как только они аппарировали. Когда они оказались в безопасности, он резко вспомнил все проклятия, которые посылал в ее адрес, пока пытался догнать. — Слишком много людей задействовано. Попросила бы меня, я бы сам пустил тебе в голову Аваду! Гермиона пошатнулась и почти повалилась на землю, но Малфой ухватил ее за руку, удерживая в вертикальном положении. Она вообще плохо понимала, что происходит. Казалось, что одно ее ухо заложило после взрыва, словно туда напихали клочья синтепона для мягких игрушек. Гермиона помассировала пальцем ушную раковину, пытаясь понять, что говорит Драко. Его голос казался глухим и далёким. Грейнджер села на землю, не в силах больше стоять на ногах, и подтянула колени к груди, обхватив себя здоровой рукой. Она подняла взгляд на Малфоя, и напряглась, надеясь разобрать хотя бы несколько слов. Драко стоял над ней и активно что-то говорил, возмущаясь и разводя руками. Неожиданно он остановился и посмотрел на нее. Гермиона сидела у его ног, свернувшись в какой-то комок. Волосы гриффиндорки были взъерошены, кое-где в них запутались пожухлые листья, лицо ее было в ссадинах и гематомах, а правая рука выглядела так, словно по ней потопталась квиддичная команда. Малфой понял вдруг, что Грейнджер можно было увидеть вот такой помятой, избитой и потрепанной едва ли не чаще, чем в обычном состоянии. И это при условии, что в Ордене ее старались держать подальше от опасностей. Драко подумал, что она была похожа на дурную бешеную кошку, которая шипит и бросается на всех и ввязывается в драки, неизменно получая тумаки, и ее гонят отовсюду мокрыми тряпками, а она все равно берется за старое. И вместе с этим, она напоминала ему круглого лесного тролля, которого кубарем спустили со склона, и он собрал у себя в волосах все ветки и сухоцветы на пути. И почему-то этот тролль пах молоком и печеньем. Все это смешивалось в странный коктейль из ассоциаций и впечатлений, и Малфой понял, что иногда, в особенно исключительных случаях, таких как этот, к Гермионе можно применять слово милая. — Нет-нет-нет. Даже не думай разжалобить меня, Грейнджер – Драко догадался вдруг, что она делает это специально. Притворяется такой несчастной и безобидной, но он знал, что на самом деле она сумасшедшая стерва. Он не попадется на эту удочку. Это были первые слова Малфоя, который Гермионе удалось наконец-то разобрать, повернувшись к нему другим ухом. И это было просто… Она ничего не поняла. — Что? – переспросила Грейнджер, искренне не осознавая, в чём слизеринец пытается ее обвинить, и торопливо добавила. — Господи, Малфой, просто отвали. Ради Бога, дай мне прийти в себя. Она подперла ладонью лоб и уставилась в землю, пытаясь осмыслить происходящее. Грейнджер понимала, что, наверное, это было невежливо, так отвечать тому, кто тебя спас. Но у Гермионы просто не было сил разбираться во всем этом. Помимо того, что Малфой являлся несомненно плохим человеком, у него ещё был очень тяжёлый характер. Драко был по-настоящему странным. Он десять раз накладывал очищающие заклинания на кружку, которую она ему давала, прежде, чем попить, он смотрел иногда на нее так, что у Гермионы по коже бежал озноб, он постоянно наблюдал за ней, он нюхал ее волосы только что, пока они скрывались от преследователей, или делал ещё, черт знает что, о чем Грейнджер даже подумать было страшно. И вот теперь, в конце концов, Малфой обвинял ее в том, что она давила на жалость, хотя она просто сидела на земле и пытался отойти от произошедшего. У Грейнджер не было сил копаться в том, какие тараканы сидели у него в голове. Тем более, что их там были десятки, если не сотни. Гермиона не понимала, в какой момент ее жизнь стала нелепой комедией с элементами насилия, пародирующей реальность, и Малфой в ней оказался одним из главных действующих персонажей. — Я приду позже, и мы договорим, – сказал наконец Драко, заметно успокоившись. Он поглядел на часы. Ему надо было вернуться на место сражения, чтобы не вызывать подозрений. Он уже итак очень сильно задержался. — Ладно, – быстро согласилась Гермиона, чтобы Малфой поскорее оставил ее одну. Она не понимала, о чем они могли говорить. Но если бы она начала пререкаться, то это все затянулось бы ещё надолго. А все чего ей хотелось – это выпить обезболивающего и провалиться в сон. Теперь она понимала, что чувствовали Гарри и Рон, когда они только возвращались с миссии, а она сразу же напирала на них с претензиями и вопросами, пока они приходили в себя. Она поклялась никогда так больше не делать. Потому что это было очень тяжело.

***

Было уже заполночь, когда в дверь постучали. Грейнджер почувствовала, как липкий комок страха перекатился где-то в желудке. Но она быстро взяла себя в руки. Это не могли быть Гарри и Рон, они уже давно отправились на поиски крестражей. Грюм наверняка хотел прибить ее, но даже в таком случае он не стал приходить бы лично, а вызвал бы ее в штаб, потому что там удобнее было избавиться от трупа. Если это были незваные гости, то они не стали бы стучаться, а вломились без разрешения. Поэтому оставался только один вариант. Гермиона вспомнила, что Малфой сказал ещё днём, что придет. Она совсем забыла об этом. Остаток дня она провела в лазарете, отбиваясь от Парвати, которая отчитывала ее за безрассудство и пыталась отправить на больничный с переломом руки. В итоге Грейнджер отделалась гипсом и обещаниями быть осторожной. У Патил было слишком много работы с тяжело раненными, чтобы уговаривать Гермиону. Грейнджер вернулась домой под вечер. Она пыталась работать, но все было как в тумане. Она немного поспала, но сны были шумные и беспорядочные, с отголосками прошедшей битвы. В итоге она сдалась и просто сидела на диване, глядя в пустоту. И внутри у нее было также пусто. Когда утихал шум сражения и ненависть с адреналином больше не шпарили ее нервы кипятком, Гермиона оставалась наедине со своими мыслями. Она никогда не боялась одиночества, но сейчас оно ощущалось удушающе тяжело. Наверное, ей бы стало легче, если она поговорила с кем-нибудь, но у нее не было сил стучаться во все двери в поисках сочувствуя. Гермиона положила ладонь на ручку, приказывая своему глупому сердцу не биться так часто, словно в припадке тахикардии, и притворила дверь. Как она и предполагала, это был Малфой. — Если ты знаешь, где я живу, это не значит, что ты можешь приходить ко мне в любое время, – произнесла Гермиона, оглядывая слизеринца, и подумала, что захлопнуть дверь перед его лицом с такими словами было бы очень самоуверенно. Она попыталась закрыть дверь, но как и ожидалось, Драко не дал этого сделать, удержав ее рукой. — Надо поговорить, Грейнджер, – сказал он, и Гермиона не стала противиться и отошла, пропуская его внутрь. Ее дом показался Малфою более приемлемым, чем лаборатория. Очевидно, потому что Грейнджер проводила здесь гораздо меньше времени, и не успела на всем оставить свой след. Гостиная была объединена с кухней, и она же служила прихожей. Отсюда шла лестница на второй этаж, в спальню. Это было действительно очень маленькое пространство, обставленное в духе журналов для домохозяек тридцатилетней давности. И мебель здесь соответствовала моде того времени. Малфой перевел взгляд на Гермиону. Он никогда не видел ее в чем-то кроме джинс, курток и толстовок, но было логично, что она не ходила так по дому. На ней были клетчатые пижамные штаны и не по размеру большая, растянутая футболка. А ещё носки. Уродливые розовые носки с изображением кошек, которые от множественных стирок давно поблекли и стали похожи на одноглазых циклопов. Драко не предполагал, что такие ужасные, безвкусные вещи могут в принципе существовать. Но очевидно Грейнджер носила эти отвратительные носки, чтобы в случае чего ее труп однозначно могли по ним опознать. Гриффиндорка уселась на диван и подтянула колени к груди. Точно также она сидела сегодня, когда они аппарировали. Только теперь ее кисть была в гипсе и не висела безвольно, как плеть, а была прижата к груди. — Как твоя рука? – поинтересовался Драко, осторожно опускаясь на диван рядом с Грейнджер. Она смотрела в окно перед собой, и, казалось, не обращала внимания на Малфоя. Там, за стеклом, сухое вересковое поле укрывалось от подступающих холодов одеялом призрачного лунного света. — Нормально, – буркнула Гермиона не глядя. Малфой тяжело вздохнул и надавил костяшкой указательного пальца на переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Он чувствовал, что в первый раз за долгое время собирался сделать что-то правильное. Впервые вещи, которые он должен был делать, и те, что он по-настоящему хотел делать, совпадали. Драко надо было объясниться перед Грейнджер, потому что до сих пор у них не было возможности нормально поговорить. И Малфой имел смелость признаться себе в том, что даже если бы его не связывали с Грейнджер никакие обязательства, рабочие отношения и планы Волдеморта, то он все равно бы пришел к ней. — Я не буду извиняться за то, что я сделал, – сказал наконец Драко. Он решил послать к черту любой план разговора, потому что было очевидно, что они не работали. Он просто скажет ей то, что думает. — И если бы у меня была возможность повернуть время вспять, я бы сделал всё то же самое ещё раз, потому что другого выбора у меня не было. Я причинил тебе большую боль, и мне жаль. Мне правда очень жаль. Но это война, и люди тут умирают постоянно. И я надеюсь, что ты сможешь меня понять. Потому что мы с тобой всю жизнь ходим по кругу ненависти, как слепые без собаки-поводыря, и не можем найти из него выхода. Но пока мы живы, Гермиона, я хочу, чтобы мы хотя бы попытались сделать это. Вырваться из этого чертового круга. Грейнджер почувствовала, что слезы вновь собрались на границе ресниц. И она сжала руки в кулаки, приказывая себе не плакать. Сколько можно было рыдать. Рыдать в присутствии Малфоя. Это было плохая привычка. Она перевела взгляд на его руку, лежащую на диване рядом с ее бедром. Там под бинтами все ещё заживал порез от ее ножа. Малфой не залечил его магией, потому что ему нравился этот шрам. Он проходил поперек ладони, разрезая линию его жизни надвое – на до и после. Драко не верил в хиромантию, но он любил символизм и находил в этой отметине от ножа Грейнджер гармонию и красоту. А в его жизни было слишком мало и того, и другого, чтобы так беспечно сводить столь знаковые жесты судьбы. Лунный луч падал на длинные пальцы Малфоя, разрезая пространство между ним и Грейнджер напополам – на мягкую тьму и призрачный свет. И мир впервые казался не черно-белым, а серым. Гермиона могла бы придумать тысячи претензий к Малфою. Она могла бы разрушить все его аргументы и убедить, что выбор у него на самом деле был, что он мог сообщить им о том, что Симус все это время был в плену у Пожирателей, что они собирались его казнить. Малфой мог бы помочь им его спасти. Но Гермиона не стала ничего говорить. Вместо этого, сидя в ночной тишине рядом с Пожирателем смерти, рядом с родственником ее мучительницы Беллатрисы Лестрейндж, рядом с тем, кто убил ее лучшего друга, рядом со своим личным врагом, Грейнджер поняла, что устала ненавидеть Драко Малфоя. Потому что ненависть отбирала слишком много сил, потому что она разрушала ее. И Малфой был прав, им надо было хотя бы попытаться разорвать этот порочный круг. И может быть, Гермионе стоило начать с малого. Она не готова была отпустить Драко все грехи, но она могла сделать хотя бы маленький шажок. Например, найти для него чистую кружку, а не ту, что давала ему всегда и от которой он воротил нос – в чайных разводах и со сколотой ручкой. — Я не буду извиняться за то, я пыталась тебя убить, – ответила Гермиона, и ее голос звучал отстраненно, словно откуда-то из космической глубины. — Ладно, – согласился Малфой, он и не ждал, что она станет. Достаточно было того, что она говорила с ним. А потом они умолкли, и время текло, раскалываясь каждую секунду на прошлое и настоящее, а они продолжили молчать. Малфой смотрел на ее нелепые носки, на то как она нервно поджимает пальцы на ногах и циклопические кошки выпучивают свои глаза, и даже это уже не казалось ему отвратительным. Возможно, потому что все дело было в угле, под которым стоило смотреть на вещи. — Почему ты не сводишь это с лица? – спросил вдруг Драко, указывая на ее ссадины, оставшиеся после падения. Гермиона дотронулась пальцами до едва затянувшихся порезов на скуле. Она вспомнила, как убежала из лазарета, отмахнувшись от Парвати, чтобы поскорее вернуться домой и не пересечься с Грюмом. Если бы она сидела там и залечивала каждую царапину, то это затянулось бы надолго. Грейнджер хотела исцелить раны сама, но когда она вернулась домой, ей стало так тошно смотреть на себя в зеркало, что она решила отложить это занятие на потом. — Хочу, чтобы остались шрамы и я выглядела ещё более угрожающе, – свела она все в шутку, не желая вдаваться в мотивы своих поступков. — У тебя не получится, – заключил Малфой, бросив взгляд на ее профиль. — Почему это? – недовольно покосилась на него Гермиона. Драко только что говорил о перемирии, и вот уже спустя пару минут задавался целью сделать объектом спора любую ее фразу, даже нелепую шутку. — Потому что у тебя изначально красивое лицо. Не так легко изуродовать его парой царапин, — просто объяснил он. И Грейнджер подумала, что пусть. Пусть Малфой сидит тут, рядом с ней, ночью и пристает с вопросами, и дает двусмысленные комментарии по поводу ее лица, и делает ещё множество своих странных вещей. Пусть будет так. Она готова с этим смириться. Ведь это все равно ощущалось лучше, чем осточертевшее одиночество и рыдания в подушку вместо сна.