Сезон дождей

Гермиона поморщилась, когда луч холодного декабрьского солнца мазнул ее по лицу. Она повернулась на бок, пытаясь спрятаться от света, и почувствовала, что опора под ней пропала. Грейнджер вздрогнула, резко раскрыла глаза и вцепилась в обивку дивана. Она быстро проморгалась, приходя в себя. Ей приснилось, что она бросилась в пропасть и ее сердце упало куда-то на дно. Гермиона бегло взглянула на часы. Было уже одиннадцать утра. Обычно она никогда не спала так долго. И уж точно не в лаборатории. Кроме тех случаев, когда отключалась от усталости прямо за столом. Грейнджер осторожно села, стараясь не совершать резких движений. На удивление, ей не было так плохо, как могло бы. Голова не болела, и Гермиона даже чувствовала себя отдохнувшей. Возможно, все дело было в том, что она впервые за долгое время не рыдала перед сном. Гермиона потянулась и почувствовала, как ткань неудобно сковывает ее движения. Она перевела взгляд на свои руки и вспомнила, что Малфой отдал ей пиджак, который она надела совершенно по-дурацки, так что воротник за ночь натер горло. Грейнджер сняла с себя чужую вещь и внимательно осмотрела ее. Пиджак был беспощадно измят, потому что она ворочалась всю ночь. Гермиона пошарила рукой в карманах и почувствовала, как ее пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное. Грейнджер знала, что вообще-то копаться в чужих вещах было неприлично, но когда никто не видел… Гриффиндорка достала небольшую прямоугольную зажигалку в металлическом корпусе. Она откинула крышку, и язык пламени лизнул ее палец. Наверное, Малфой специально носил с собой обычную зажигалку, чтобы курить в лаборатории, потому что здесь нельзя было поджечь сигарету палочкой. Это открытие заставило Гермиону вновь возмутиться его вчерашним поведением. Малфой с таким невинным видом убеждал ее, что не знал о том, что в лаборатории нельзя курить. Хотя она была уверена, что он обо всем догадывался и просто надеялся, что она ничего не узнает. Малфой очевидно был патологический лжец, и Грейнджер напряглась, припоминая, чего он ещё ей наговорил. Она узнала, что Драко не любил свою жену. Гермиона почти наяву увидела скептический взгляд Грюма, когда она расскажет ему эту бесполезную информацию, которую ей удалось добыть. Да, она была совершенно бездарна во всех этих двойных играх. Но все же она и не вызывалась быть шпионом. Перед ней всегда стояли другие задачи. По крайней мере, теперь они могли быть уверены, что все, что публикуют в Ежедневном Пророке – абсолютная ложь. Даже фотографии четы Малфоев, где они жмутся друг к другу, как свадебные голуби с открытки. А ещё Малфой сравнил ее с пластинкой Гленна Гульда. От этой мысли у Гермионы на секунду перехватило дыхание. Грейнджер подумала о том, что если это было завуалированное оскорбление, а она не поняла. Она ведь даже никогда не слышала этого пианиста. Вдруг это был самый бездарный и никчемный исполнитель на свете, и Гермиона молча проглотила это сравнение. В глазах Малфоя она, наверное, должна была выглядеть также, как Крэбб и Гойл, над которым он все время потешался в Хогвартсе, а те даже ничего не подозревали. Ее руки вдруг зачесались от непреодолимого желания сейчас же сорваться в музыкальный магазин и отыскать там эту пластинку, чтобы убедиться в своих мыслях. Но Грейнджер заставила себя успокоиться. Она обязательно разберется с этим, но позже. От резкого мыслительного процесса венка на ее виске вздулась и запульсировала. Однако Грейнджер вовремя напомнила себе, что, к счастью, не сделала вчера ничего такого, за что ей могло бы быть стыдно. Гермиона осмотрела лабораторию и убедилась, что все вещи находились в целостности и сохранности на своих местах. Малфой оставил на столе аккуратную стопку исписанных пергаментов, а сверху положил блокнот и перо. Грейнджер бегло изучила его расчеты и вздохнула, вспоминая, что ее часть работы так и осталась недоделанной. Гриффиндорка критически осмотрела себя в осколок зеркала над мойкой. Вид у нее был помятый – волосы спутались и растрепались, щеки немного отекли, а на скулах и веках остались блестки от фаты Лаванды. Было неудивительно, что Малфой смеялся над ней весь вечер. Она выглядела так, как будто ее запустили из цирковой пушки в прямо огромную пуховую подушку. Грейнджер вздохнула. Было бы странно увидеть в зеркале на утро после попойки красавицу, когда Гермиона даже в обычные дни не считала себя таковой. У тебя изначально красивое лицо. Не так легко изуродовать его парой царапин. Почему-то эти слова Малфоя вспомнились ей именно сейчас. Он считал ее красивой. Он сказал, что она красивая. Грейнджер не знала, зачем он это сделал. Возможно, ей стоило отыскать в этом какое-то двойное дно, а, возможно, он просто говорил ей первое, что приходит в голову и звучит приятно, чтобы она побыстрее простила его. Гермиона быстро умылась холодной водой, смывая с себя все ненужные воспоминания. Она стянула волосы в тугой хвост, собираясь с мыслями, и села за стол, возвращаясь к работе.

***

— Ты что с ума сошла, Уизли? Может быть, мы еще повесим огромный плакат прямо на фасаде с надписью: "Здесь находится Орден Феникса"? – Аластор продолжал отчитывать Джинни вот уже добрых пятнадцать минут. Девчонка сидела, уткнувшись взглядом в стол и покраснев до корней волос. Гермиона машинально водила ручкой по листу, вырисовывая замысловатые узоры. Собрание Ордена затягивалось. Джинни наконец-то предложила Грюму свой план, который они придумали вместе с Крисом. Гермиона несколько раз говорила ей, что Аластор ни за что не одобрит идею с рекламой "чудо-зелий" по телевидению и радио, потому что это привлечет слишком много внимания. Но Джинни все равно стояла на своем. Грейнджер оказалась права, и вот уже на протяжении нескольких минут Грозный Глаз продолжал выказывать свое неодобрение. Вообще скандала можно было бы и избежать, если бы Джинни так усердно не упиралась и не бесила Аластора, требуя новые метлы из раза в раз. Гермиона поймала взгляд подруги и осторожно провела большим пальцем поперек горла, наглядно показывая, что теперь сделает с ней Грюм. Уизли закатила глаза на этот жест. — На сегодня все. Все свободны, – произнес Аластор, наконец успокоившись. Раздался скрежет отодвигаемых стульев, и собравшиеся с облегчением начали покидать комнату. — Грейнджер, останься, – привычно скомандовал Грюм. Гермиона и не собиралась уходить, она всегда задерживалась дольше остальных, чтобы отдельно доложить о своей работе в лаборатории. Она пересела со своего места поближе к Грозному Глазу, чтобы им не пришлось переговариваться через весь стол. — Я написала все в отчёте, – она протянула Аластору листок, но тот даже не посмотрел на него, а сразу отложил в сторону. — Расскажи мне сама в двух словах, – попросил Грюм. Он всегда так делал, когда у него не было времени копаться в бумажках. К тому же язык, которым писала Грейнджер казался ему достаточно сложным и научным, что ещё больше затрудняло понимание. — Мне удалось стабилизировать артефакт. Теперь вокруг него можно создавать магическое поле и удерживать его достаточно долгое время, — постаралась коротко донести основную суть Гермиона. – Но пока все это возможно только в рамках лаборатории. Я работаю над тем, чтобы расширить радиус действия. — Сроки? – строго спросил Аластор. — Думаю, что конец весны–начало лета. Грюм одобрительно кивнул. Это было очень хорошим результатом. Изначально они рассчитывали, что работа затянется на год или даже больше, но теперь, если все будет идти в таком же темпе, им оставалось продержаться всего-то полгода. — Скажи мне, вот что, Грейнджер, – тон Аластора резко изменился с делового на более вкрадчивый, — тебе удалось узнать мотивы Малфоя? Почему он нам помогает? Гермиона нахмурилась и поняла, что не думала об этом с того момента, как Драко дал обет. Он поклялся во всем им помогать – это было самое главное. Его мотивы. Не было похоже, что Малфой симпатизировал маглорожденным или что он испытывал какие-то проблемы, которые сподвигали бы его присоединиться к Ордену. Он был почти эталонным Пожирателем смерти, который однако почему-то оказался недоволен рукой, которая его кормит, то есть Волдемортом, и решил ее отгрызть. — Если честно, то нет, – неуверенно ответила Грейнджер, – я не думала, что это является моей задачей. Я работаю над своим Проектом, Малфой лишь немного помогает мне и финансирует его. В остальном, мы не то чтобы общаемся. Аластор, по-стариковски кряхтя, расстегнул свой пиджак и недовольно посмотрел на нее. — Это было так до тех пор, пока он не казнил Финнигана на глазах у толпы и даже не сообщил нам об этом, – жёстко отрезал Грюм. Гермиона почувствовала, что ей вновь на несколько секунд стало плохо, стоило ей вспомнить колдографию с казнью Симуса. У них уже был подобный разговор с Грозным Глазом. Тогда она рассказала ему тонкости обета и объяснила все тем, что раз Малфой остался жив, значит он не мог поступить иначе. Это не было предательством со стороны Драко. Она железной хваткой держалась за эту мысль, оправдывая этим Малфоя в своей голове и заодно перед Грюмом. — Он связан Непреложным обетом, – уверенно проговорила она. — Нам незачем сомневаться в нем. — Грейнджер, — Аластор причмокнул и скептически поджал губы в тонкую линию. — Я надеюсь, ты будешь также уверена в своих словах в следующий раз, когда Малфой казнит ещё кого-нибудь или заявится в один из наших штабов с облавой. — Но, — Гермиона запнулась, не зная, что возразить. Грозный Глаз подозревал даже своих, что уж говорить о Пожирателе смерти Драко Малфое. В глазах Грюма, даже Непреложный обет не делал того надёжным человеком. — Мне нужно, чтобы ты узнала его мотивы, – резко приказал Аластор. — И чтобы впредь о таких ситуациях, как с Финниганом, мы узнавали заранее. Грейнджер округлила глаза и уставилась на аврора. — Ну и как мне это сделать? – она вопросительно посмотрела на Грюма. — Думаете, если я просто спрошу его он мне расскажет? Грозный Глаз хотел от нее чего-то невозможного. Малфой не был тем человеком, который просто так стал бы делиться с ней своими планами. И это вообще не входило в круг ее первоначальных задач, которые ограничивались работой над Проектом. — Грейнджер, я что должен тебя всему учить как маленькую девочку? Гермиона задумалась, не понимая к чему клонит аврор, а потом ее посетила совершенно безумная мысль и холодная волна страха и чего-то ещё, похожего на предвкушение опасности, пронеслась по ее телу. — Вы что хотите, чтобы я переспала с Малфоем, чтобы узнать информацию? – почти прошептала гриффиндорка, сама не веря, что произнесла эти слова вслух. Да ещё и перед Грюмом. На мгновение ей показалось, что его стеклянный глаз сейчас отскочит ей в лоб, так сильно аврор выпучил глаза. Она никогда не видела у него на лице подобной эмоции замешательства и удивления одновременно. — Ты что заболела, Грейнджер? – совершенно шокировано спросил он. И по его реакции Гермиона поняла, что ляпнула, возможно, самую огромную глупость в своей жизни. — Я имел в виду, разговори его, напои Сывороткой Правды, незаметно примени нему легилименцию, привяжи его к стулу, в конце концов, и пытай до тех пор, пока он не скажет правду, а потом сотри ему память Обливиэйтом, черт тебя подери, – Аластор яростно, на одном дыхании перечислил все проверенные методы из его мракоборского арсенала. После слов аврора Грейнджер стало ещё более неловко и стыдно. Господи, конечно же, Грюм имел в виду это. Она явно пересмотрела магловских фильмов, где коварные шпионки, наподобие Маты Хари, соблазняют своих врагов и вытягивают из них информацию. Гермиона не знала, почему подобный бред крутился у нее в голове. И из нее уж точно не вышла бы роковая соблазнительница. Особенно сейчас, когда она сидела, набрав в лёгкие воздуха, как морской еж, и стараясь не дышать под пристальным взглядом Грюма. — Откуда у тебя вообще такие мысли? – он подозрительно пригляделся к ней. Наверняка ему самому было неудобно обсуждать такое. Аластор знал Гермиону еще подростком, он помогал ей с работой в первой лаборатории, во многих вещах он был ее наставником, но они никогда не переходили черту деловых отношений. — Я не…я не знаю, – честно призналась Грейнджер. — Я поспала сегодня четыре часа, все, что я видела до этого — это работа, работа, вечные цифры. Я просто не понимаю всех этих намеков и прочего. Гермиона провела по лицу рукой. На самом деле, до этого момента она не чувствовала себя уставшей, но теперь ей хотелось поскорее закончить этот разговор. — Ладно, – дал отмашку Грозный Глаз. – Но ты поняла меня, Грейнджер? Насчет Малфоя. — Да, да, поняла, – усиленно закивала гриффиндорка. На самом деле, Грейнджер не знала, как ей удастся реализовать хоть что-то из перечисленного Грюмом, но она предпочла побыстрее согласиться, лишь бы Аластор не спросил у нее ещё что-нибудь — Ты помнишь, что я жду от тебя Напиток Живой Смерти до Рождества? – перешёл к другим вопросам Грозный Глаз. – Потом ещё зайди вниз в лаборатории, там есть новенькие ребята, которых надо ввести в курс дела. И ещё с тебя список ингредиентов, которые нужны для работы. Оставшуюся часть времени Гермиона соглашалась со всем, давая короткие односложные ответы. Когда их встреча была закончена, она пулей вылетела из кабинета, надеясь, что Грюм не заметил ее нервозности.

***

Гермиона вставила кассету в видеопроигрыватель и нажала на выпуклую кнопку. Вообще-то она всегда была уверена, что, для того чтобы музыканта признали гением, с момента его смерти должно было пройти хотя бы столетие. Но Гленн Гульд умер незадолго до ее рождения. Они были почти современники, и это настораживало. Грейнджер четверть часа неловко терлась около прилавков в музыкальном магазине, пытаясь отыскать его пластинку, но вместо этого нашла целую видеокассету с записями концертов. В итоге она не выдержала и обратилась к консультанту с совершенно дилетантским вопросом. — Скажите, а это хороший пианист? – спросила она у молодого парня, пока он упаковывал ее покупку. — Да, он виртуоз, – с улыбкой ответил консультант, протягивая ей кассету. — Настоящий гений. После этих слов Грейнджер смогла немного расслабиться. Но только до тех пор пока не вернулась в штаб и не отыскала там единственный рабочий видеопроигрыватель. Гермиона уселась по-турецки на ковре прямо перед телевизором и, затаив дыхание, принялась смотреть. Грейнджер мало что понимала в классической музыке, но сам пианист показался ей очень странным человеком. Его движения были чересчур экспрессивны – он наклонялся почти к самым клавишам, во время игры как-то судорожно дёргался, попутно дирижируя одной рукой. И ещё его пальцы. Гермиона и не предполагала, что человеческие пальцы могут двигаться так быстро. Грейнджер казалось, что если бы в видео отключили звук, то оно само по себе осталось бы достаточно занимательным зрелищем. За необычной манерой игры этого человека было интересно наблюдать. Но Малфой все же сравнивал ее с музыкой, а не с самим пианистом. Гермиона закрыла глаза, пытаясь понять, какие чувства вызывает в ней мелодия. — Что ты тут делаешь? – голос Рона неожиданно вывел ее из оцепенения. – Ты… увлеклась музыкой? Грейнджер резко дернулась и нажала на кнопку паузы. Она смутилась резким появлением постороннего, словно смотрела фильмы для взрослых, а не обычную запись концерта. — «Гольдберг-вариации» Гленн Гульден — прочитал Уизли название на упаковке от кассеты и плюхнулся на диван. — Кто это? Гермиона обернулась и посмотрела на друга. Наверное, он только что вышел из душа. Вода с его влажных волос капала на воротник футболки, а на плече висело полотенце. Грейнджер вспомнила слова Малфоя о Роне и невесело усмехнулась про себя такому совпадению, что именно Уизли застал ее здесь и сейчас. — Давай просто послушаем, — попросила Гермиона, игнорируя все вопросы друга, и снова включила проигрыватель. Рон покорно согласился, и они замолчали. Грейнджер вновь закрыла глаза, прислушиваясь. Не то чтобы она была ценителем, но эта музыка заставляла ее испытывать противоречивые чувства. Это было, как стоять босиком на самом краю скалы, но при этом не бояться сорваться вниз, и чувствовать, как ветер щекочет кончики пальцев на ногах. Казалось, что во время прослушивания душа будто попадала в Чистилище, но не в такое, как представляли в Средневековье. А в некое подобие бани. Словно твоё сердце обдали паром, счистили с него все лишнее, грязное, суетное и распаренное, красное и нагое вновь засунули в тело. Музыка вдруг показалась Грейнджер до неприличия простой и ясной, и в тоже время завораживающей, чувственной. Гермиона ощутила, что ей почему-то захотелось заплакать, и тут же распахнула веки и перевела взгляд на Рона. — Что думаешь? — поинтересовалась она, быстро моргая, чтобы смахнуть слезы. — Мне кажется, что у него припадок, — неожиданно заявил Уизли, разглядывая выступления пианиста на экране. Грейнджер быстро повернулась к телевизору, пытаясь понять, о чем говорил парень. — Да, я не об этом, Рон, — Гермиона закатила глаза, догадавшись, что друг говорил о самом пианисте. — Как тебе музыка, я имею в виду? Уизли нахмурился и почесал затылок. — Не знаю, — он неуверенно пожал плечами. — Ты знаешь, я не разбираюсь во всем этом. Грейнджер вздохнула. Ей не хотелось выглядеть невеждой, но она сама не имела достаточно хорошего слуха или музыкального опыта, чтобы по достоинству оценить исполнение. Рон, в отличие от нее, хотя бы не боялся честно признаться, что в чем-то не разбирается. Но Гермиона все же хотела услышать от него не это. Ведь здесь важны были чувства. — Ну что ты испытываешь, когда слушаешь? — продолжала настаивать на своём Грейнджер. И она была рада, что Малфой никогда не узнает об этом разговоре, потому что она была уверена, что он бы сейчас смеялся над ними. — Это какой-то тест, Гермиона, или что? — проворчал Рон, недовольный тем, что подруга требует от него какого-то конкретного ответа. — Не знаю, это красивая мелодия. Помнишь, был магловский фильм, там еще такая пожилая женщина в шляпе была в главной роли? Мне кажется, там была похожая музыка в начале. Друг посмотрел на нее, надеясь, что она поймет, что он имеет в виду. Но Грейнджер не помнила такого фильма. Она тяжело вздохнула и нажала на кнопку на видеопроигрывателе, извлекая кассету. Ей стало интересно — если в фантазии Малфоя она была музыкальной пластинкой, а Рон глухим, то кем был сам Драко? Ей казалось, что он мог бы быть фанатиком, который всю жизнь целенаправленно разбивает пластинки одного конкретного композитора, а потом заново их склеивает. И проделывает это снова и снова множество раз. Гермиона поднялась с пола и покачала головой. Все это никак не относилось ни к ее работе, ни к поручению Грюма. То, что Рон не проникся музыкой, еще не делало его плохим или бесчувственным человеком. Это не значило ровным счетом ничего. Малфой просто морочил ей голову и заговаривал зубы, а она велась на это, как наивная девчонка.

***

Гермиона сдвинула колбы в сторону и прошлась влажной тряпкой по стеллажу, убирая пыль. Она решила навести небольшой порядок в лаборатории, хотя бы в одном из ее углов, и разобрать шкафы, потому что в последнее время все действительно выглядело довольно запущено. К тому же простая работа руками помогала ей думать. Грейнджер беспокоило поручение Грюма. Она не представляла, как ей узнать у Малфоя его мотивы. Напоить его Веритасерумом и расспросить, а потом стереть память казалось ей самым простым вариантом. Но Малфой вряд ли стал бы пить хоть что-то из ее рук. Он был слишком подозрительным. Применять на нем легилименцию было бессмысленно, ей бы все равно не удалось сделать это незаметно. Здесь нужны были природные способности, наподобие тех, что были у Греты. Оставалось самое неприятное — пытать его, чтобы узнать правду. Даже если бы ей удалось обезоружить Малфоя и, например, связать, то Грейнджер не была уверена, что у нее хватит духа пытать его. Гермиона вспомнила, что сделала с ней Беллатриса. Ее предплечье со шрамом непроизвольно задрожало, и Грейнджер пришлось обхватить себя за запястье ладонью другой руки, чтобы успокоиться и случайно не разбить колбы, стоящие рядом. Она могла нанести ранения или даже убить человека, если тот представлял для нее опасность, но пытать безоружного — это было выше ее сил. Возможно, ей стоило просто каким-то образом доставить Малфоя в Орден и передать его специалистам в своем деле, которые умели добывать из людей информацию. Но что-то подсказывало Гермионе, что такое Драко ей точно не простит. Грейнджер принялась расставлять склянки с заготовками для зелий по местам. Ей оставалось только одно — просто спросить его. Гермиона понимала, что это слишком наивно — верить в то, что Малфой скажет ей правду. Но почему бы и не попробовать. Аластор мыслил как прожженный вояка, Грейнджер же считала, что не всегда работает только грубая сила. Иногда не надо было намеренно все усложнять. Порой самый очевидный способ достичь цели был самым действенным. Гриффиндорка услышала, как дверь в лабораторию отворилась, и посмотрела на часы. Она просила Драко прийти, и он появился во время. — Я почистила твой пиджак, — Гермиона обернулась к нему и указала на спинку стула, куда повесила его одежду. — Можешь не волноваться, он как новенький. Малфой забрал свой пиджак и критически оглядел его. — Не надо было использовать простые Очищающие заклинания, — сухо произнес он. — От этого ткань может портиться. Грейнджер по привычке закатила глаза. Иногда ей было интересно, в каком мире жил Малфой, если искренне считал, что ей не плевать на то, что случится с тканью его дорогого пиджака. — Мне нужна будет твоя кровь, — перешла к делу Гермиона, расставляя колбы в алфавитном порядке. — Для исследования. — Что? — она услышала его удивлённый голос и хмыкнула, предчувствуя такую реакцию. — Помнишь, на нашей первой встрече я рассказывала тебе, что исследовала образцы крови разных волшебников и маглов, — Грейнджер посмотрел на Драко, оставляя свои пробирки, и поймала его недоверчивый взгляд. — Я хочу узнать, как влияет Чёрная Метка на концентрацию сгустков пассивной энергии в крови волшебника. До этого у меня не было возможности взять анализы у Пожирателя смерти. А теперь появилась. — Я не буду твоим подопытным для экспериментов, — жестко отрезал Малфой. — И я не дам тебе использовать свою кровь. Гермиона знала, как для волшебников важна их кровь. С помощью нее можно было наложить на человека родовое проклятье или получить доступ к хранилищам, поместьям, фамильным драгоценностям и прочему. Очень многое было завязано на магии крови. — Я возьму лишь немного, а потом уничтожу при тебе все образцы, — успокоила его Гермиона. — Это простой анализ. Маглы сдают такой периодически, чтобы проверить состояние организма. — Тот факт, что этим занимаются маглы, не внушает мне доверия, — скептически отметил Драко, однако заметно смягчился после ее обещания уничтожить все образцы. — Брось, Малфой, разве тебе самому не интересно узнать? — Грейнджер чувствовала себя родителем пятилетки, который уговаривает того пойти к зубному ради его же блага. — И это не смертельно. Ты не умрешь от этого. — Как ты собираешься это сделать? — настороженно поинтересовался Малфой. — Садись, — гриффиндорка резко отодвинула стул, предлагая тот Драко. Грейнджер отошла к шкафу и достала небольшую коробочку со всем необходимым. Она извлекла из нее обычный медицинский ланцет для забора крови в одноразовой упаковке и показала Драко. — Закатай рукав, — скомандовала Гермиона, — и положи руку на стол. Малфой некоторое время не двигался, все еще раздумывая хорошая ли это идея. — Давай же. Мне долго ждать? — поторопила его Грейнджер, и он наконец сделал так, как она велела. Гермиона собрала волосы в пучок, чтобы они не лезли в лицо, и перетянула руку Малфоя выше локтя жгутом. Она остановилась на секунду, разглядывая метку на его руке. Никогда прежде ей не доводилось видеть ее так близко, на расстоянии нескольких сантиметров. Это вызывало странные чувства — интерес к неизведанному, смешанный с отвращением. Малфой внимательно наблюдал за всеми действиями Гермионы и, казалось, был готов сорваться и убежать в любой момент. — Сожми руку в кулак, — Грейнджер аккуратно постучала по его запястью, и Малфой ее послушался. На его бледной коже небесно-голубые полоски вен были особенно хорошо заметны. Гермиона осторожно провела ваткой, смоченной спиртом, в месте сгиба локтя, дезинфицируя кожу. Рука Малфоя едва заметно вздрогнула от ее прикосновения. — Откуда ты вообще умеешь это делать? — Малфой посмотрел на нее, и она замерла над его веной с иглой. — С чего ты решил, что я умею? — с улыбкой ответила ему Гермиона, и Драко практически сразу же попытался вырвать свою руку, но она не дала ему этого сделать, перехватив запястье и прижав его предплечье к столу. Гриффиндорка подняла глаза на Малфоя, и заметила, что он, казалось, побледнел на несколько тонов. Однако его взгляд по-прежнему выжигал в ней дыру. — Расслабься, я шучу, — Гермиона поспешила исправить ситуацию. Она ощущала, как напряжена рука Малфоя под ее пальцами, и поняла, что сейчас было не лучшее время для шуток. — Я взяла пару уроков в лазарете, – спокойно объяснила Грейнджер. – И проделывала подобное десятки раз. Не беспокойся. Если боишься вида крови, то лучше отвернись. Гермиона легко проткнула его вену иглой. Малфой не отвернулся, но и не смотрел туда, где игла входила в его кожу. Вместо этого он неотрывно следил за выражением лица девушки, пока она, склонившись над ним, набирала темно-бордовую жидкость в пробирку. Грейнджер казалось, что ее кожа зудела в тех местах, куда, как солнечный свет, падал взгляд Малфоя. Но она не стала ничего говорить. Она боялась, что Драко опять дёрнется, как ненормальный, и она его случайно поранит. — Все, — Гермиона извлекла иглу и положила ватку на его локтевой сгиб. — А теперь согни, — сказала она и тут же сама подняла его руку и согнула ее, не дожидаясь пока Малфой сообразит, что надо сделать. Грейнджер заранее подготовила все необходимые пробирки. Она использовала специальное заклинание для анализа и подождала несколько минут, пока его действие не начало проявляться, окрашивая кровь Малфоя в голубой. Гермиона мельком взглянула на Драко. Он сидел все также, прижав руку к груди, и выглядел забавно и немного растерянно, и Грейнджер улыбнулась, глядя на него. Она капнула несколько капель крови на стекло микроскопа и наклонилась, рассматривая образец. — Вот, можешь посмотреть сам, – предложила Гермиона и отошла от микроскопа. Драко встал, застегивая пуговицу на рукаве, и подошел к ее столу. Он приблизился к прибору и осторожно наклонился, рассматривая полученные результаты. — И что я должен из этого понять? — Малфой раздраженно перевел взгляд на нее, ожидая разъяснений. — Для начала подкрути колёсико сбоку так чтобы тебе было лучше видно, — сказала Грейнджер. Малфой напоминал Гермионе ее саму, несколькими днями ранее, когда она неуверенно сжимала в руках кассету в музыкальном магазине, боясь показаться нелепой или глупой. Грейнджер перевела взгляд на его профиль. Лицо Малфоя было задумчивое, и она вспомнила, что вообще-то должна была попытаться вывести его на нужный разговор. Гриффиндорка подумала, что сейчас, возможно, лучшее время, потому что близилось Рождество и она не знала, когда им вновь удастся увидеться. Она набрала в легкие воздух, но замерла, не зная с чего начать. У нее не было ни единой мысли, как поступить. Драко аккуратно крутил колёсико то в одну сторону, то в другую и хмурился, наблюдая за тем, как меняется изображение. Он вдруг показался Гермионе таким молодым, почти что юным. И вся эта ситуация походила на то, будто они снова учились в Хогвартсе и просто делали лабораторную работу вместе. И между ними не было километров злобы, смертей и тысячи дней войны. Порой самый очевидный способ достичь цели был самым действенным. Он сказал, что она красивая. Он сравнил ее с музыкой, и эта музыка не была плохой. Она заставляла Гермиону плакать и ощущать себя счастливой одновременно. Такие вещи почти наверняка не говорят просто так, и если бы они были обычными людьми, то ей стоило бы считывать их вполне однозначно. Она резко выдохнула и попыталась представить, что они обычные люди. — Ты делаешь немного не так, — неожиданно мягко произнесла она и накрыла его ладонь, лежащую на колесике микроскопа, своей. В этом не было ничего предосудительного, но Гермиона сама накрутила себя до такой степени, что ей показалось, что от ее действия небеса над ними должны были разверзнуться. Но ничего не произошло. Малфой даже не оторвал свой взгляд от микроскопа. — Не надо крутить его туда-сюда, — Гермиона почувствовала вдруг резкую необходимость говорить. — Просто осторожно приблизь и внимательно смотри. Она слегка надавила на его пальцы, выравнивая изображение, тяжело сглотнула и продолжила: — Видишь, красные тельца? Это эритроциты. Их очень много в крови, — Грейнджер почувствовала, что ее сердце бьется как-то слишком часто и неровно, и это явно было ненормально, потому что она просто объясняла скучный школьный курс магловской биологии, и ничего больше. — Но при достаточном увеличении можно заметить также маленькие чёрные точки. Они похожи на маковые зёрнышки. Их меньше, чем остальных клеток, но все равно очень много. Я почти уверена, что концентрация их в твоей крови значительно превышает все то, что я видела у других чистокровных волшебников до этого. — И что это значит? Я умру? — Малфой выпрямился и посмотрел на нее, но его рука осталась лежать неподвижно, и он, казалось, не обращал внимание на ее прикосновение. Гермиона втянула как можно больше воздуха, словно ей вот-вот запретят дышать. Она почувствовала, что ее ладонь сильно вспотела, и со страхом поняла, что Малфою наверняка было неприятно ощущение влажной горячей кожи на своей руке. Она нервно поспешила отдернуть ладонь, но Драко неожиданно зажал ее палец между своим указательным и средним. Не сильно. Так чтобы она все равно могла убрать руку, если бы захотела, но при этом, давая ей понять, что она может не делать этого, если не хочет. — Нет, ты не умрешь, — Грейнджер сбивчиво и быстро начала говорить, делая вид, что не заметила его жеста. — Я не знаю точно, как это повлияет на твоё здоровье. Вряд ли это что-то хорошее. Возможно, это приведёт к снижению магического потенциала у тебя или твоих детей, если ты их когда-нибудь заведёшь, конечно. И для начала мне надо сравнить твои анализы с другими результатами, чтобы убедиться насколько концентрация в твоей крови… Гермиона продолжала что-то объяснять ему и мысленно была благодарна всем прочитанным книгам и изученным статьям, потому что, именно благодаря им, она сейчас могла без остановки проговорить еще несколько часов подряд, лишь бы Малфой не заметил ее неловкость. Ей не казалось, что он испытывал то же, что и она. Драко просто смотрел на нее и порой даже вдумчиво кивал на какие-то реплики. И Грейнджер впервые пожалела, что не верила в Бога. А еще лучше в языческих богов. Потому что она читала, что у древних людей существовали разные идолы, и если бы она могла, то она попросила бы помощи у покровительницы всех женщин. Она бы страстно помолилась Афродите, Лилит или кому-угодно еще, лишь бы они прямо сейчас, разом научили ее всей женской мудрости, хитрости, коварству и всему тому, чем обладали эти роковые соблазнительницы из фильмов. Потому что Гермиона чувствовала себя неудобно и глупо. И горячо. И потому что до этого она касалась его уже множество раз, но именно сейчас все ощущалось как нечто интимное. Словно ей счистили кожу на подушечках пальцев, чтобы избавиться от отпечатков, и теперь все вокруг ощущалось в десятки раз острее. — И как это связано с твоей работой над артефактом? — спросил вдруг Малфой. Ладонь Гермиона продолжала покоиться на тыльной стороне его кисти, и он приказал себе не смотреть туда, в то место, где их руки соединялись. Потому что он чувствовал, что если посмотрит, это ощущение ее тёплой мягкой маленькой ладони растворится, как хрупкий мираж. — Это связано, как… — Грейнджер сместила свой большой палец чуть ниже, оглаживая руку Малфоя, и от этого движения ее речь сбилась, и она потеряла нить повествования. Гермиона почувствовала, как пальцы Драко дёрнулись от легкого поглаживания, словно все это время он был парализован и только теперь, впервые ощутил ее прикосновение. — Если я хочу, чтобы артефакт распространял магию на большие расстояния, мне нужно, чтобы он имел конкретное действие, а не поражал все живое вокруг, — Грейнджер наконец-то удалось собраться с мыслями, и она с силой протолкнула слова через горло. Она продолжала выводить пальцем незамысловатые полуокружности на коже Малфоя, и ей было почти физически невыносимо на него смотреть. Но и отвести взгляд Гермиона боялась. — Например, передо мной на поле боя двадцать орденовцев и двадцать Пожирателей смерти. Я не хочу чтобы Империо подействовало на всех. Это будет, во-первых, сложнее контролировать. А, во-вторых, бессмысленно. Поэтому я хочу сделать так, чтобы магия понимала, кто именно ей нужен. Образно говоря, я распространяю вдоль поля ядовитый газ, но он не должен отравить все растения, мне нужно, чтобы он подействовал только на сорняки. Понимаешь? Гермиона уже сама не слышала, что говорила. Ее сознание словно разделилось надвое. Маленькая и разумная его часть — воспроизводила информацию, которая когда-то отложилась у нее в мозгу, а вся остальная — думала о том, что у Малфоя приятная сухая кожа, слегка обветренная от холода, и что она чувствует очертания его длинного косого шрама и выпуклые суставы на пальцах. Мизинцем Грейнджер по касательной провела по боковой части его ладони и поняла, что если бы ей пришлось ослепнуть, то она была бы не против изучить мир на ощупь, если бы все вокруг было таким же волнующим, как ощущение его кожи. — Понимаю, — ответил Драко, и его голос слегка сорвался, когда он почувствовал, как ноготь Гермионы осторожно царапнул его кожу. Девушка умолкла, осознав, что она не знала, что еще можно рассказать. Малфой смотрел на нее, и его глаза… Гермиона была уверена, что если бы она ночью, в полной темноте подсветила зеркало Люмусом, то оно сверкало бы точно также, как его хрусталик. И если бы в беззвездную ночь на ослепительный диск Луны вдруг выплеснули расплавленный свинец, то он растекался бы по ее поверхности и блестел точно также, как что-то растекалось и блестело в глубине глаз Драко. И Грейнджер осознала, что Малфой сейчас мог бы сделать что-нибудь по-настоящему безумное — убить ее или поцеловать — и его взгляд в равной степени подходил и под одно, и под другое. Все ее предыдущие рискованные и опасные передряги, в которые она сотни раз попадала с Гарри и Роном или в одиночку, не смогли научить ее одной простой истине, которую Гермиона поняла только в этот момент — не стоит принимать решения, с последствиями которых ты не готов столкнуться. Грейнджер с силой отдёрнула свою ладонь, словно все это время она была зажата в тиски. Гермиона забыла и о том, что не до конца исследовала образец крови Малфоя, и о том, что вообще-то затеяла все это, только для того, чтобы разговорить его по поручению Грюма. Теперь уже спросить Драко хоть о чем-нибудь не казалось ей самым очевидным и действенным способом. Малфой наконец убрал свою руку с колёсика микроскопа и потер ладонь, словно желал убедиться, что та на месте. Грейнджер отвернулась от него и быстро начала собирать пробирки и все свое оборудование для исследования. Гермиона суетилась, как будто ее кто-то подгонял, но на самом деле она просто хотела, чтобы ее действия были быстрее мыслей, стремительно уносящих ее то вверх, то вниз — то на вершину Эвереста, то на дно самого ада. — Я думаю, что потом надо будет еще раз взять кровь у тебя на анализ, — Гермиона прокашлялась, возвращая себе свой прежний голос. Спокойный и уверенный. — У меня сейчас нет под рукой эталонных образцов для сравнения. К следующему разу я все подготовлю, и тогда уже можно будет сделать какие-то конкретные выводы. — Ладно, — ответил Малфой, и Грейнджер не видела его лица, но один тот факт, что он так легко согласился на повторную процедуру уже должен был натолкнуть ее на мысль, что с ним что-то не так. Но Гермиона не обратила на это внимание. Она надеялась, что Драко аппарирует прямо сейчас, может даже из лаборатории, в этот раз она не будет на него ругаться за применение магии. Неожиданный грохот позади и звук разбивающегося стекла заставили Грейнджер вздрогнуть и резко обернуться. — Какого черта ты…— Гермиона не успела договорить, потому что она увидела, как Малфой согнулся почти пополам, тяжело и часто дыша, и его лицо исказилось словно от приступа нестерпимой боли. Первой мыслью Грейнджер было ядовито пошутить о том, что очевидно после длительного контакта с маглорожденной у него сработал какой-то датчик на самоуничтожение, но его болезненное состояние заставило ее вмиг стать серьёзнее. — Мерлин, что с тобой? — она быстро подбежала к Малфою и положила руку ему на плечо, заставляя того посмотреть на нее. — Ничего, сейчас должно пройти, — хрипло втягивая воздух, ответил Драко и перехватил ее руку, убирая от себя. Он присел на край стола, стараясь прийти в себя. Но новый неконтролируемый приступ боли, заставил его застонать сквозь зубы. Малфой совершенно бессознательно махнул рукой, и еще несколько баночек Гермионы упали на пол. — Господи, Малфой, сядь хотя бы на диван, — с ужасом воскликнула она, не зная, что ее пугает больше — состояние Малфоя или то, что он может разбить все ее оборудование. Когда ему стало немного полегче, Грейнджер помогла Драко осторожно преодолеть небольшое расстояние и усадила его на диван. Малфой тут же стянул с себя пиджак и расстегнул несколько пуговиц рубашки, пытаясь сделать так, чтобы ему стало легче дышать. Но это не особенно помогало. Он чувствовал, как внутри грудной клетки невыносимо жглось, словно какое-то ядовитое растение пыталось пустить свои корни сквозь его рёбра, разламывая их напополам, как хрящи. Гермиона склонилась над ним, пытаясь понять, что ей нужно предпринять. Она хорошо знала, как работал ее мозг в такие моменты. Он отбрасывал любую панику, чувства, эмоции и просто анализировал ситуацию. Отстраненно – даже не как сцену в кино, а абзац в учебнике. Когда Рона поразило проклятие и Гермиона совершенно ясно поняла, что он сейчас наверняка умрет, эта мысль не вызвала в ней ужаса. Она привела ее лишь к единственно верному решению — отрезать его пальцы, пока не стало слишком поздно. Впоследствии Грейнджер не раз вспоминала, с какой холодностью она тогда подумала о смерти друга, словно он был не больше, чем комар, которого можно было прихлопнуть рукой. Но именно это в конечном итоге и спасло его жизнь. — Малфой, посмотри на меня, — она жестко обхватила его пальцами за подбородок и заставила заглянуть себе в глаза. Взгляд Драко был затуманен, он глубоко дышал, крепко сжав челюсти. Он смотрел на нее несколько секунд, как бы осознавая, кто она и чего хочет от него. — Что мне надо сделать, чтобы ты выжил? — почти по слогам произнесла Грейнджер, надеясь, что он ее поймёт. Она могла бы аппарировать Малфоя к целителям. Но точно не к его личным, а к себе в Орден. Это наделало бы много шума. Очень много шума. Но если это был единственный вариант спасти его, то Гермиона сделала бы это немедленно. Ее волновало лишь то, что она не знала тонкостей его болезни и Драко вполне мог умереть прямо у нее на руках, если она попробует трансгрессировать. Малфой опустил руку вниз и достал что-то из кармана. Раз в несколько секунд спазмы боли отпускали его, словно ненадолго разжимали железные зубы, чтобы потом впиться еще более яростно. В такие моменты он мог немного шевелиться и даже разумно мыслить. Наверняка если бы боль была постоянной, то он рано или поздно потерял бы сознание, но приступы никогда не доходили до самого пика, всегда оставляя небольшой зазор, чтобы он мучился бесконечно. Малфой всунул Грейнджер в руку флакон с зельем, что отдал ему доктор Войцех. Теперь Драко вспомнил, что целитель предупреждал его. Он уже представлял ядовито-довольное лицо колдомедика, когда тот узнаёт, что он был прав и его опасения сбылись. Если Драко, конечно, выживет. — Его надо пить? Малфой? — Гермиона потрясла его за плечо, пытаясь привести в чувства и добиться хоть какого-то ответа. — Укол, — выдохнул Драко между очередным приступом боли. — Надо сделать укол. Грейнджер тут же подскочила с места и бросилась к своей коробке, пытаясь отыскать шприц. Им повезло, что по случайному стечению обстоятельств она именно сегодня решила взять у Малфоя кровь и поэтому принесла в лабораторию свою аптечку из дома. Гермиона отыскала шприц, быстро разорвала упаковку, сняла крышку с флакончика с зельем и тут же принялась набирать жидкость. Ей никогда не доводилось раньше делать уколы, но Грейнджер не думала, что это вызовет у нее затруднения. Малфой тем временем откинул голову на спинку дивана и положил руку на лоб. Можно было даже подумать, что он спит или отдыхает, если бы другой рукой он яростно не сжимал обивку дивана так, что до скрипа натягивались сухожилия. Грейнджер надрезала ткань брюк у него на бедре, а потом руками разорвала по шву, оголяя кожу. Его мышца была натянута до предела и казалась абсолютно стальной. Гермиона даже не была уверена, что иголка не согнётся, когда она попытается ее воткнуть. Грейнджер несколько раз постучала палочкой по его колену, пуская расслабляющие, вибрирующие волны магии, и вонзила иглу. Малфой этого даже не почувствовал, он со всей силы сжимал рубашку на груди, там, где горело сильнее всего, словно он наклонился над самым пламенем костра. Гермиона ввела зелье и отложила пустой шприц. Она дотронулась ладонью до лба Малфоя. Он был горячий и влажный. Грейнджер аккуратно стёрла пот с его лица и откинула налипшие волосы со лба. Ей казалось, что Драко уже ничего не понимает. Он еще несколько минут глухо болезненно стонал, и Гермиона неотрывно следила за ним, пытаясь понять, становится ему легче или нет. Затем Малфой успокоился и стих. На секунду Грейнджер подумала, что он умер, но потом она проверила его пульс на шее и на запястье и убедилась, что его сердце бьется ровно, и он, наверное, просто уснул. Она обхватила его за плечи и уложила на диван. Только когда Гермиона убедилась, что Малфой действительно мирно спит, она смогла выдохнуть с облегчением. Драко напугал ее. Она не хотела, чтобы он умер. По крайней мере точно не от неизвестной болезни в страшных муках прямо у нее в лаборатории. Гермиона села на полу рядом с диваном. Она посмотрела на Малфоя. Когда он спал, он выглядел так странно. Он казался простым человеком. Простым человеком, который может испытывать боль, мучиться, страдать от бессонницы и иметь ещё множество проблем обычных людей. Почему-то Гермиона никогда не задумывалась об этом. Ей казалось, что Малфой был кем-то вроде ракетки для пинг-понга. Сколько бы в него не прилетало, он все отбивал и оставался невредим. Гермиона приложила ладонь к его щеке. Жар почти спал. Она внимательно посмотрела на его шею, которую пересекали длинные шрамы, уходящие куда-то под рубашку. Ей стало интересно, когда он их получил и как далеко они простирались вдоль его тела. Грейнджер даже подумала о том, что могла бы расстегнуть его рубашку и посмотреть. Казалось, что Драко спал довольно крепко и его вряд ли бы разбудил даже крик Мандрагоры. Но Гермиона вовремя остановила себя. Она представила, что если бы Малфой также раздел ее и осмотрел, когда она уснула пьяная на этом же месте неделю назад, и ей стало жутко. Гермиона прислонилась головой к краю дивана, наблюдая за тем, как мерно поднимается и опускается грудная клетка Драко. Она решила, что подождёт ещё немного, чтобы убедиться, что Малфою вновь не станет плохо. Глядя на его тело, измученное болью и носящее на себе множество шрамов, Грейнджер впервые задумалась о том, что он может умереть. По-настоящему умереть. Ведь его могли убить в любой момент, как и любого другого человека на войне. Почему-то ей всегда казалось, что такие люди, как Малфой, не умирают просто так. Они всегда находят какой-то выход, изворачиваются, ухитряются, выскальзывают из объятий смерти в последний момент, имеют несколько десятков путей отступления. Но вот теперь Малфой лежал у нее в лаборатории на старом диване, и смерть, казалось, нависла над ним, как мать над детской колыбелью, и бежать ему было некуда. Гермиона бессознательно провела рукой по его плечу, рассеивая холодное дыхание смерти, как дым. Грейнджер с ужасом осознала, как жестока она была с ним все это время. Малфой спас ее и она даже не поблагодарила его за это, он помог ей найти Мнимую Смерть и не бросил, когда на них напали в Стамбуле, он сводил ее в библиотеку и во Флориш и Блоттс в Косом Переулке, и он ни разу не поднимал тему того, что она всерьез пыталась его убить. И тем не менее Гермиона даже не могла вспомнить, с кем она ещё когда-либо была настолько груба и жестока. Она считала, что раз Драко заключил Непреложный обет, то теперь у него все равно не было выбора и он вынужден был делать все, что она скажет. Она была с ним настоящей стервой. Очевидно, что за годы войны она стала слишком бесчеловечна. И особенно это проявлялось по отношению к Малфою, потому что, по ее мнению, он всего этого заслуживал. Несколько часов назад Грейнджер всерьез намеревалась его пытать, чтобы узнать информацию, и единственное, что ее останавливало – это не жалость, а тот факт, что она никогда не делала этого. Гермионе вдруг захотелось немедленно разбудить Малфоя, чтобы он опроверг или подтвердил все ее мысли. Но она поняла, что это вновь было бы слишком эгоистично с ее стороны – тревожить его прямо сейчас. Грейнджер посмотрела на часы. Было только восемь вечера. Она решила, что подождет пару часов, а потом разбудит Малфоя, потому что он все равно не мог оставаться у нее на всю ночь.