Сезон дождей

— Твои родители были писателями? Или литераторами? Гермиона подняла взгляд на Малфоя и замерла со стопкой книг в руках. Это был неожиданный вопрос. Драко спокойно смотрел на нее и держал коробку, ожидая, когда она положит туда очередную пачку книг. — Нет, с чего ты решил? – осторожно поинтересовалась она и аккуратно опустила книги на дно коробки. — Твое имя. Гермиона. Это ведь из пьесы Шекспира? Королева Гермиона. Жена короля Сицилии, – объяснил Малфой и двинулся следом за Грейнджер. Драко пришел к ней, как только у него появилось свободное время. Было уже почти семь вечера, когда он аппарировал в Дартмур. Гермиона думала, что он и вовсе забыл о своем обещании, данном ночью, или передумал. Но Малфой пришел. И она решила, что они могли бы заняться сортировкой ее книг, потому что ей было проще общаться с ним, когда ее руки и мозг были увлечены полезным делом. — Я никогда не задумывалась об этом, – призналась девушка и подозрительно покосилась на него. — Откуда ты знаешь Шекспира? — Во Франции я провел как-то две недели на магловской квартире под прикрытием, — непринужденно объяснил Малфой, как будто это было нечто обыденное для него. — И это было жутко скучно, должен признаться. Там не было почти никаких развлечений, кроме магловских книг. Тогда я и прочитал "Зимнюю сказку" Шекспира. Я приметил твое имя. За всю жизнь я встречал его всего лишь дважды. У тебя и вот в этой книге. — Что ж это неожиданно, — Грейнджер замялась, не знаю, как реагировать на эту информацию. Ей стало интересно, чем Малфой занимался во Франции, если большая часть его историй была так или иначе связана с этой страной. Гермиона догадывалась, что там он налаживал связи с различными сомнительными людьми, наподобие мистера Брауна, но подробности ей были неизвестны. Спрашивать что-то было бессмысленно, так как Драко вряд ли бы рассказал больше, чем ей следовало знать. — Твои познания в магловской музыке оттуда же? – спросила она, рассматривая обложку очередной книги, для того, чтобы понять, куда ее лучше распределить. — Нет, – Малфой отрицательно покачал головой. – Мои родители, когда мне исполнилось семь, почему-то решили, что мне необходимо научится играть на музыкальном инструменте. Наверное, это была какая-то мода того времени. Пенси, например, тоже заставляли заниматься балетом. А мне нашли преподавателя по фортепиано. Я терпеть не мог эти уроки со старым истеричным стариком, который бил меня по рукам указкой за каждое неправильное действие. Поэтому я все время сбегал от туда. К счастью, моя мать быстро узнала, что мой преподаватель не совсем компетентен, и прекратила наше обучение. А вот Пенси занималась балетом ещё долго. Наверное, лет до пятнадцати. Но, мне кажется, ей даже нравилось. Грейнджер вздернула брови, удивлённая новым открывшимся фактам из биографии Малфоя. При упоминании Пенси ее покоробило. Гермиона уже успела забыть, что в школе они с Драко были друзьями и, кажется, когда-то даже встречались. Было что-то совершенно иррациональное в том, как просто Малфой рассказывал об их совместном детстве, учитывая то, какой Паркинсон стала сейчас. Казалось, что между его историями из прошлого и настоящим существовал огромный черный ров, заполненный дементорами. — Так получается, ты умеешь играть? – уточнила Гермиона, перебирая кучу своих записей, чтобы оценить, что из этого можно выкинуть. — Не то чтобы, – пожал плечами Драко. — Я немного разбираюсь в музыке, но сам не играю. Это скорее увлечение. — Почему не играешь? — Грейнджер подняла взгляд на Малфоя и встретилась с его спокойными серыми глазами. Она заметила, как на поверхности его лица что-то дрогнуло, напоминая рябь на глади холодного озера, а потом исчезло. — Ну, во-первых, мне это просто неинтересно. А, во-вторых, – Малфой вытянул руку и показал ей свой шрам, пересекающий кисть, – сухожилия вот здесь повреждены. Трудно шевелить вот так. Он подергал указательным пальцем, демонстрируя, как натягивается кожа, даже при небольшом движении. Гермиона поджала губы, наблюдая за его рукой. Ее сердце сжалось, но она приказывала себе не поддаваться этому чувству. — Мне жаль, – печально призналась она. Не было никакой пользы повторять эту бессмысленную фразу, сказанную ещё ночью. Но Грейнджер не знала, что еще можно ответить, чтобы облегчить тяжесть у себя на душе. — Это не страшно. Главное, что не мешает накладывать заклинания. И точность не страдает. Все остальное не важно. Гермиона отвернулась от Драко и быстро начала перебирать книги, лежащие на столе, бегло просматривая только корешки. Рукописи по темной магии сразу же отправлялось в коробку, что держал Малфой, а все трактаты по зельеварению она откладывала в другую стопку. — Гермиона, – Драко протянул ее имя, и она вздрогнула от того, как непривычно это звучало из его уст. — Так кем были твои родители? Она почувствовала, что внутри у нее все похолодело от этого вопроса, словно кто-то выдохнул ледяной воздух ей прямо в сердце. Их разговор был хождением по острию бритвы, хоть они упорно делали вид, что это всего лишь прогулка по саду. — Эм… – Грейнджер быстро откашлялась и едва заметно одернула рукав толстовки. – Моя мама была учителем в школе, а отец работал клерком в одной страховой компании. Они познакомились на вечере у общих знакомых. Ложь легко соскользнула с ее губ, потому что жила там уже очень давно. Она почти никому не говорила о том, где ее родители. Новичкам в Ордене она не доверяла даже их имена. Гермиона прятала любую информацию, которая могла бы вывести на ее близких. Было вполне очевидно, что она не доверяла Малфою настолько, чтобы рассказать, кем по-настоящему были ее родители. Даже несмотря на его Непреложный обет, она не могла быть уверенной в том, что информация в его голове находится под постоянной защитой. Он буквально варился в среде, которая кишела Пожирателями смерти. Это было слишком опасно. Грейнджер осторожно посмотрела на Драко, чтобы понять, уловил ли он фальшь в ее тоне. Но он безмятежно разглядывал книги на столе, и по нему невозможно было понять, насторожило ли его что-то в ее ответе или нет. — Я думаю с этим мы разобрались, — Гермиона забрала коробку у него из рук и отошла. Малфой присел на край стола и, ничего не говоря, наблюдал за тем, как она пытается пристроить все собранные рукописи на верхнюю полку стеллажа. Грейнджер чувствовала его взгляд где-то у себя между лопаток. Там зудело и чесалось словно кто-то щекотал ее кожу пером. — А твои родители, где они? — спросила Гермиона, понимая, что ей следует уже наконец-то перестать юлить и ходить кругами. Драко попросил защитить его семью. Значит, скорее всего, что-то угрожало его родителям и сейчас. Что-то, из-за чего он желал поражения Волдеморта, из-за чего решил помочь Ордену. Гермиона много думала об этом и не находила никаких других объяснений его поступкам. Своим вопросом она лишь снимала пистолет с предохранителя, пока Малфой на другом конце комнаты держал палец на курке. И выстрел был неизбежен. — Они в Британии. Где им еще быть, Грейнджер? — он прохладно посмотрел на нее. Напряжение между ними было так же осязаемо, как молочный утренний туман над вересковой пустошью. — И? Им что-то угрожает? Ты решил помочь Ордену ради того, чтобы спасти свою семью? — Гермиона выдохнула, словно избавилась от тяжелого бремени, когда наконец-то озвучила эти слова. Она посмотрела на Драко, заправляя прядь за ухо и неуверенно прикусила внутреннюю сторону щеки. Не казалось, что этот вопрос застал Малфоя врасплох или он был растерян. Он стоял все так же расслабленно, лениво опершись о край стола, и смотрел на нее насмешливо и даже как-то снисходительно. Но потом их взгляды встретились, и выражение его лица резко ожесточилось. Он в одно мгновение отгородился, словно резко захлопнул дверь прямо перед ее лицом, чиркнув кончиком по самому носу. Сначала Малфоя это веселило — то, что она пыталась выведать у него что-то о родителях, хотя сама не произнесла ни единого правдивого слова о своих. Видимо, такой обмен, как «правда на правду» был слишком большой роскошью для него, в представлении Грейнджер. В случае с ним она надеялась выменять честность с его стороны на неприглядную, шитую белыми нитками на скорую руку, ложь, которую она наплела только что о своих родителях. Это могло быть почти по-слизерински, если бы она более тщательно проработала свою легенду. Почти во всех документах, что хранились в архивах Министерства упоминался род деятельности ее родителей. Так делали всегда, когда принимали маглорожденного волшебника в свой мир. Службы, отвечающие за безопасность, проверяли всех ближайших родственников. И теперь Грейнджер ему лгала, глядя в глаза, как будто им было по пять и они болтали на детском утреннике, где она рассказывала ему, что у нее дома живет единорог или еще какую-нибудь нелепицу. А ведь ему даже не нужны были ее родители. Драко казалось, это забавным до тех пор пока, он не вспомнил все остальное. Все эти «мне очень жаль», сказанные на выдохе, горящие взгляды и попытки дотронуться, словно они были обречены прозябать в порнографичеком романе, откуда цензура вырезала все постельные сцены и оставила только прелюдии. Все это раздражало до зуда, и чесалось где-то под самыми ребрами, потому что это было дёшево. Дёшево, как пошлые интерьеры в красных тонах в гостиницах на одну ночь, где, если приглядеться, можно было заметить, засохшую сперму прямо на старой бархатной занавеске. То, что она делала, было дешевкой, пытающейся выдать себя за реликвию. Но злило не это. А то, что даже видя все, Малфой понимал, что это работало. Потому что при определенных условиях, когда где-то внутри все жглось от одиночества и желания, становилось плевать и на занавески, и на старый скрипучий матрас, и на плесень в ванной комнате, и на то, что кто-то в открытую дурит тебя, продавая блестящую безделушку по цене Философского камня. Глупо было обижаться на нее за это. Их отношения буквально строились на одной огромной лжи с его стороны и должны были закончиться предательством. Она играла по тем же правилам, как могла. И это был лишь весомый повод, чтобы дать себе хорошую пощёчину и приказать собраться. — Малфой, — Грейнджер осторожно позвала его. После ее слов он впал в задумчивость, причину которой она не могла знать. Она увидела, как напряглась линия его челюсти от того, что он плотно стиснул зубы, словно силясь, что-то перебороть. — Да, — отстраненно ответил он наконец. В его голосе слышалось сплошное безразличие. — Я боюсь, что они умрут. — От чего? — голос Гермионы дрогнул, она приблизилась к Драко и оказалась почти рядом, заглядывая в его лицо. Было похоже, что эти слова даются ему тяжело, и она боялась, что он передумает. — От скуки, Грейнджер. Они обожали квиддичные матчи раньше, а теперь это сплошная унылая нудятина. Я подумал, что в этом мире нужно срочно что-то менять, чтобы грязнокровкам снова разрешили играть, и моим родителям было весело наблюдать за этим зрелищем, — Малфой вдруг злобно потянул кончик губы вверх, улыбаясь. Но совсем не так, как недавно, когда ему было по-настоящему весело. И Гермиона почувствовала резкое желание отшатнуться от него. — Ты, — она вдохнула полные лёгкие от негодования и яростно зыркнула на него, — просто идиот, Малфой. Я спрашивала тебя серьезно. Ей хотелось ударить его чем-нибудь или кинуть в него какое-то заклинание. Что ж, если он сам не хотел ничего говорить, то вариант с пытками уже не казался таким безжалостным, если он будет продолжать вести себя подобным образом. — Почему ты не сказал сразу, что Финниган находился у вас в плену? — ее голос стал жёстким. Она специально назвала Симуса по фамилии, чтобы дистанцироваться от воспоминаний, чтобы не дать волю чувствам. Малфой ухмыльнулся, узнавая это преображение в злобную высокомерную стерву. Так было гораздо привычнее. Когда она не притворялась, ей шло больше. — Потому что он был нежилец. Перед тем, как его схватили он применил к себе Обливиэйт. Больше половины его сознания было разрушено. Потом были многочисленные пытки, — Драко перечислял все это, не стараясь скрасить реальность для нее. Если она хотела знать, как все было на самом деле, ей стоило быть готовой к такому. — Когда мне приказали его казнить, он уже мало напоминал полноценного человека. Не было никакого смысла его спасать. Смерть стала для него облегчением. — Ты должен был сказать нам. Впредь ты должен предупреждать Орден о таких вещах заранее, — Гермиона чувствовала себя разбитой. Она знала, что Малфой специально сказал ей эти жестокие слова. Но винить его было бесполезно – не он один сделал этот мир вокруг них таким невыносимым. — Я сам решаю, что должен говорить, а что нет, Грейнджер, — осадил ее Драко, и она вся вспыхнула от этих слов. — Не разговаривай со мной в таком тоне, – угрожающе предупредила она. —А в каком надо? — Малфой резко потянулся вперёд и схватил ее за руку, не давая ей отстраниться. Гермиона не успела сориентироваться, как он уже склонился к ее уху и произнес: — Может надо в таком тоне: мне очень жаль, — он выломал свой голос, делая его наигранно-ласковым, подражая ей, — пожалуйста, прошу тебя? Гермиона была уверена, что ее голос не звучал так мерзко и заискивающе, как пародировал Драко. Он огладил ее ладонь большим пальцем, повторяя ее недавнее действие. Грейнджер со всей силы попыталась выдернуть руку, но Малфой только сильнее перехватил ее, стискивая запястье. Это сочетание грубости с одной стороны, и нежности с другой – было необычным. Но у Гермионы не было времени, чтобы задуматься об этом. Неожиданно она уловила звук приближающихся шагов и взволнованные голоса с улицы. Она не успела ничего сделать, как дверь резко распахнулась. — Герми… — окончание ее имени застряло у Рона где-то в носоглотке. Она быстро оглядела друга. В руках Уизли держал выпуск Пророка, который вышел несколько недель назад. Грейнджер знала этот чертов выпуск наизусть. Она могла представить, что будет происходить дальше также отчётливо, как лица своих родителей или каждую строчку расчетов на пергаментах. Грейнджер обреченно подняла взгляд вверх, разглядывая потолок. Она даже не пыталась отстраниться от Малфоя. Гермиона чувствовала, что он продолжал удерживать ее за запястье. Может быть, ещё даже более настойчиво, после того, как увидел, что взгляд Уизли направлен в то место, где их руки соединялись. — Что происходит? — Гарри оттолкнул Рона, истуканом застывшего на пороге, проходя внутрь. — Ты видела? — Уизли совершенно отрешенно поднял газету вверх, демонстрируя Грейнджер выпуск, в котором напечатали казнь Симуса. — Да, – скупо кивнула девушка. Она почувствовала, как пальцы Малфоя соскользнули с ее руки. И Гермиона была благодарна вселенной хотя бы за то, что Драко не продолжил разыгрывать эту комедию перед Гарри и Роном. — Серьезно, Гермиона? Почему он до сих пор здесь? — голос Поттера почти сорвался от смеси негодования, злобы и растерянности, когда он посмотрел на спину слизеринца. Весь коктейль эмоций смешивался где-то у него в гортани не хуже, чем шипящий алкоголь в хрустальном бокале. Драко обернулся и взглянул на газету, что зачем-то принёс с собой Уизли. Малфой удивился, что они узнали об этом только сейчас. Очевидно, до Поттера и его друга либо слишком долго доходил смысл произошедшего, либо в Ордене этих двоих оберегали от всех плохих новостей не хуже, чем детей и беременных. — Успокойтесь оба, — строго приказала девушка, — для начала сядьте, и я все вам объясню. На самом деле, она не знала, чем можно облегчить ситуацию. Мальчики явно находились в острой стадии переживания горя, как и она сама, когда только что узнала эту новость. Им просто нужно было время, чтобы принять все произошедшее, а сейчас сгоряча они могли совершить множество необдуманных поступков. Драко быстро взглянул на Грейнджер, но она даже не смотрела в его сторону. Трое гриффиндорцев молчали и сверлили друг друга взглядами, словно общаясь с помощью телепатии. — Я думаю, мне пора, — подал голос Малфой, оттолкнулся от стола и потянулся к своему плащу на диване. Он понял, что в благородной троице намечался какой-то нешуточный скандал, участвовать в котором ему совершенно не хотелось. — А ну стой, урод, — Уизли резко достал палочку и направил ее прямо на Драко, стоило тому двинуться в направлении выхода. Гермиона не успела понять, что произошло, но в следующую секунду кончик древка Малфоя уже метил Рону куда-то в грудь. Они замерли, направив палочки друг на друга, и казалось, что воздух вокруг гудел от напряжения, словно они стояли под высоковольтной линией электропередач. — Нет-нет-нет, — голос Грейнджер задрожал от ярости, — вы не посмеете сделать это здесь. Я запрещаю вам пользоваться магией. Она не могла позволить им превратить ее лабораторию в площадку для дуэли. Только не здесь. Не в том месте, куда она вложила столько сил и времени для обустройства, где она проводила все свои свободные часы. С таким же успехом они могли достать ее сердце, потоптаться по нему грязными ботинками, а потом засунуть назад, заклеив дыру в груди синей изолентой. — Я тебя убью, ублюдок, — прорычал сквозь зубы Рон, никак не отреагировав на слова Гермионы. Казалось, что он просто ничего не слышал, кроме зова собственной злобы. — Не советую тебе даже пытаться сделать это, — Малфой оскалился, и его голос в одно мгновение ожесточился и завибрировал от злости. — Ты же только женился, Уизли, и уже хочешь оставить свою жену вдовой? Рон весь побледнел от его слов и перевел ошарашенный взгляд на Гермиону. — Серьезно, Гермиона? – казалось, они могли по очереди с Гарри бесконечно повторять этот вопрос, не веря своим глазам. — Что ещё ты ему рассказала? — Боже, Рон, не устраивай скандал, — раздраженно выдохнула Грейнджер и перевела бешеный взгляд на Малфоя. Она готова была лично выпустить в него заклинание за то, что он намеренно усугублял ситуацию. — И опустите уже палочки. Немедленно. Но никто не сдвинулся с места. Грейнджер ощущала себя так, словно находилась за звуконепроницаемым стеклом, через которое не могли пробиться ее слова. Рон и Гарри что-то возмущенно спрашивали у нее и тут же возвращали все внимание Малфою, не дожидаясь ответа. — Если вы не сделаете этого, то я сама прокляну вас, — Гермиона поочередно направила кончик своего древка, то на Малфоя, то на Уизли. — Гарри, не стой просто так. Сделай же что-нибудь! — она окликнула Поттера в надежде, что он исправит ситуацию. Но вместо этого Гарри словно опомнился и тоже достал свою палочку, и направил ее на Малфоя. Грейнджер сжала зубы от злобы и разочарования. Теперь у них было четыре древка, устремленных друг на друга, и это походило на сцену из старого вестерна про ковбоев, которые обычно смешили Гермиону своей нелепостью. Но теперь ей было совершенно не смешно. — Рон. Гарри, я прошу вас. Опустите палочки и давайте просто поговорим, – ее нервы были на пределе. Ощущения были такие, словно она чиркала спичкой над бензиновой лужей, и руки дрожали от волнения. — С кем говорить, Гермиона? С ним? — рявкнул Уизли, наверное, впервые услышав ее слова. Он на секунду взглянул на девушку, будто снял с прицела винтовки Малфоя и направил его на Грейнджер. — На чьей ты вообще стороне? Тот факт, что у него вообще возник подобный вопрос, заставил гриффиндорку ощетиниться. — Как ты думаешь, Рональд, на чьей я стороне? — в бешенстве прокричала она. — Я прошу тебя поговорить со мной, а не крушить все вокруг. Вспомни, где ты находишься. — Рон, Гермиона права, давай мы…– Гарри неуверенно подал голос и положил руку другу на плечо, пытаясь успокоить. Слова Грейнджер, кажется, немного вразумили его. Но Уизли нервно повёл плечом, сбрасывая ладонь Поттера. — Малфой, опусти палочку. Я прошу тебя, – она умоляюще обратилась к Драко, потому что его сознание хотя бы было не затуманено горем от известия о смерти друга. И неважно, что буквально несколько минут назад он высмеивал ее за это "я прошу тебя". Она была готова повторить эту фразу ещё сотни раз, если в итоге это поможет избежать катастрофы. — Я опущу, только если Уизли сделает то же, – сдержанно ответил Драко, едва повернувшись в ее сторону. Это напряжение между ними. Оно было как тугой канат — пока один не ослабит натяжение со своей стороны, ничего не изменится. — Рон, опусти, он ничего не сделает тебе, — Гермиона пыталась достучаться до друга. Он стоял, не шевелясь и широко раздувая ноздри, как бык на арене перед мотодром. Наконец его рука дрогнула, и он совершенно безвольно опустил кисть вниз. Драко тут же убрал палочку в кобуру, закрепленную на груди. Грейнджер почувствовала, что ей сразу же стало легче дышать. В комнате повисло молчание, и Малфой двинулся к выходу. Уизли стоял все также, загородив собой проход. Когда Драко попытался пройти, Рон со всей силы пихнул его плечом. Слизеринец отшатнулся и послал убийственный взгляд в сторону рыжего. Но больше никак на это не отреагировал. Он знал, чего добивался Уизли, и не собирался давать повода выместить свою злобу. — Спасибо, что позвала, Гермиона, – Драко кинул ей это на прощание, стоя в самых дверях. И его голос сочился сарказмом. И это было лишним. — Не смей ее так называть, ублюдок, — Уизли тут же сорвался, словно только и ждал отмашки. Он схватил Малфоя за лацканы пальто и со всей силы приложил его к стене, выбивая весь воздух из лёгких. Драко оттолкнул его от себя, так что парень пошатнулся и чуть не упал назад. — Рон! – не помня себя, окликнула его Гермиона, но он ничего не слышал. Гарри перехватил друга, пытаясь остановить, но Уизли резко оттолкнул его от себя, так что Поттер практически завалился назад, ударяясь спиной о стол и смахивая несколько книг на пол. Вообще-то Гермиона никогда не была из тех девочек, которые кричат от страха, когда мальчики дерутся. Сначала ее просто мало будоражили такие разборки, а потом жизнь изменилась и кричать во время драк уже стало некогда — надо было либо защищаться самой, либо убегать. Но когда она видела, как Рон бьёт Малфоя по лицу, а тот ему отвечает, а потом они хватаются и поочередно прикладывают друг друга ко всем шкафам и стеллажам на своем пути, и звон разбивающихся колб и пробирок смешивается с дрожащими от ударов уцелевшими склянками. Когда она видела это все, она не могла сдержать совершенно девчачьего крика ужаса, так не идущему ей после стольких лет войны. — Гарри, Мерлин! Останови же их! — исступлённо прокричала Гермиона. Он тут же вскочил, поправляя очки, которые треснули при падении. Все разворачивалось так быстро, что Грейнджер не успевала осмыслить происходящее. Это уже совершенно точно не было похоже на обычную школьную вражду. Они определенно собирались убить друг друга. Гермиона в жесте совершенно бессознательного ужаса поднесла ладонь ко рту, наблюдая за тем, как рушится все то, что она выстраивала несколько месяцев. Да, она была не самой прилежной хозяйкой. Но увидеть воочию, как твою лабораторию разносят, словно по ней прошёлся циклон, определено было одной из разновидностей пыток. Наконец Поттеру удалось перехватить Уизли сзади и оттянуть его от Малфоя. Рон вырывался из капкана его рук, как дикое животное. — Да успокойся же ты, мать твою, — тяжело дыша, прохрипел Гарри, удерживая друга и не давая ему отстраниться. Малфой привалился к стене, прикрывая ладонью разбитое лицо. — Нищий уебок, поплачься в жилетку Поттеру, – сквозь зубы процедил Драко. Адреналин, смешанный с яростью, взрывался гейзерами, у него под кожей. Он уже мало отдавал себе отчёт в том, что говорил. Малфой понял только одно – что гриффиндорцы коллективно больны на голову, и он бы отправлял их в психиатрическую лечебницу сразу после того, как распределяющая шляпа выкрикивала название факультета, а не полодил бы их, как заразу, как это делал покойный директор. И если от Грейнджер в этом мире ещё была хоть какая-то польза, то существование такого человека, как Уизли, он принять не мог. Он был бесполезным наростом на теле человечества. — Да лучше сдохнуть нищим уебком, чем прожить всю жизнь такой мразью, как ты, — Рон выплюнул эти слова куда-то в сторону Малфоя, смешивая свою слюну с кровью, текущей из разбитого носа. Плевок получился яростный и смазанный и прилетел куда-то на пол, им под ноги. — Да пусти же ты меня, – рявкнул Уизли, сбрасывая с себя руки Поттера. Освободившись он тут же бросился к выходу, отшвыривая по дороге коробки с книгами, которые Гермиона только недавно рассортировала. — Черт…— Гарри запутался пальцами в волосах, оглядывая тот беспорядок, что они устроили. Опомнившись, он тут же бросился за другом, пытаясь его догнать. Когда Грейнджер вышла из оцепенения и увидела удаляющиеся спины мальчиков, она судорожно выдохнула и побежала за ними. Она мельком взглянула на Малфоя, и тот послал ей взгляд полный презрения, отчего ее сердце сжалось, словно он воткнул ей туда длинную ржавую иглу. — Рон! — Гермиона закричала, срываясь на хрип, когда выскочила на улицу. Но друг даже не обернулся. Он быстрым шагом шел вперёд, прокладывая дорогу в поле из сухих вересковых кустов, обламывая все ветки на своем пути. — Гарри! Рон! – Грейнджер пыталась их догнать, и от ее крика все птицы в округе должны были испугаться и улететь. Но кроме них троих тут никого больше не было. — Стойте же! Наконец ей удалось догнать Уизли и ухватить его за рукав, заставляя развернуться к себе. — Выслушай же ты меня в конце концов, – прорычала она сквозь зубы. — Что слушать, Гермиона?! — Уизли зыркнул на нее, и его взгляд был похож на хлесткую пощечину. — Ты общаешься с Малфоем как ни в чем не бывало. Что ты рассказываешь ему обо мне? О Гарри? О всех нас? Этот урод запудрил тебе голову. Ты же не маленькая девочка. Очнись! — Ты ничего не знаешь, Рон, — она злостно ткнула ему пальцем в грудь так, что, казалось, могла сломать себе фалангу. — Вы появляетесь в Ордене раз в несколько месяцев. И ты смеешь мне что-то предъявлять? Ты ничего не знаешь о том, как я переживала эту боль и как я пыталась с ней справиться! Я была совершенно одна! Так что не смей меня упрекать! Грейнджер почувствовала, как глаза защипало от слез, но она быстро стёрла их рукой, не давая себе разрыдаться от обиды. — Гермиона, но это же Малфой. То что ты…То что вы…— Поттер замялся, подбирая слова. Он не знал, как лучше высказать свое возмущение. — А что мне надо было делать, Гарри?! — ветер унес ее восклицание, перемешанное со слезами, рассеивая его по пустоши. — Малфой помогает мне. Он дал чертов обет. Мне надо было перестать общаться с ним, бросить всю свою работу и допустить ещё больше смертей? Что мне надо было делать?! — Что ж, поступай так, как считаешь нужным, – презрительно произнёс Рон. — Уверен Малфой утешил тебя и нашел себе оправдание после того, как убил Симуса. Удачи вам. Уизли резко развернулся и направился к границе аппарационной зоны. Он толкнул Гарри в плечо, заставляя того, последовать за собой. Он оставил свои ядовитые слова догорать между ребер Гермионы. Злость, обида, вина – все это смешивалось где-то у нее в груди, причиняя невыносимую боль. И каждое слово друга напоминало удар хлыстом по оголенной коже. — Да остановитесь же вы хоть на секунду, — не помня себя от ярости, Гермиона в очередной раз дернула Рона за куртку. Но неожиданно ее горло уперлось во что-то твердое, словно она на полной скорости налетела на невидимую железную преграду, установленную на уровне чуть ниже ее подборка. Она опустила взгляд вниз и увидела, как ладонь Рона обхватывала ее шею. Он держал ее на расстоянии вытянутой руки. — Я прошу тебя, Гермиона, — его голос вибрировал, как натянутая струна, — не лезь. Иначе я не знаю, что могу сделать. Сначала Грейнджер показалось, что она дрожит. Но потом она поняла, что на самом деле дрожала рука Рона, словно у него был нервный тик. — Серьезно? — Гермионе даже не было страшно. Адреналин в ее крови притуплял все чувства. — Ударишь меня? Она не верила, что Рон по-настоящему на это способен. Кто угодно, но только не он. — Да вы что с ума сошли?! – взревел вдруг Гарри, перехватывая руку Уизли, и отталкивая его со всей силы. — Гермиона, убирайся в дом! Живо! Поттер бешено схватил друга за лацканы куртки и потащил его вперед. Они аппарировали, а Грейнджер ещё несколько минут стояла и смотрела в пустоту, прижав руку к горлу, в том месте, где удерживал ее Рон. И думала о том, что, наверное, ей бы стало легче, если бы он и вправду ее ударил.

***

Когда Гермиона вернулась в лабораторию, Малфоя там уже не было. Наверное, он ушел оттуда и аппарировал, когда она побежала за мальчиками. В том месте, где она видела его в последний раз, остались лишь пятна крови. Она обвела взглядом последствия погрома. Это было… Она даже не знала, как это классифицировать. Наверное, это был не конец света. Что-то можно было вынести за пределы лаборатории и восстановить с помощью магии, часть итак следовало выкинуть, а какое-то оборудование можно было заменить новым. Но дело было не в этом. Просто Гермиона ощущала себя так, словно разрушили не только мебель, но и что-то внутри нее. Она подобрала с пола несколько порванных книг. Что такое была ценность вещей, когда они теряли близких и друзей почти каждый день? Грейнджер пыталась успокоить себя этим. Но чем больше она приводила разумных доводов, тем сильнее ей хотелось разрыдаться прямо на полу, как маленькой девочке. Дело ведь было не только в вещах. Когда варвары совершали набеги и разрушали чей-то храм, они не просто уничтожали памятник архитектуры, они убивали символ веры, они уничтожали надежду людей. Это было надругательством над чем-то священным. Может быть, для Гарри, Рона или Драко это была всего лишь лаборатория, переделанная из старого ангара и захламленная кучей ненужных вещей. Но для нее это была неприкосновенная крепость, ее убежище посреди хаоса этого мира. И теперь они пришли и оставили здесь выжженное поле, даже не задумавшись о том, сколько сил и времени она вложила в это место. Они словно надругались над ее душой, разорвав на лоскуты, а потом разбежались в разные стороны, оставляя ее совершенно одну. Но Гермиона гнала от себя эти мысли. Жалость к себе была пагубна. В ней очень легко было захлебнуться. Никто не умер, никто не пострадал, война продолжалась. Она повторяла это снова и снова, пока подбирала с пола осколки, чтобы хоть чем-то себя занять. Один из них больно врезался в ее ладонь, и из образовавшегося пореза просочилась струйка свежей крови. Это была сущая мелочь. Пустяк. Такую рану можно залечить самостоятельно за пару секунд. Но в конце концов, у каждого металла был предел прочности. Видимо, ее наступал здесь. Посреди разгромленной лаборатории, прямо после жуткой ссоры с лучшими друзьями и презрительного взгляда Малфоя, когда грязный осколок впился в ее ладонь. Гермиона всхлипнула. Сначала неуверенно, словно боялась что ее застанут за таким жалким занятием. Но когда она осознала, что осталась совершенно одна, то дала волю настоящим рыданиями. Как в ретроспективе она увидела всю свою жизнь — недолгую, полную опасности, запутанную и в конечном счёте так никем и непонятую. Гермиона запрещала жалеть себя. Она так долго запрещала себе это делать, что когда наконец-то сил сдерживаться больше не осталось, она уже не могла остановиться. Грейнджер чувствовала, как новые и новые спазмы рождаются у нее где-то в груди. В какой-то момент ей стало страшно, что она захлебнется своими собственными слезами. Ее мозг продолжал работать в странном направлении. Как-то отстранено она вспомнила, что читала, о том, как люди умирали, захлебнувшись в собственной рвоте. Почему бы такое было невозможно и со слезами? Гермиона попыталась успокоиться, втягивая носом воздух. Но внутри нее, словно сидела прожорливая тварь, которая питалась кислородом и страданиями. И чем больше Грейнджер вдыхала, тем сильнее воздух вырывался из нее с новыми рыданиями. Она просто не могла остановиться. Ее взгляд упал на осколок в руке. Засохшая струйка крови неприятно стягивала кожу в месте пореза. Тогда Гермиона взяла окровавленный осколок и вновь вонзила его в ладонь. Она потянула острый край на себя, оставляя длинный рваный надрез, который тут же заполнился бурой кровью. Это помогло. Физическая боль притупляла душевную. Было страшно осознавать насколько человеческий организм в конечном счёте был глупой химической машиной, работающей на постоянных выбросах гормонов, раз его было так легко провести. Грейнджер завороженно, почти как ребенок, наблюдала за тем, как линии на ее ладони заполняются кровью. И слезы на ее щеках высыхали. Когда Гермиона чувствовала, что истерика снова собирается где-то в горле пульсирующим комком, она вонзала осколок в кожу снова и снова, до тех пор пока рука не немела, а мозг не погружался в мутный бульон, переставая соображать. Периодически Грейнджер возвращалась к рыданиям и, когда она понимала, что становилось уже слишком невыносимо, то вновь забывалась в физической боли, нанося себе порезы. Она словно контролировала бурю, сидящую у нее в груди. Или была мазохистом, который ловил кайф от удушения и никогда не затягивал верёвку на шее до конца, расслабляя удавку в самый последний момент. Она могла бы просидеть так ещё долго, балансируя на грани между истерикой и болью, но звук чужих шагов, под которыми захрустело разбитое стекло, заставил ее вернуться в реальность. Вряд ли она была способна на испуг. Лишь лёгкий взмах брови в немом удивлении, когда Гермиона увидела перед собой мужские ботинки, а потом подняла взгляд вверх. Малфой зачем-то вернулся сюда. Она подумала, что, возможно, он что-то забыл. Эта мысль вызвала у нее тупую усмешку. Возможно, он забыл сказать ей пару гадостей или выплеснуть свою злобу, как сделал Рон. Что ж она была готова. Пока у нее в руке был спасительный осколок, он мог говорить ей что угодно. Теперь она нашла лёгкий вариант избавления от душевной боли. Но Драко не произнёс ни слова. Он просто начал собирать с пола разбитые вещи, тщательно оценивая каждую – подлежит ли та восстановлению или нет. — Что ты делаешь? — голос Гермионы звучал хрипло, хотя она не помнила, чтобы кричала. — Прибираюсь, – спокойно ответил Драко, откидывая разбитые пробирки в ближайшую пустую коробку. Она не хотела, чтобы Малфой был тут. Не сейчас. Она выглядела жалко и слабо. И никто не должен был видеть ее такой. Грейнджер попыталась взять себя в руки. Она до крови закусила губу, приказывая себе собраться. Но, видимо, в ее мозгу уже был запущен обратный механизм — чем больше она заставляла себя подавить какие-то эмоции, тем сильнее они проступали на поверхности. Словно она давила со всей силы на гнойный нарыв. Это было невыносимо. Ее сознание работало против нее же. — Мне не нужна помощь, – она отвернулась от Малфоя, чтобы он не мог увидеть ее слез. Но все итак было предельно ясно по голосу. Она звучала, как бесконечный унылый дождь. Гермиона ещё сильнее стиснула осколок в руке, и он вошел поперек нескольких предыдущих порезов, создавая у нее на ладони клетчатый кровавый узор. Но теперь это не помогало. На коже уже осталось мало живого места. — Я и не помогаю тебе. Я лишь убираю за собой, – все так же отстраненно отвечал Драко, казалось, не замечая, что говорил уже не с разумным человеком, а с раскуроченным и опустошенным существом. Грейнджер старалась дышать прерывисто. Она молилась, чтобы Малфой ушел. Ей не надо было ничего, никакой помощи, кроме того, чтобы вновь остаться в одиночестве. — Ла…ладно, — она едва выдавила из себя два слога, и тут же зашлась в новых рыданиях. Это уже невозможно было скрыть. Это просто прорывалось изнутри, как бурный водопад. Гермиона не слышала, как Малфой прекратил перебирать всякий хлам, оставшийся после их драки. Она не слышала, как он подошёл к ней и остановился рядом. Она не видела, как он посмотрел на нее сверху вниз, пока она сидела опершись о стену. — Тебе не стоит столько плакать, Грейнджер, — он звучал неуверенно, словно не мог подобрать интонацию и в итоге остановился где-то между раздражением и сожалением. Она не знала, делал ли Малфой это специально или так выходило само собой, но от этих слов хотелось рыдать ещё больше. Это было просто ненормально. Возможно, ей стоило аппарировать в лазарет, потому что казалось, что от такой истерики не было спасения, кроме как в дозе сильных обезболивающих куда-нибудь прямо в сердце. Гермиона поскребла окровавленными ногтями по стеклу, которое все ещё сжимала в своей руке. Это были непроизвольные судороги. Она закрыла лицо здоровой ладонью, чтобы Драко не видел ее. Потому что то, что он стоял над ней и смотрел было похоже на издевательство. — Что ты…? – Малфой напрягся, когда посмотрел на ее руку и кровавое пятно, которое образовалось на полу под ее пальцами. — Мерлин, Грейнджер, ты же не можешь это всерьез из-за всякого хлама? Можно купить нового, даже больше чем было. Его слова возымели странный эффект. Гермиона вдруг посмотрела на него открыто, красными глазами, опухшими от слез, и заплакала ещё сильнее, хотя до этого казалось, что пик истерики уже был пройден. Что сильнее просто было нельзя. И Грейнджер поняла, что если ничего не изменится прямо сейчас, то ее просто напросто стошнит на начищенные ботинки Малфоя. Драко не умел успокаивать людей, и он терпеть не мог это делать. Он предпочитал уходить сразу, как только начинались тихие всхлипы и обиженные взгляды. Потому что на это было трудно смотреть. Но, казалось, он никогда ещё не встречал человека более разбитого, чем выглядела Грейнджер сейчас. Малфой ненавидел чертового чужака внутри себя, который зачем-то сжимал его сердце в тиски, словно ему было жаль. Он выдохнул. Ногой Драко откинул в сторону осколки, которые лежали вокруг Гермионы, и опустился на пол рядом с ней. Он обхватил ее за бока и притянул к себе, усаживая на колени. Она даже не сопротивлялась. Казалось, что она вообще мало понимала происходящее. Грейнджер тут же прильнула к нему и уткнулась лицом ему в грудь, топя свои всхлипы и слезы в ткани его рубашки. Малфой замер, не шевелясь. — Никто не понимает, как…Все думают, что…— Гермиона что-то пыталась объяснить ему, чередуя рыдания со словами. Но ее как будто выбросило в открытый космос без скафандра, и воздуха все время не хватало, чтобы закончить предложение. — А я все время тут… И всем кажется…просто. На последнем слове она сорвалась и почти завыла. Гермиона бессознательно обняла его здоровой рукой, собирая ткань рубашки на спине в кулак. Пораненная ладонь безвольно покоилась у нее на коленях, сжимая осколок. И Малфой обнял ее в ответ. Потому что так было удобнее сидеть. И потому что ему хотелось это сделать. Он знал, что все это не по-настоящему. Что все это существует лишь в оторванном клочке реальности, который будет уничтожен, как только Грейнджер придет в себя. Но в этом и был весь смысл. Если через несколько часов все растворится, как страшный и слишком реалистичный сон, то какая была разница. Гермиона продолжала плакать, временами то затихая, то снова заходясь в рыданиях. Драко чувствовал, как его рубашка стала совершенно мокрой от ее слез и в тоже время кожа горела в том месте, где она прикасалась к нему своей щекой или носом. Малфой прощупал ее ребра через толстовку. Она была более худой, чем он ожидал. Тому, кто ее тренировал стоило уделять больше внимания ее весу, потому что при такой мышечной массе, казалось, что при достаточном усилии ее можно было переломить пополам одной рукой. Хотя, возможно, она была гибкой и хлесткой, как ивовая ветвь. Он не знал, какой она была на самом деле. Наконец Драко прижал ее голову к себе и уткнулся носом в макушку, вдыхая уже знакомый запах молока и печенья. Он так и не узнал, пахли ли так все люди мира или только она. Но это было уже не столь важным. Грейнджер не противилась и не отстранялась. И Малфой не считал, что распускал руки, пользуясь ее беспомощным состоянием, или приставал, как могло показаться со стороны. Просто они сидели так довольно долго, и он успел изучить все ржавые разводы на потолке над ними и переливы закатного солнца на разбитом стекле на полу. И в конечном итоге, единственным неизученным объектом осталась Гермиона в его руках. В какой-то момент между ними вообще практически не осталось воздуха, и их тела будто приросли друг к другу, став единым целым. И Грейнджер уже не плакала, но все продолжала сжимать ткань его рубашки в кулаке и прижиматься к нему щекой. И Малфой старался не думать о том, как затекли его ноги, и как натянулась ткань брюк в паху, от того что Гермиона периодически ерзала, словно сидела на деревянном стуле. И рано или поздно ей стоило это заметить, если она была взрослым человеком и хоть что-нибудь понимала в этой жизни. Не то чтобы ему было стыдно или неловко. Изначально Малфой вообще не думал, что они просидят столь долго. И в конечном итоге, это была лишь неизбежная физиология, которая не значила ничего и ни к чему не вела. — Драко, – Грейнджер позвала его, и ее голос звучал совершенно тонко и незнакомо, словно она истратила весь свой предыдущий запас в рыданиях, и ей выдали новый, еще необжитый сопрано. — М? – Малфой посмотрел вниз, наклоняясь к ее лицу. Она немного отстранилась и взглянула прямо на него. Хрусталик ее карих глаз дрожал, как водная гладь, наполненная слезами. — Скажи, почему ты помогаешь Ордену? — она посмотрела на него так открыто и наивно, что Малфою захотелось рассмеяться. Он откинул голову назад, ударяясь затылком о стену. То, что она возвращалась к этому вопросу сейчас, пока прижималась к нему так, словно они сидели на краю обрыва и их ноги уже свисали над пропастью. Это была какая-то высшая степень коварства, спрятанная в чайных радужках. Ему казалось, что Грейнджер могла бережно провести его к эшафоту, уложить на плаху, покрывая поцелуями лицо, погладить его шею, которая через пару секунд станет пунктирной линией разреза, а потом спокойно смотреть за казнью из толпы, улыбаясь самой искренней улыбкой. Никогда прежде он не встречал такой ужасной женщины. И он не понимал, что ему делать. Разумная часть сознания подсказывала Малфою, что ему стоило прямо сейчас скинуть ее со своих колен, как можно небрежнее. Так, чтобы она взвизгнула и отлетела на несколько метров. Желательно прямо в разбитое стекло. А потом встать и уйти. — Ты думаешь, что я спрашиваю это специально, – всхлипнула Гермиона и положила окровавленную ладонь ему на грудь, чувствуя, как напряглись его мышцы от ее прикосновения. — Но я просто не могу, когда не понимаю… Гарри и Рон они думают, что я…Но ведь ты не плохой человек. Ну то есть не такой, как… Грейнджер почувствовала, что это опять началось. Но уже не так сильно. Как будто редкие волны, по инерции накатывающие на побережье после сильного шторма. Одинокая слеза скатилась по ее разгоряченной после рыданий, распухшей коже. Малфой проследил взглядом за каплей и поймал ее пальцем где-то на середине щеки. Он аккуратно размазал ее по коже Гермионы, словно вырисовывая морозный узор на стекле, и задумчиво вгляделся в ее лицо. Грейнджер прикрыла глаза, утопая в этом ощущении его прикосновения. Она выглядела такой несчастной, уязвимой, искренней. Но Драко знал, что это ложь. Спроси он ее сейчас что-то о ее родителях, Ордене или чем-нибудь ещё, она сразу же выдаст заученную небылицу. Просто потому что так работал ее мозг. Точно так же, как и его. И в этом они были похожи. Но Малфой чувствовал, как что-то в его сознании пронзительно скрипит, словно разъезжаются ржавые металлические шлюзы. Он вздохнул, взял ее лицо в свою ладонь и погладил щеку. Она была самой сладкой обманщицей из всех, чью ложь хотелось слизывать с губ. — Потому что моя мать болеет, — сказал он наконец, прижимая ее голову к своей груди и глядя в потолок. — Ей нужна помощь хороших врачей. А в Британии таких не осталось. Мне надо вывезти ее из страны, но Темный Лорд не разрешит мне это сделать. Он думает, что я сбегу вместе с семьёй или что-то подобное. Поэтому единственный способ помочь ей — это закончить эту войну поскорее. Это была ложь, смешанная напополам с правдой, как смешивались кровь слезы и слюна Гермионы где-то на его рубашке в районе сердца. Она вздохнула с облегчением после его ответа. То что сказал Малфой, было похоже на правду. Это звучало логично. Если Орден победит и она сделает все возможное для защиты его семьи, то он сможет помочь своей матери. Это выглядело, как план. — Поэтому ты попросил меня защитить свою семью? — Грейнджер слушала чистое биение его сердца и ощущала его горячую кожу под своими пальцами. И она просто не могла подумать, что человек, который обнимал ее так, как делал это Малфой мог ей врать. Это было бы противоестественно. — Да, — он выдохнул ответ ей куда-то в волосы, прикрывая глаза. То, как она была уверена в честности Ордена. То, как она верила в свое могущество и авторитет перед руководством. То, что она даже не рассматривала варианта, при котором его самого и отца сдадут, как военных преступников, а Нарциссу отправят в лечебницу для душевнобольных. Все это должно было вызвать злобу. Но была лишь грусть. Ему хотелось схватить ее за плечи, встряхнуть и прокричать в лицо: "Гермиона, очнись! Ну как ты можешь мне верить?". Он хотел посмотреть, как треснет ее темная радужка и заполнится осознанием и разочарованием. Но вместо этого он лишь прижал ее ещё сильнее к себе. Их отношения строились на парадоксе. И если бы Малфою по-настоящему было не все равно, что с ней случится, то ему стоило быть с ней грубым и жестоким, и тогда, когда он в конечном итоге ее предаст, возможно, ей было бы хоть немного легче. Но Драко намеренно проигнорировал все эти доводы рассудка. — И чем она болеет? — тихо спросила Грейнджер. Она чувствовала, как ровно опускается и поднимается его грудная клетка, как этот мерный ритм успокаивающе действует на нее. И у Гермионы не было времени задуматься о том, что то, что она делала, неправильно. Что ей не стоило его обнимать или искать в его объятиях утешения. Наверняка она ещё просто не до конца пришла в себя, и весь мир вокруг казался зыбким, расплывчатым и ненадежным, кроме того, что она ощущала под своими пальцами. — Потеря памяти, а также почти полная утрата магических способностей на фоне болезни, — сухо повторил он диагнозы, которые из раза в раз говорили ему врачи. Они сидели в полном молчание некоторое время, и Гермиона думала о том, что Малфой скорее всего вскоре уйдет. Ей не хотелось, чтобы он уходил. Она не хотела снова оставаться одной. Но она понимала, что это неизбежно. Он всегда уходил. Грейнджер подумала о том, что, может быть, причина по которой он до сих пор был здесь, заключалась в чем-то совершенно плотском и телесном. Она оставила один невесомый, невинный поцелуй на его рубашке, почти у самого воротника. И у нее ещё был шанс притвориться, что ничего не произошло. Но затем последовало второе прикосновение губ, более настойчивое, совершенно однозначное. Малфою стоило знать, почему в приютах воспитатели не ласкают детей с малых лет, как родные матери. Не потому что у них чёрствые души или они ненавидят всех малышей. А потому брошенный сироты, которые никогда не знали ни чьей заботы, слишком быстро привязываются к любой ласковой руке. И потом, когда им в конечном итоге придется покинуть стены приюта, это будет в сотни раз больнее. И Гермиона была именно таким осиротевшим ребенком войны. И Драко стоило понимать, как жестоко он с ней поступал. Она продолжила целовать его по тем дорожкам, что оставили ее слезы. Гермиона чувствовала, как напрягались мышцы Малфоя от ее действий, как сильнее сжимались его пальцы на ее талии. Но больше он ничего не делал. И она расценивала это как позволение. И продолжала покрывать поцелуями его грудь. Она потянулась к его пуговицам, чтобы избавиться от ткани и прикоснуться к голой коже. Но Драко снова перехватил ее пальцы, убирая их от себя. И этот жест был таким знакомым. — Не надо делать этого, Гермиона, — произнес он, но не так, как совсем недавно — жёстко и уверенно, а почти умоляюще. Словно если она надавит ещё немного, то он сломается. Но Грейнджер ничего не стала делать. Она отстранилась. Наверное, она могла бы почувствовать себя униженной, если дважды получала четкий отказ от мужчины, и все равно продолжала к нему лезть. Но между ними уже было так много всего, что выделить какую-то одну эмоцию было сложно. — Это потому что я…? — она запнулась, не зная, как лучше сформулировать свой вопрос. — Нет это не из-за того, кто ты, — угадал Малфой, что она хочет спросить. — Это потому что ты не в порядке. И сама не понимаешь, что делаешь. Гермиона вздохнула и не стала спорить. Ей действительно было трудно сейчас трезво себя оценить. Драко подобрал с ее колен осколок, которым она себя резала, и отшвырнул его в сторону так, что он отлетел на другой конец комнаты. Малфой раскрыл ее ладонь, разглядывая порезы. Грейнджер тоже опустила взгляд вниз и удивленно выдохнула. Неровные раны с запекшейся кровью выглядели так, будто она размяла в ладонях гроздья брусники, и ошмётки кожи напоминали налипшую по краям кожуру от ягод. Драко потянулся рукой во внутренний карман плаща и извлек оттуда небольшой пузырек с бадьяном. — Носишь все время с собой? — удивилась Гермиона, наблюдая за тем, как Малфой откупоривает флакон. — После того, как ты порезала мне ладонь – да, — просто ответил он, и Грейнджер виновато поджала губы. Драко щедро полил ее порезы экстрактом, и кожу защипало, словно ее отхлестали крапивой по открытым ранам. — Больно, — всхлипнула девушка, откидывая голову Малфою на плечо. — Не надо было этого делать, тогда бы не было больно, — раздраженно произнес он, удерживая ее за запястье, чтобы она не вырвала руку, пока бадьян проникал в ее раны. — Ты придёшь завтра? — Гермиона сморщилась от боли, когда порезы начали исцеляться и затягиваться. — Нет, — быстро ответил Драко. Грейнджер прикрыла глаза и тяжело вздохнула. Конечно, он не придет после всего, что она сделала сегодня. Каждое ее действие буквально было ошибкой, и его необходимо будет внести в какой-нибудь учебник о том, как делать нельзя. — Это не из-за тебя, Грейнджер, — сказал Малфой, чувствуя, что она опять дышит так, будто готова разрыдаться. — Завтра Рождество. Забыла? Я ненавижу Рождество, если хочешь знать. У меня слишком много бесполезных дел и обязательств, словно я грёбаный Санта. И мне надо присутствовать на множестве встреч. Я приду, когда у меня появится свободное время. Драко раздраженно отпустил ее руку, словно даже факт того, что он был вынужден объяснять все это, угнетал его. — Ладно, – Гермиона почувствовала мгновенное облегчение. И она поняла, что ей стоило наведаться в лазарет и взять каких-то таблеток или зелий, потому что её реакции были ненормальными. — Надо вставать, — Малфой легко потянул ее за толстовку, приподнимая. — Я пришел сюда, чтобы прибраться. Помнишь? Он обращался к Гермионе, но ему казалось, что она все равно мало, что понимала. Когда Драко поднялся, он почувствовал, как онемели его ноги от длительного пребывания в одной позе. Он размялся и растер мышцы на бедрах, возобновляя кровоснабжение. Грейнджер встала на колени около одной из коробок с книгами, которые пару часов назад они с Малфоем пытались рассортировать. Теперь она перебирала фолианты здоровой рукой, оценивая, что из этого надо было восстановить с помощью магии. Гермиона заметила на полу кассету с записями концерта Гленна Гульда, которую она принесла сюда и убрала в одну из коробок. Она подобрала ее и оглянулась на Малфоя, надеясь, что он ничего не заметил. Но он стоял, отвернувшись и собирая стекла с пола. Грейнджер быстро сунула кассету на дно, прикрыв сверху пергаментами и книгами. Она знала, что была разбитой пластинкой, которую Малфой склеивал, чтобы потом вновь разломать.