Сезон дождей

Это было первое Рождество, которое Гермиона провела в одиночестве. Раньше она всегда отмечала праздники с семьей Уизли, Гарри и близкими друзьями или возвращалась к родителям домой. Но, после произошедшей ссоры, ей не хотелось выслушивать упрёки Молли и Артура, ловить обиженные взгляды Рона, если он вообще на нее посмотрит, или ощущать где-то рядом недовольные вздохи Лаванды, которая всегда вставала на сторону мужа. Особенно, если эта сторона была направлена против Грейнджер. Скорее всего, Гарри или Джинни поддержали бы Гермиону, и это привело бы к обострению конфликта с остальными Уизли. В итоге, Рождество превратилось бы из тихого семейного праздника посреди войны в новое поле боя. Грейнджер не хотела быть главной виновницей этого. Поэтому она просто разослала всем открытки с поздравлениями и извинилась за то, что не будет присутствовать на торжестве, сославшись на большое количество работы. А работы у нее было действительно много. Помимо того беспорядка, что они почти полностью убрали с Малфоем в тот же день, Гермиона обнаружила, что склянки с уже готовым Напитком живой смерти тоже оказались разбиты. Она тут же написала Грюму о том, что зелье не получится доставить до Рождества, как она обещала. Грейнджер соврала, что перепутала пропорции ингредиентов, и из-за этого вся партия оказалась испорчена. Говорить правду ей не хотелось. Грозный Глаз был недоволен. Они нарушали свои обязательства перед покупателем, но выбора все равно не было. Он сообщил Гермионе, что из-за ее ошибки в этом месяце бюджет на исследования будет урезан. Но Гермиону это не особенно расстроило. Все равно большую часть тех вещей, что было необходимо, покупал Малфой. Грейнджер провела несколько бессонных ночей над котлом, работая над зельем. Помимо этого, она продолжала экспериментировать с Мнимой Смертью. Она провела несколько опытов, пытаясь расширить радиус действия артефакта. Неделя после Рождества оказалась действительно очень продуктивным временем. Гермиона практически не покидала пределы лаборатории. Она осталась совершенно одна: в Орден ее не вызывали, никаких масштабных операций или собраний в ближайшее время не планировалось. Порой ей казалось, что мира вокруг вообще не существует. Что не было войны, Волдеморта, Гарри, Рона и письма из Хогвартса десять лет назад. Иногда она чувствовала себя так, словно была человеком без прошлого, словно родилась прямо посреди вересковой пустоши и работала в лаборатории всю жизнь безо всякой цели и смысла. Гермиона использовала это безвременье, в котором оказалась, чтобы разобраться в себе. Она слишком запуталась в том, что чувствовала. И ее недавний нервный срыв только подтверждал то, насколько глубоки были ее травмы, несмотря на то, что она тщательно их скрывала. Даже от самой себя. Грейнджер подкидывала листы в разгорающийся костер, который развела позади лаборатории, и наблюдала за тем, как пламя пожирало бумагу. У нее скопилось слишком много тетрадей, газет и пергаментов с ненужными расчетами, которые надо было уничтожить. В избавлении от хлама было что-то медитативное. Гермиона отправляла в огонь выпуски Пророка за последний месяц один за другим. На первой полосе постоянно мелькали колдографии Малфоя с женой. Он не врал, когда сказал, что у него будет очень много дел. Их изображения с Асторией были повсюду — они то и дело появлялись на званых ужинах, благотворительных вечерах и приемах. В одной из последних газет целый разворот посвятили посещению семьей Малфоев нового приюта для сирот. Там, якобы, были собраны все дети-волшебники, пострадавшие от рук маглов. Было вполне очевидно, что Пожирателям смерти плевать на то, что это были за дети и от чьих рук они действительно пострадали. Статья явно была рассчитана на международную публику, чтобы поднять рейтинг поддержки Волдеморта за пределами страны. Грейнджер наблюдала за тем, как колдография, на которой Драко берет на руки исхудавшего ребенка, пока его жена раздает остальным подарки, искажается в пламени и превращается в пепел. Снег медленно таял вокруг костра, обнажая тёмную согретую землю. Ветер разносил золу по всей пустоши, оставляя частички в волосах Гермионы. В перерывах между работой Грейнджер упражнялась в трансфигурации. Она уже давно раздобыла новую палочку взамен старой из виноградной лозы. В Ордене всегда был целый запас предметов первой необходимости. Разнообразие, конечно, было не такое, как в лавке Олливандера: большинство палочек или принадлежали уже погибшим людям, или были отобраны в бою, или перекуплены на черном рынке. Гермиона долго рылась на складе среди коробок в поисках чего-то подходящего. Она надеялась найти древко похожее на предыдущее: легкое, гибкое, длинное. Но вместо этого ей в руки прилетела палочка из абсолютно черного дерева. Грейнджер никогда не видела ничего подобного. Она покрутила бирку с характеристиками, которая была прикреплена к палочке. Эбеновое дерево, двенадцать дюймов в длину – все, что было отпечатано на маленькой бумажке, привязанной к рукоятке. Рядом, уже пером, от руки было нацарапано: тонет в воде. Гермиона хмыкнула, прочитав это. Это было важное уточнение, потому что многие волшебники предпочитали брать с собой палочки даже в ванную комнату. Очевидно приписка была сделана после нескольких казусов, когда кто-то по привычке бросал древко в воду, а оно не всплывало. Грейнджер подкинула палочку в руке. Она казалась очень тяжелой и полностью гладкой, если не считать легкого изгиба в районе ладони, чтобы удобнее ложиться в руку. Гермионе стало интересно, через скольких владельцев прошла палочка прежде, чем попала к ней. Она была похожа на вещь с историей. С темной историей. На ней было несколько тонких царапин, напоминающих о том, что древко побывало в самых разных ситуациях. Девушка попробовала сотворить простейшее заклинание, и это было…необычно. Магия всегда ощущалась как неотъемлемая часть организма, однако с этой палочкой поток энергии протекал масляно-легко от сердца к пальцам, а затем к кончику древка. Словно магия была водой в заполненном доверху кувшине, которая тут же переливалась через край, стоило Гермионе прикоснуться к палочке. Если идеальный контакт между волшебником и магическим предметом и существовал когда-нибудь, то это явно был он. Грейнджер сразу же забрала палочку себе. В свободное время Гермиона постоянно практиковала самые разные чары, наблюдая за тем, как меняется характер ее магии при взаимодействии с новым древком. Она пыталась освоить продвинутый уровень трансфигурации сложных форм. Ей всегда легче давалась магия, связанная с высокой концентрацией и точностью исполнения рун, чем та, что была завязана на эмоциях. Она пыталась увеличить в размерах несколько достаточно крупных валунов, преобразуя их в некое подобие Стоунхенджа таким образом, чтобы камни не теряли своей прочности и твердости. Магия, связанная с землёй, всегда была достаточно тяжёлой и неподатливой. Гриффиндорка легко умела трансфигурировать мелкие и крупные бытовые предметы. Но когда дело доходило до чар, связанных с необработанными природными материалами, такими как камни, минералы, дерево, она чувствовала, как ее магия натыкается на преграду. Очевидно, это было связано с ограниченностью ее способностей. По правде говоря, Гермиона сомневалась, что даже у Минервы легко получилось бы такое. Хотя несомненно, профессору явно удалось бы гораздо больше, чем ей. Возможно, все дело было в опыте. Грейнджер продолжала практиковать такую магию даже во время войны, несмотря на то, что на тренировках основной упор делался на боевые заклинания. Во время сражения умения в трансфигурации были бесполезны, если ты, конечно, не можешь создавать каменные стены прямо из земли одним взмахом палочки. Но глядя на разложенные вокруг себя валуны, которые даже не дрогнули под воздействием ее магии, Гермиона поняла, что до стен ещё очень и очень далеко. И тем не менее, она надеялась, что, возможно, после войны, в обычной жизни, ее способности найдут свое применение. Если эта обычная жизнь когда-нибудь наступит. Иногда Гермиона лежала на земле, согретой с помощью магии, и наблюдала за тем, как холодная пасмурная пелена обволакивала небо. Не было ни снега, ни дождя. Холодало, но не настолько, чтобы это становилось сильно ощутимо. Казалось, что природа впала в некий стазис. В такие моменты Гермиона думала о том, что будет если она исчезнет. Если она все-таки создаст четыре стены из валунов и навсегда останется запертой в них. Или сотворит вкоруг себя купол магии, через который никто и никогда не сможет достучаться до нее. — Ты выглядишь очень драматично, – знакомый мужской голос с долей насмешки неожиданно прозвучал откуда-то сверху. Грейнджер резко распахнула глаза и машинально подняла палочку. Это был Малфой. Она не слышала, как он подошёл, но какая-то часть ее сознания поняла, что это он, ещё по голосу. Несколькими секундами ранее чем девушка увидела его воочию, и ее тело напряглось, но не так, как будто предчувствовало опасность. — Почему ты не предупредил, что придёшь? — строго спросила Гермиона, опуская древко. — Я забыл, — пожал плечами Драко. Он остановился рядом с ней и склонил голову, разглядывая ее сверху. Грейнджер не верила ему. Она знала, что Малфой никогда и ничего не забывал. Он не связывался с ней больше недели, а теперь объявлялся, как ни в чем не бывало. Это раздражало. Как и то, что Малфой просто стоял и смотрел, словно она лежала перед ним, как объект для исследования на стекле микроскопа. — Садись, – предложила Гермиона, смягчившись. Она взмахнула палочкой, расширяя свой круг тепла. Снег под ботинками Малфоя начал плавиться. Она создала вокруг них маленькую весну посреди серой зимы. Драко настороженно наблюдал за этой метаморфозой. Дождавшись, когда на голой земле зазеленела молодая трава, он аккуратно опустился рядом с Грейнджер. — Как прошло твое Рождество? – спросил Малфой, искоса взглянув на нее. Это был дежурный вопрос. Наверное, флер светских приемов, как аромат тяжёлых приторных духов с декольте престарелых аристократок, ещё не до конца выветрился из головы Драко. И он зачем-то тащил эту официальную дрянь с собой сюда. — Нормально, – прохладно ответила Гермиона, – я была одна. Очень много работала. Думаю, мне удалось добиться некоторых успехов. Малфой кивнул и прилег на траву рядом с ней. Сердце Грейнджер пропустило один гулкий удар от неожиданности. Наверное, так лежали люди, когда разглядывали звёздное небо или кучевые облака. Но над ними ничего не было, кроме бесконечного серого полотна, напоминающего глухую крышку гроба, обтянутую изнутри атласом. — Я видела, как прошло твое, – усмехнулась Гермиона, чтобы как-то заполнить повисшую паузу. — Довольно разнообразно. Она, не глядя, вырвала несколько травинок, попавшихся под пальцы. Гермиона не знала, как разговаривать с Малфоем после случившегося. Ей было неловко. — Следишь за мной? – иронично поинтересовался Драко, глядя на клочок неба, который на мгновение озарился солнечным светом, а потом снова померк. — С удовольствием бы не делала этого, – фыркнула Грейнджер, – но твое лицо было в каждой газете. Малфой тихо рассмеялся, но больше ничего не сказал. Гермиона осторожно повернула голову в сторону, разглядывая его профиль. Им надо было идти. Драко явно пришел сюда по делу. Но она так не хотела уходить. Неужели она не могла украсть пару мгновений у времени? В конце концов, она могла создать настоящую оттепель прямо во время сумрака зимы. Ей было по силам многое. — Драко, – она позвала его тише, чем ожидала, но он все равно услышал и обернулся. Теперь они лежали, глядя друг другу в глаза, и на мгновение Гермиона подумала, что переборщила с согревающими чарами. Потому что ей показалось, что прямо под ними вдруг зацвели цветы. И один из стеблей рос где-то у нее между лопаток, упорно пробивая грудную клетку и распуская бутоны в легких. Это растение явно было такое же упрямое, как и она сама, потому что Грейнджер чувствовала тщетное сопротивление всего организма. Но в конце концов, цветы произрастали даже через бетон. — Что? – спросил наконец Малфой, ожидая от нее какого-то вопроса. Гермиона прокашлялась, надеясь, что ее голос прозвучит спокойно и уверенно. — Что бы ты делал, если бы война закончилась прямо сейчас? Драко насторожился, и было видно, как напряглась линия его бровей. Это был тот тип вопросов, которые он бы в последнюю очередь хотел обсуждать с Грейнджер. Потому что для них не было одновременно положительного исхода войны. В теории игр такая ситуация называлась игрой с нулевой суммой – когда выигрыш одного участника ведёт к неминуемому проигрышу второго. — Я не знаю, это вопрос требует слишком много уточнений, чтобы я смог на него ответить, — честно признался Малфой. — Все зависит от того, кто победит, какие силы придут к власти и… — Нет, ты не понял, — перебила его Гермиона. — Я имею в виду, что если все закончится в один момент, как будто по щелчку пальцев. Разрешится по волшебству. Понимаешь? Тебе и твоей семье ничего бы не угрожало. Больше не надо было бы никого убивать. И Сам-знаешь-кто просто никогда бы не существовал. Чем бы ты занялся тогда? Это был глупый вопрос. Такого просто не могло произойти. Но Грейнджер настойчиво предлагала ему поучаствовать в каком-то мысленном эксперименте, и Малфой соглашался. — Не знаю, — задумчиво протянул Драко, пытаясь представить мир, который описала Гермиона, — наверное, тогда бы я просто спал. Много спал. Он сам усмехнулся от того, как нелепо и легкомысленно это прозвучало. Но какой вопрос – такой и ответ. — А ты? — спросил Малфой, заглядывая ей в глаза. Он запомнил их покрасневшими от рыданий, но теперь ее радужки казались такими спокойными и ясными. — Что бы делала ты? Грейнджер поджала губы, раздумывая. — Наверное, я так долго чувствовала себя запертой в рамках этого мира, что первое, что бы я хотела испытать – это чувство настоящей свободы. — Свобода – относительное понятие, – сказал Малфой, закидывая руки за голову и вытягиваясь на траве. Его ботинки почти касались снега на границе, где магия Гермионы прекращала действовать. — Знаешь, как я чувствую свободу? – неожиданно воодушевилась Грейнджер, поднимаясь в полный рост. — Я могу показать. Она встала к Малфою спиной и раскинула руки в стороны. А затем резко упала назад. Драко рефлекторно дернулся в ее сторону, пытаясь перехватить ее прежде, чем Грейнджер ударится затылком о землю. Но неожиданно она исчезла. Малфой услышал хлопок аппарации где-то сбоку и увидел, как Гермиона ловко приземлилась на землю немного поодаль. За пределами согревающих чар. Она немного приложилась головой о землю, двигаясь по инерции, но явно не разбилась. Купол согревающей магии над Драко дрогнул, и он ощутил, как холодный воздух проник под оболочку. Но затем Гермиона поднялась, и чары стабилизировалась. — Видишь? – спросила она, стоя над Малфоем. Теперь они поменялись местами — Грейнджер возвышалась над ним. Но это не придавало ей уверенности. Даже когда Малфой лежал на земле, ей казалось, что он смотрит на нее как бы свысока. — Вижу, что ты ненормальная, – прищурился Драко, ожидая, не выкинет ли она что-нибудь ещё, — и что у тебя феноменальные способности к аппарации. На самом деле он заметил это ещё в Стамбуле, когда Грейнджер удалось быстро и точно аппарировать его из одной точки склада в другу. Она хорошо ориентировалась в незнакомой обстановке. Драко сомневался, что большинство людей так легко смогли бы проделать подобное. — Да, мне неплохо дается такая магия даже в экстремальных ситуациях. Я редко теряю концентрацию, – не скромно признала Гермиона и опустилась на землю рядом с Малфоем, подогнув ноги под себя. — Но смысл не в этом. Когда я падаю, я всегда знаю, что аппарирую, однако есть секунда. А может быть сотая доля секунды. Когда сердце замирает, и ты уже ни в чем не уверен. И кажется, что ты падаешь в самую бездну. Вот это чувство и есть свобода. Драко повернулся на бок и подпер рукой голову, внимательно выслушивая ее рассуждения. Грейнджер умолкла и посмотрела на него, ожидая, как он отреагирует. Некоторое время Малфой просто смотрел на нее, и его взгляд стекал по ее лицу, как дождевая вода. Затем он заговорил, и Гермиона увидела, как его губы зашевелились, но на мгновение она словно перестала воспринимать звуки. Оглушенная собственными мыслями, она обвела взглядом его острые скулы, прямой греческий нос, который очерчивался одной ровной линией, словно выведенной по линейке. Грейнджер посмотрела на его брови, темные и широкие, которые Малфой постоянно хмурил так, что между ними пролегала мелкая морщина, придающая какое-то особое очарование его молодому лицу. Драко выглядел уставшим, наверное, не меньше, чем она сама. Следы бессонницы темной тенью ложились на его бледные черты лица. Казалось, что ещё в начале сентября он не был таким изможденным, а теперь из него как будто кто-то медленно вытягивал жизненную силу. Затем Грейнджер, наконец, опустила взгляд к его купидоновой арке, смазанной и не ярко выраженной, будто ангел перед появлением Малфоя-младшего на свет на секунду приложил палец к его губам и тут же отдернул руку, обжегшись и оставив маленькую выемку. И Гермиона просто и отчетливо поняла, что хотела бы поцеловать Драко прямо сейчас. Эта мысль не напоролась в ее сознании ни на что. Она прошла сквозь нее, как неощутимая электромагнитная волна. —...наверное, путешествия. В конце концов, после войны ты сможешь выступать в цирке, показывая свой трюк с аппарацией, если не найдешь себе другое занятие, — расслышала Грейнджер последние слова Малфоя. Когда он замолчал, его губы растянулись в мягкой улыбке. Гермионе стало физически больно на это смотреть. Она ощущала себя так, словно где-то в районе живота у нее плавился шарик мороженого, который положили на ей кожу в знойный полдень и велели лежать и не шевелиться. И подтаявшее сладкое молоко текло по ее разгоряченной коже от центра живота, вдоль пупка и ниже. И это напоминало пытку. — Пойдем, я покажу тебе, каких результатов мне удалось достичь с Мнимой Смертью, — Грейнджер быстро поднялась на ноги, избегая смотреть Малфою в глаза, и протянула ему руку, помогая подняться. Если бы они продолжили сидеть так и дальше, то она могла бы совершить очередную глупость. Гермиона расставила отражатели в круг на поле позади лаборатории. Промерзшая земля была неподатливая, и она потратила гораздо больше времени, чтобы правильно установить все, пробивая твердые слои почвы, как скандинавский ледоруб. Она повторила тот же опыт, что показывала Драко ранее в лаборатории. Магический свет, расходящийся от артефакта в разные стороны, дрожал как натянутые серебряные нити в паутине Акромантула. Но заклинание оставалось устойчивым. Это действительно работало. Малфой напряженно наблюдал за происходящим, и он не казался таким впечатленным, как впервые. Желваки на его скулах ходили, словно он силился пережевать какую-то то твердую мысль, с которой не мог примириться. — Получается, на этом твоя работа закончена? – отстраненно обратился он к Гермионе, не отрывая взгляда от вспышек заклинаний. — Ну, не совсем, – она неуверенно потерла свое плечо, словно ей было холодно. — Надо ещё многое усовершенствовать и провести опыты на живых существах. Но, да, можно сказать, что основная часть моей работы закончена. Гермиона выдохнула облачко холодного пара и впервые по-настоящему осознала, что ей действительно удалось воплотить свою идею в жизнь. Она открыла ящик Пандоры, и это было необратимо. Теперь, в чьих бы руках ни оказались ее идеи, они с одинаковой вероятностью представляли опасность для людей. Невидимый рубеж был пройден, и впереди ждала лишь неизвестность. Грейнджер почувствовала, как новый груз ответственности опустился на ее плечи. И он был ещё тяжелее, чем старый. — Я уже рассказывала тебе, если помнишь, что с этой магией не все так просто. Я хочу, чтобы она была избирательна, – подала голос Гермиона. — Да-да, я помню. Убивала сорняки и не трогала полезные растения, – быстро проговорил Малфой и грустно усмехнулся, прекрасно понимая, кто для Грейнджер являлся ядовитыми сорняками, а кто – комнатными цветами. — Да, поэтому если мне удастся, то я хотела бы попробовать создать особые отслеживающие чары, которые безошибочно находили бы людей с Темной меткой. У меня есть ещё достаточно времени. Прежде чем по-настоящему использовать Мнимую Смерть Ордену необходимо будет хорошо подготовиться. Гр… — девушка запнулась, подумав, что не стоит раскрывать Драко имена тех, кто занимается разработкой плана. — Руководству, так или иначе, понадобится некоторое время для того, чтобы выбрать подходящий момент. Необходимо, чтобы это было массовое скопление людей, если мы хотим нанести неожиданный и сокрушительный удар. А как ты знаешь, Орден уже очень долгое время сознательно избегал масштабных сражений, поэтому я думаю, что все разрешится только к концу весны. У меня ещё есть время, чтобы довести все до идеала к этому сроку. Конец весны. Драко отметил у себя в голове этот рубеж, словно создавая засечку на коре дерева. Он испытал странное чувство мучительного облегчения. Словно узнал дату отсрочки своей казни. Он не должен был воспринимать это так. Чем быстрее Грейнджер закончит свою работу, тем лучше для него. Нарциссе точно не становилось лучше с каждым днём. К тому же Драко чувствовал, что чем больше времени они с Грейнджер проводят вдвоем, тем запутаннее между ними все становится. Когда он находился рядом с ней, то словно медленно погружался в болотную трясину, шел прямиком на дно. Это было опасное чувство. Они по-прежнему были на разных сторонах. И эта граница всегда была абсолютно четкой. В школе она отражалась в цветах их галстуков, теперь была выгравирована на их предплечьях: у него в виде метки, у нее в виде шрама от Беллатрисы. Чтобы они никогда не забывали, кем являются на самом деле. У Малфоя всегда были свои приоритеты и цели, отклоняться от которых он был не намерен. Поэтому ему следовало злиться из-за того, что Грейнджер тянет время, а не испытывать муки совести, стоя рядом с ней, и уж точно не радоваться тому, что у него есть в запасе еще несколько месяцев. Он просто сбился с правильного пути. Гермиона сбила его. — Что ж, — откашлялся Малфой, привлекая ее внимание, — мне надо отдать тебе кое-что. Пройдем в дом? — Ладно, — кивнула гриффиндорка. Она взмахнула палочкой, рассеивая магию по воздуху, и свечение вокруг Мнимой Смерти тут же погасло. Они прошли к ней в дом, минуя лабораторию. Драко молчал, и Грейнджер изредка поглядывала на него по дороге, пытаясь понять, о чем он думает. — Что ты хотел мне отдать? – спросила Гермиона, когда они зашли внутрь. Она уселась на край обеденного стола, который практически никогда не использовался по назначению, и выжидающе посмотрела на Малфоя. Ещё впервые, когда он оказался тут, она обратила внимание на то, насколько неуместным и неподходящим он казался в ее маленьком доме. Словно великан в жилище хоббита. — Вот, – Драко достал из внутреннего кармана плаща свёрнутые в трубочку бумаги. – Это координаты и подробный план одного из домов, в котором держат пленных. Гермиона нахмурилась, глядя на пергамент в руках Малфоя, и потянулась, чтобы забрать его. Но слизеринец удержал свиток, очевидно не желая отдавать его так просто. Пальцы Грейнджер зависли, зацепившись за край бумаги. — С чего вдруг? – она перевела настороженный взгляд на Драко. – Ты говорил, что шпионство – это бесполезный альтруизм, которым ты не намерен заниматься. Почему все поменялось? — Ничего не изменилось, я по-прежнему так думаю, – парировал Малфой. – Однако, я считаю, что это может реабилитировать меня в глазах твоего руководства. После стычки, произошедшей между ним и Уизли, Малфой понял, что настроения в Ордене обострились. Грейнджер, которая резко решила узнать его мотивы явно по чужому поручению, только лишний раз подтверждала это. Драко знал, что с самого начала их сотрудничества наверняка был на карандаше у Грозного Глаза, и что Гермиона докладывала тому обо всех его действиях. Казань Симуса, как и надеялся Волдеморт, полностью дискредитировала Малфоя в глазах сопротивления. С одной стороны были их рабочие отношения с Грейнджер, которые он должен был держать под контролем. Гермиона была внимательной и осторожной, но она все ещё оставалась простым человеком. Малфой называл это эффектом искажённой оптики: чем ближе ты подпускал кого-то к себе, тем меньше ты мог здраво оценивать его поступки и действия. Очевидно, что Грейнджер не была рождена для роли двойного агента и ей было трудно отключить личные чувства усилием воли. Но с другой стороны, всегда существовало ещё руководство Ордена. Трезвое, холодное, расчётливое. Которое контролировало все действия Гермионы "от и до". И слизеринец догадывался, что в сопротивлении наверняка были бы рады разорвать все отношения с ним прямо сейчас, потому что понимали, что он был непонятной фигурой на этом шахматном поле. Кем-то сошедшим с доски и наблюдающим за всем со стороны. Но единственным значимым фактором по-прежнему оставался его Непреложный обет и деньги, которыми он неизменно покрывал все нужды в лаборатории Грейнджер. — Если ты все это время имел доступ к такого рода информации и ничего не предпринимал, это не делает тебя благонадежным человеком в наших глазах, – стальным тоном отрезала Гермиона. – И тот факт, что ты решил отдать мне этот свиток только сейчас, лишний раз подтверждает твои корыстные намерения. — Ты наивна, если думаешь, что все так просто, – фыркнул Драко. Он скептически оглядел ее. Она действительно ничего не смыслила в том, чем он занимался. – Думаешь, я могу просто прийти куда-то и вынести любые планы или чертежи? Каждое мое действие находится под прицелом сотен глаз, каждое посещение архива документируется, на моем поместье стоит несколько десятков отслеживающих чар, чтобы следить за тем куда я аппарирую и кого принимаю у себя, все разговоры в кабинетах наверняка прослушиваются. Любой Пожиратель каждую секунду дышит мне в спину, наблюдая за тем, когда я оступлюсь и совершу неверное действие, чтобы занять мое место. И все это происходит под стеклянным колпаком помешанного на контроле Тома Реддла. Я живу на пороховой бочке, Грейнджер, жонглируя при этом горящими шарами и не забывая улыбаться. И ты думаешь, что я могу носить тебе информацию пачками, как рождественские подарки? Гермиона резко втянула носом воздух, растерявшись от такого напора Малфоя. Она никогда не задумывалась о том, что его жизнь была настолько подконтрольна. То, что он не сошел с ума при таком количестве давящих факторов, уже было удивительно. Они действительно не прекращали воевать ни на минуту. Только каждый на своем поле. И, несмотря на все подозрения Аластора, факты были неумолимы. Драко дал обет и финансировал ее Проект, и теперь он предоставлял им информацию. Это было даже лучше того, на что рассчитывал Орден изначально. Как бы Грозный Глаз ни относился к Малфою, тот был весьма полезен для них. — Что это за место? – Гермиона наконец выдернула пергамент из рук парня и развернула его, изучая. — Это в Глазго. Там содержатся дети. В основном всякие…— Драко запнулся, подбирая корректное слово, потому что Грейнджер явно не одобрила бы "убогие", — отличающиеся. Типо сквибов, оборотней, метаморфомагов и будущих вейл. Я выделил отдельно все потенциально опасные места в здании, написал, какие защитные чары наложены там и во сколько меняются патрульные. Грейнджер пригляделась к карте, отмечая, что она выполнена довольно подробно. Многие места были обведены синими чернилами и содержали приписки почерком Драко. Гермиона мало разбиралась в такого рода планах, но Грюм наверняка оценил бы подобное. Малфой знал, что это был компромиссный вариант. Дети. Большинство из них были бесполезны. Интерес представляли, возможно, только оборотни и метаморфомаги. Однако к тому моменту, как они вырастут и станут пригодны к какой-либо деятельности, война уже будет окончена. Драко был уверен, что всех самых сильных из них уже отобрали. Те же, что остались…вряд ли выжили бы. Скорее всего от них избавились бы в скором времени. Особенно от юных оборотней, которые с каждым днём становились все более неконтролируемы и вряд ли пережили бы свое первое полнолуние. В какой-то мере Малфой даже оказывал услугу Волдеморту, избавляя его от ненужного генетического материала. Однако это все ещё были дети. И Драко знал, что Орден, руководствуясь чувством долга, обязательно бросится им на помощь. Особенно теперь, когда Грейнджер тоже знала об этом. Не существовало Вселенной, в которой она бы допустила мучения несчастных сирот. — Как мы можем быть уверены, что это не ловушка? – скептически оглядела его Гермиона, отбрасывая карту в сторону. Драко проследил за тем, как листки с информацией, которые могли стоить ему жизни, небрежно упали на столешницу в разводах от чая. Поразительная беспечность. — У вас должны быть какие-то разведывательные отряды. Проверьте эту местность заранее, сравните мои карты и магловские. Просто предоставь это дело тем, кто соображает. Уверен, что они разберутся. Гермиона недовольно поджала губы. Она ненавидела, когда кто-то указывал на ее некомпетентность. Но Малфой был прав. Ей стоило просто передать всю информацию в правильные руки. — Хорошо, – согласилась она. — И да, ты не должна участвовать в этой освободительной миссии, Грейнджер, – уточнил Драко. — Даже не думай появляться в Глазго. Гермиона закатила глаза. Она знала, что Малфой волновался о ее безопасности только потому, что она и ее знания были для него ценным ресурсом. Все относились к ней так, словно она была очень редким диковинным животным, которое должно было сохранять товарный вид, для того чтобы его можно было подороже продать на ярмарке. — Это уж не тебе решать, Малфой. Как прикажет руководитель операции, так я и сделаю, – Гермиона блефовала. Конечно, ее и близко не допустили бы до этой миссии. Особенно после последнего раза, когда она чуть не погибла, потеряв палочку. Ей казалось, что теперь Грюм неотступно следил за ней, как акула за истекающей кровью добычей. Но ее просто раздражала эта удушливая фальшивая забота. — Это так не работает, — Драко вдруг злобно взглянул на Грейнджер, словно ее халатность по отношению к своей жизни оскорбляла его лично. — Если я узнаю, что ты пойдешь туда, а я обязательно это узнаю, – вкрадчиво добавил он, – то считай эту операцию проваленной. Я сделаю всё для того, чтобы Орден об этом пожалел. Гермиона сложила руки на груди, принимая оборонительную позицию. Ее раздражало то, что Малфой все время переходил на угрозы, если его что-то не устраивало. Гермиона не знала, просто запугивал ли ее Драко или говорил серьезно. Не было похоже на то, что он действительно способен на жестокие и необдуманные поступки только из-за того, что она его ослушается. Это было бы слишком опрометчиво с его стороны. Однако она почти ничего не знала о нем наверняка. В чем она была точно уверена – так это в том, что он обладал гораздо большими возможностями и влиянием, чем показывал. Грейнджер тяжело вздохнула и нервно покачала ногой, свисающей со стола. Она не знала, зачем начала препираться с Малфоем. На кону стояли жизни ее товарищей и детей, которых они должны были спасти, и она ни за что не рискнула бы ими, ради попытки что-то доказать. Гермиона спорила с Драко из-за обиды и глупого упрямства, с которым она никогда не могла совладать. — Забудь. Я никуда не пойду, — сдалась она, понимая бессмысленность их перепалки. — Меня все равно не допустят. И тебе не стоит так волноваться о Проекте, Драко. Я веду журнал, где ежедневно подробно записываю все этапы своей работы, а также периодически обновляю свои воспоминания, которые передаю в штаб. В Ордене очень много талантливых волшебников и учёных. Я общаюсь со многими и обучаю некоторых тому, что знаю сама. Так что даже если…если я вдруг умру, работа будет закончена. Чуть позже, чем планировалось, но будет. Она грустно улыбнулась, избегая встречаться с Малфоем взглядом, и посмотрела вниз, разглядывая грязь, налипшую на ботинок. Когда Гермиона произнесла свои мысли вслух, она одновременно почувствовала безысходность и смирение. Она была унифицированной деталью в строго отлаженном механизме войны. Сломается она — на ее место придет кто-то другой. Тот у кого меньше шрамов и больше запас прочности. Гермиона прекрасно осознавала, что рано или поздно война перемелет ее в своих жерновах, как и десятки других людей до этого, и даже не подавится. И Грейнджер останется лишь подписью в журнальном отчёте и горстью пепла над камином. Драко смотрел на девушку некоторое время, словно смысл её откровения тяжело доходил до него. Его злость рассеялась так же быстро, как и возникла. Малфой почти наизусть выучил это спокойное и печальное выражение лица, которое появлялось у Гермионы в моменты задумчивости. — Я имел в виду не это, – покачал головой Драко и продолжил, когда Грейнджер подняла на него вопросительный взгляд. – Мне плевать, кто закончит эту работу. Я думаю, вполне очевидно что я не хочу, чтобы что-то случилось именно с тобой, Грейнджер. Вначале ему показалось, что она испугалась его признания, хотя он не был уверен, что хоть когда-то видел настоящий страх в ее глазах. А потом на ее лице вдруг отразилась благодарность, словно его слова стали патокой для её изголодавшейся души. — Ладно, — тихо произнесла Гермиона. Она посмотрела на Малфоя и поджала губы, не зная, что ещё должна ему сказать. Все слова, вращающиеся на кончике языка, разбивались о зубы. Время в комнате замерло, и Гермиона почувствовала неловкость. Она ощущала, что должна, что-то сделать или произнести, чтобы снова привести в движение окружающий мир, но не могла. Ее сознание словно упиралось в огромную каменную глыбу, которую она не в силах была сдвинуть или сломать. — Мне пора, — сказал Драко, когда затянувшееся молчание стало слишком ощутимым. Он попятился назад, отходя от нее. И Гермиона словно со стороны увидела, как чужая рука, точно не ее, поднялась вверх и опустилась Малфою на плечо, останавливая его. А потом эта чужая рука скользнула выше, вдоль его шеи, и замерла на затылке, пальцами касаясь жёстких коротко остриженных волос. И если бы Драко мог, то он точно повернул бы голову, чтобы посмотреть на ее предплечье. Чтобы убедиться, что это правда. Но на самом деле он был не в силах оторвать взгляда от лица Грейнджер. Гермиона вдруг поняла, что из-за войны она явно пропустила несколько уровней социализации, тех самых, где люди противоположного пола учились взаимодействовать друг с другом. В межличностных отношениях все ее ровесники и она сама больше походили на диких подростков, выросших на необитаемом острове, чем на взрослых людей. Поэтому ей оставалось просто надеяться, что Драко прогулял те же уроки жизни, что и она, и поймет ее без слов. Она немного надавила на его затылок, заставляя Малфоя наклониться к себе, сокращая расстояние между ними. Гермионе казалось, что это будет сложнее. Она ожидала какого-то сопротивления с его стороны. Но он поддался к ней так легко, что это было даже страшно. Словно она падала с Астрономической башни и уже приготовилась столкнуться с жесткой землей, но вместо этого неожиданно погрузилась в вязкое желе. Совершенно податливое для рук. Драко прислонился своим лбом к ее, и они замерли так на несколько секунд, смешивая дыхание. Малфой опустил руки на столешницу по обе стороны от нее, не двигаясь. По какой-то совершенно необъяснимой причине Гермиона наверняка знала, что он не сделает больше ничего. Даже не дотронется. — Поцелуешь меня? – прошептала она, не представляя, что будет делать в случае любого его ответа. Гермионе стоило знать, что в мире полном жестокости существовали цирки, где дрессировщики избивали животных, чтобы те правильно выполняли нужные трюки. И что красивые цирковые пудели, прыгающие по арене в свете софитов через блестящие кольца, на самом деле были несчастными травмированными собаками, не знающими доброго обращения. И Драко был именно такой цирковой зверушкой в руках чокнутого садиста. И он отзывался на любое ласковое прикосновение. И Гермионе стоило понимать, как жестоко она с ним поступала. И Малфой поцеловал ее, сдаваясь. Потому что он всегда был эгоистом, потому что он устал плыть против течения и бороться с самим собой, потому что он хотел получить хотя бы на пару мгновений клочок своего места под солнцем. Под тем редким теплым светом, что пробивался иногда сквозь череду дождей. Гермиона отклонилась и притянула Драко ближе к себе. Она сильнее обняла руками в его шею, словно боясь, что он исчезнет в любой момент. Его кожа показалась ей обжигающей, хотя на самом деле горели ее ладони. Наконец, Малфой положил руки ей на талию, и Грейнджер ощутила, с каким трудом далось ему это действие. Словно ему пришлось сломать что-то внутри себя. Драко грубо сжал пальцы на ее теле так, будто действительно хотел причинить боль, и это побудило девушку развести колени шире и обвить его ногами, не давая отстраниться. Потому что какая-то ее часть на самом деле уже давно хотела этого — жестокости. Гермиона оторвалась на мгновение от Малфоя, чтобы сделать один короткий вздох, а затем вновь прикоснулась к его губам, кусая до крови и облизывая оставленную рану. И Драко отвечал ей тем же. Она целовала его с отчаянием, с болью, со всей горечью, которая оставила война. Он целовал ее, потому что по необъяснимой причине их дыхание и переплетение губ приносило облегчение его организму, словно горький морфин был примесью в слюне девушки. Грейнджер опустила руки вдоль плечей парня, исследуя рельеф его тела. Она скользнула пальцами по его напряженным рукам и забралась ладонями под пальто, обнимая. Драко отстранился от ее губ, покрывая мелкими поцелуями скулу, щеку, линию челюсти, и запустил пальцы в волосы у нее на затылке, заставляя Гермиону откинуть голову назад. Она тихо выдохнула, чувствуя, как густой влажный жар разрастается внизу живота. Впервые она поняла, почему мучающийся от пыток предает своих друзей ради спасения, почему наркоман убивает ради блаженной дозы опиатов, почему жаждущий выжить на тонущем корабле расталкивает даже детей на пути к спасительной шлюпке. Гермиона осознала, каково это — полностью терять контроль над собой. И ей казалось, что она могла бы отдать сейчас все, что у нее есть, ради права обладать одним единственным человеком. Драко медленно опустился на ее шею, прикусывая кожу. И когда Грейнджер тихо простонала, он вдруг вспомнил, что ещё пару часов назад был уверен, что его и ее гордости хватит на несколько жизней вперед, чтобы никогда не довести ситуацию до этого. Что он всегда считал, что его чувства лежат где-то глубоко внутри, похороненные под глыбами льда. И вот теперь они бились на поверхности, трепещущие и живые, готовые разорвать грудную клетку. Гермиона обхватила лицо Малфоя ладонями и подняла его, заставляя посмотреть ей в глаза. Она жадно пыталась поцеловать каждый свободный участок его кожи, до которого могла дотянуться. Они чередовали мягкие осторожные поцелуи с долгими горячими и, казалось, что это могло длиться бесконечно. И всем путешественникам во времени стоило немедленно перенестись в этот момент, преодолевая миллионы световых лет и тысячи параллельных миров, только ради того, чтобы предотвратить все происходящее. Потому что то, что было между ними сейчас, ощущалось так, словно должно было вести к гравитационному коллапсу. Гермиона почувствовала, как Драко пальцами обхватил ее подбородок, заставляя отстраниться, прерывая поцелуй. Она не знала, как ему это удалось, потому что ей стало почти физически больно от этого действия. — Хватит, Гермиона, – он прошептал ей это куда-то в скулу, проводя носом по границе волос девушки, вдыхая ее запах. — Я знаю. Прости, – она погладила дрожащими пальцами его затылок, извиняясь сразу за все – свершившееся и то, что только должно было произойти.— Ещё немного, – умоляюще протянула Гермиона наконец и снова отчаянно поцеловала Драко, выдыхая окончание ему в рот. Она знала, что это было прощание. Прощание с тем, что даже не успело начаться. И она желала, чтобы время пошло в обратную сторону, чтобы секунды делились пополам, половины – на четверти, а четверти – на восьмые части, и так до бесконечности. И чтобы ноль никогда не наступал. Чтобы конца не существовало. Драко трогал ее без конца, он гладил ее бедра, тянул ее за талию, заставляя прогнуться, сжимал ее грудь, запутывался пальцами в волосах. И он знал, что дьявол смеется над ним и разводит руками, а потом уходит. И они остаются совершенно одни. И когда Малфой понял, что никаких сил сдерживаться уже не осталось, он наконец оттолкнул ее от себя. Не усилием воли, а последним надрывным движением рук, от которого мышечные волокна порвались, как натянутые канаты. Он вспомнил, почему так редко поступал правильно — потому что благородные поступки никто не ценил и они не приносили никакой выгоды. Драко тут же аппарировал, не глядя на Гермиону. Он просто сбежал, потому что больше не было воли, сил и разума. А Грейнджер смотрела ещё несколько секунд на то место, откуда он исчез, ощущая жгучую пустоту во всем теле. Она приложила руку к груди, пытаясь услышать сердце, которое все это время билось в припадке. Но оно как будто остановилось. В конце концов, они не могли вечно лежать в импровизированной весне, созданной по воле магии, и делать вид, что ничего не происходит. Настало время возвращаться в суровую зиму.