Сезон дождей

Блестящий от дождя, серебряный «Форд» съехал с шоссе на гравийную дорогу. Фары вспыхнули оранжевым в молочном тумане, и автомобиль остановился у подножия горбатого мыса. Драко выбрался из машины, глухо хлопнув дверцей «Форда», и поморщился от сырости и сосущего чувства где-то в желудке. Спенсер вылез следом. Он обогнул капот и остановился рядом с Драко. Старенький «Форд» моргнул фасеточными фарами в белую морось. — Мне кажется, теперь никому нельзя доверять, — задумчиво протянул Спенсер и покосился на водителя. Взгляд мужчины за рулем был такой же мутный, как и запотевшее лобовое стекло перед ним. Он не мигая смотрел, как жучьи лапки-дворники мусолили остатки стекающей дождевой воды. — Он под Империусом, Спенсер. Пенси обо всем позаботилась, — Драко взглянул на водителя и перевел взгляд на наручные часы. Был почти полдень, но из-за тумана, казалось, что сейчас вечер. — После того, как грязнокровка убила Долохова и сбежала…. Мне кажется, что в этом замешано гораздо больше людей. Мы должны заняться поиском предателя в наших рядах. Паркинсон может быть… — Спенсер, — резко оборвал его Малфой. — Это не то, что должно волновать тебя сейчас. Джек поежился то ли от холодного тона Малфоя, то ли от мерзкого весеннего душка в воздухе и поднял воротник пальто повыше, стараясь сохранить, как можно больше тепла под одеждой. Драко был отстраненным и задумчивым. Спенсер улавливал его настроение достаточно хорошо, чтобы понять, что Малфой не был настроен на разговор, однако любопытство в нем пересилило, и он решился на еще один вопрос: — Просто, одна вещь не дает мне покоя, — вкрадчиво проговорил Джек, подходя ближе. Малфой медленно перевел на него взгляд. Он давно отметил, что у его помощника были слишком голубые глаза. Как ему казалось теперь, они совершенно не шли мужскому лицу. Смотреть в них было неприятно. — Какая? — спросил Малфой после некоторой паузы. — Знаете, я помню… — торопливо начал парень. — Может, я конечно, повредился тогда головой или надышался угарным газом. Знаете, как бывает в такой суматохе, что… — Что ты помнишь? — поторопил его Драко. В том, как Малфой смотрел на него, в его позе и повороте головы ощущалось странное напряжение. Как в наэлектризованном предгрозовом воздухе, насыщенном озоном. Спенсер инстинктивно напрягся, ощущая нотки опасности. Нервная чуткость к малейшим переменам в голосе собеседника развилась в нем за время работы с Малфоем. Продолжать разговор резко перехотелось, но Джек знал, что теперь придется закончить. — Эм, — Джек нервно кашлянул и резко оттянул воротник пальто, потому что дышать стало тяжело. — Вы показали Антонину палочку, которую забрали у нее. У грязнокровки. Вы сказали, что обыскали ее, а потом…она убила… Долохова, — запинаясь наконец произнес Спенсер. Парень задержал дыхание, ожидая реакции Малфоя. Тот улыбнулся в ответ на его слова, но это не принесло Спенсеру никакого облегчения. Так в детстве ему улыбался колдомедик, обещая, что больно не будет, перед тем как без анестезии удалить гнойные миндалины, пока его ассистентка старательно затягивала ремни на операционном столе потуже. В горле у Джека засаднило от воспоминаний. — А сам ты что думаешь об этом, Спенсер? — равнодушно спросил Малфой, словно они говорили о том, что его совершенно не касалось. — Ничего, — поспешно заверил его Джек. — Совсем ничего. Я даже не упоминал об этом на допросе, потому что это наверняка просто бред, который… Малфой приблизился к нему и положил руку на плечо. Джек выдержал этот жест, едва заметно вздрогнув. — Ты молодец, что поделился этим со мной. Но зря ты не упомянул об этом на допросе, — Драко похлопал парня по плечу, глядя прямо в его ярко-голубые глаза. — Запутывать следствие и скрывать информацию — это не хорошо. Уверенность, с которой Малфой держался перед ним, внушала Спенсеру необъяснимое, почти ритуальное умиротворение, так что поверить его словам хотелось очень сильно. Как отчаянные, нищие и больные готовы поверить словам любого вкрадчивого хироманта или медиума. Спенсер открыл было рот, чтобы что-то сказать в свое оправдание, однако Малфой не дал ему это сделать и тут же продолжил: — Долохов так настойчиво требовал отдать Грейнджер ему. Ты ведь помнишь, да? — Драко сжал плечо Спенсера сильнее, словно намеревался сломать ему ключицу, и тот торопливо кивнул головой в знак согласия. — Тогда я подумал, что это просто желание выслужиться перед Темным Лордом, не рискуя собой. Неожиданный приказ Мальсибера, который ты мне передал, сыграл Антонину на руку. Я был вынужден оставить Грейнджер с ним. И когда она уходила с Долоховым при ней не было никакого оружия… — Тогда как же…? — запнулся Спенсер, отчетливо чувствуя, как под рубашкой скатывается тяжелая капля пота вдоль позвоночника. — Как же она его убила? — угадал его вопрос Драко. — Получается, что ей удалось раздобыть оружие где-то за тот промежуток времени, пока Долохов вел ее к другой пленной. Вдруг стало очень тихо, и все, что Спенсеру удалось различить — это гул автомобиля и биение собственного сердца. — Не понимаю… не понимаю к чему вы клоните, — почти по слогам выдавил он из себя. — Ты понимаешь. Просто боишься признать, — Малфой в упор посмотрел на помощника, подталкивая его к нужному выводу. — Хотите сказать, — осторожно проговорил Спенсер, облизнув пересохшие губы. — Это Долохов дал ей палочку? И нож? Значит Долохов. Он был…предателем? — Предатель или нет? Разве мы можем это решать? — вопросительно вскинул бровь Драко. — Это расследует специально созданная комиссия. Окончательное решение примет Темный Лорд. — Да. Конечно. Да, — решительно закивал Спенсер, не рискуя усомниться в сказанном. Он выглядел обескураженным и боялся произнести лишнее слово, чтобы ненароком не навлечь подозрения и на себя. Хоть он был уверен, что его не в чем упрекнуть, казалось, что теперь за каждым можно было найти какой-то грешок. Малфой убрал руку с его плеча и отошел на несколько шагов. Он помнил, что Паркинсон всегда нервничала, когда ее заставляли ждать. Он не хотел ее злить. По крайне мере, не сразу. — Жди меня здесь, — небрежно бросил Драко, собираясь уйти. Впереди открывался вид на мыс, который хребтом врезался в побережье. Ему нужно было поторопиться, если он собирался подняться наверх. — Мистер Малфой, — неожиданно окликнул его Спенсер, когда Драко уже был на приличном расстоянии. Издали Малфой не мог давить на него своим взглядом и жестами, и, казалось, что разговаривать и даже дышать стало легче. — Если Долохов оказался предателем, то как вообще можно кому-то доверять? — набравшись смелости, спросил парень. Слизеринец внимательно оглядел своего помощника. Его серо-черное пальто, хирургически заштопанное в источнившихся местах, начищенные грубой щеткой до скрипа всесезонные сапоги, шарф, пропахший каминным дымом и желтым ландышевым одеколоном — все эти старания бедной, но изо всех сил аккуратной жизни были на нем так очевидны. В нем не было ничего, заслуживающего внимания, кроме бесхитростной преданности, столь комичной в его положении. Спенсер был как насмешка судьбы, посланная, чтобы научить Малфоя терпимости. Но теперь то, что раньше вызывало у Драко снисходительную улыбку, стало ему отвратительным. Наблюдать рядом с собой человека столь добродушного ему было ужасно неприятно. Малфой не хотел, чтобы кто-то ежедневно напоминал ему о всех самых темных его сторонах лишь одним своим присутствием. — Можешь доверять мне, Спенсер, — ответил Драко, раздумывая над тем, чтобы отослать своего помощника куда-нибудь подальше, чтобы никогда больше не пересекаться с ним.

***

Дождь смешивался с морской водой, обдавая солёной свежестью. Наверху, почти на самом краю обрыва, можно было разглядеть женщину, облаченную в черное — чернильный штрих на акварельном фоне неба. — До тебя трудно добраться, — издалека окликнул ее Драко. Паркинсон стояла спиной к нему, сложив руки на груди. Услышав его голос, она повернулась вполоборота. — Мы торчали на заправке около получаса, дожидаясь твоего водителя, — продолжил Малфой, подходя ближе. — Не хочу, чтобы об этом месте кто-то узнал. Поэтому приходится перестраховываться и иметь дело с маглами, — отозвалась слизеринка. На ней было темное лоденовое пальто с поясом и остроносые сапоги до колен. Вся ее фигура походила на изящное изогнутое крыло ласточки, парящей под облаками. — Зачем ты хотел меня видеть? — Паркинсон посмотрела на Малфоя и слегка повела заточенным кончиком брови, который повторял плавную линию ее силуэта. — Если ты хочешь узнать что-нибудь о том, что произошло в Шеффилде, то меня там не было. — Я знаю, — кивнул Драко и достал из кармана пачку сигарет, протягивая упаковку Паркинсон. Она скользнула взглядом по ровному ряду папирос, выбирая подходящую. — Слышала ты пострадал в пожаре, — Пенси оценивающе взглянула на него, пытаясь найти видимые подтверждение, но Малфой выглядел вполне здоровым. Паркинсон подцепила ногтями предложенную сигарету, и Драко поджег ее, прикрывая тлеющий кончик ладонью от ветра. — Ничего серьезного, — отмахнулся он. — Меня ранили, когда я выполнял приказ Мальсибера. Теперь со мной все хорошо. — Ты выглядишь слишком расслабленным после всего произошедшего, — подметила Пенси. — У меня должны быть поводы для беспокойства? — протянул Малфой, наблюдая за тем, как внизу под ногами волны встают на дыбы, как взмыленные лошади, и разбиваются о скалы. — Амикус Кэрроу умер при подозрительных обстоятельствах, Гойл пропал, Долохов убит грязнокровкой, — сухо перечислила Пенси. — И сегодня утром пришла новость о том, что Снейп… — Найден мертвым, — закончил за нее Малфой. Драко получил известие о смерти бывшего профессора еще ночью. Северус был найден в своей постели после того, как выпил вместо снотворного сильнодействующий яд. Все, кто хоть немного знал его при жизни, никогда бы не поверили в то, что Снейп мог перепутать зелья. — Все это заставляет напрячься, — Паркинсон испытующе посмотрела на Драко, выдыхая бледно-голубой дым. За последнее время это была одна из немногих громких смертей, к которой Малфой не был причастен. И которая отдавала горечью. Чутье подсказывало Драко, что на этот раз руку приложил ни Орден, и ни Пожиратели смерти, а что-то гораздо сильнее и неумолимее. Нечто, чему никто не мог противостоять. — Думаешь это было самоубийство? — задумчиво спросил Малфой, перекатывая в кармане монету, которую прислала ему Грейнджер. Драко всегда казалось, что у Снейпа тайн было больше, чем может вместить одна человеческая жизнь. Возможно, он просто устал быть непроницаемым. В конце концов, война длилась для него гораздо дольше, чем для Драко или Пенси. Неожиданно думать об этом стало больно. Вопреки словам Паркинсон, непринужденность давалась Драко с трудом. — Выяснять это — по твоей части, — хмыкнула Пенси. — Я знаю лишь, что в последнее время никто не чувствует себя в безопасности. Даже у себя дома. А ты выглядишь слишком спокойным для человека, который каждую неделю ходит на личные аудиенции к Темному Лорду. Ты либо знаешь что-то, чего не знаю я, либо просто сошел с ума. Паркинсон нервничала. Драко хорошо считывал ее эмоции. Она никогда бы не призналась, что искала от него поддержки. Но, на самом деле, Пенси хотела, чтобы Драко подтвердил, что их мир все еще твердо стоит на ногах, а не рассыпается на части на глазах. — Тебе не стоит обо мне беспокоиться, Пенси. Ты же знаешь, я держу все под контролем, — заверил ее Драко, слабо улыбнувшись. — К тому же, ты сама не слишком заботишься о своей безопасности. — Не сравнивай себя и меня, — слизеринка поморщилась и, сделав последнюю затяжку, резко отшвырнула окурок. — Ты лжец, а я никогда не вру. И я знаю, что однажды ты заиграешься и совершишь ошибку. И я увижу, как твою голову закинут прямо в ваше семейное хранилище в Гринготтсе в назидание всем остальным. А я не хочу этого видеть, — прошипела девушка, покачав головой. Казалось, что ее слова на вкус были солеными. — Ты всегда была склонна к драматизму, — усмехнулся Драко, не воспринимая всерьез ее опасения. Паркинсон прищурилась, глядя на него, и в ее глазах промелькнуло ядовитое подозрение. Она отвернулась, переведя взгляд на серое в лиловой дымке побережье, и очертания ее плечей стали четче и острее. — Так зачем ты хотел меня видеть? — спросила она. Несколько секунд Драко собирался с мыслями. Воспоминания о Снейпе, появившиеся так некстати, выбили его из равновесия. Наконец он спросил: — Хотел узнать, будешь ли ты на моей стороне? Пенси нахмурилась. Драко звучал, как человек, принявший какое-то бесповоротное решение. Но она не могла понять какое. Некоторое время она молчала, обдумывая его слова. Жирная молочная чайка пролетела совсем рядом, истошно вопя. Пенси проследила за тем, как птица камнем пикировала вниз, растворяясь в морской пене. — На твоей стороне? — наконец спросила слизеринка. — Разве мы уже ни на одной стороне? Она осторожно провела кончиком языка по краю резца. Даже не видя ее лица, Малфой мог представить ее хищное выражение. Они вели эту игру много раз, но Пенси никогда не хватало терпения, чтобы дойти до конца. — Сторон всегда больше двух, и ты это знаешь, — отозвался Драко. — И на какой же ты? — процедила Пенси, надавив на последнее слово. — Я на стороне своего дома и всех чистокровных волшебников, — уверенно ответил Драко. Пенси показалось, что он действительно верил в то, о чем говорил. Но как Малфой и предполагал, ей не хватило терпения, чтобы дальше играть в намёки и разгадывать загадки. И ее тон сменился на требовательный, жаждущий знать все немедленно. — Что ты задумал? — прямо спросила его слизеринка. Драко не ответил сразу. Паркинсон почувствовала, как Малфой приблизился к ней со спины так, что между ними осталось не больше пары дюймов. Она запретила себе поворачиваться, потому что не хотела встречаться с ним взглядом. Малфой положил руки ей на плечи, и Пенси пришлось успокоить свои рефлексы, побуждающие вырваться. — Помнишь, как в детстве я всегда клал тебе в рюкзак шоколадные кексы? — вкрадчивый голос Драко прозвучал совсем близко. — Ты была такой худой, и иссохшая надзирательница балета морила тебя голодом. Мне хотелось сделать тебя хоть немного счастливее. Паркинсон помнила. Она была рада, что Драко не мог видеть ее лица. И что он не знал, чем для нее оборачивалась его забота. Она никогда не говорила ему. Пенси сжала челюсти как можно сильнее, заставляя себя промолчать и на этот раз. — Я всегда заботился о тебе. Как мог, — продолжал Малфой. — Я винил себя в том, что с тобой случилось, когда я уехал. Я знаю, ты сказала, что не обижаешься на меня за это. Но я всегда, до конца своих дней, буду сожалеть о том, что тогда не был рядом, что не смог прийти к тебе на помощь. Пенси прикрыла глаза, чувствуя, как склеру обожгло слезами. Она не плакала уже очень давно, но оказалось, что это был так просто. За все эти годы ей всего-то нужно было услышать лишь пару слов раскаяния. Она резко развернулась на каблуках и посмотрела на Драко снизу вверх. Его знакомый запах ударил ей нос. Она и не помнила, когда в последний раз видела и ощущала его столь близко. Малфой убрал руки с ее плеч и отошёл на несколько шагов, возвращая дистанцию. — Если то, что ты говоришь правда, то давай уедем отсюда, — Пенси пронзительно посмотрела на него. Она шмыгнула носом и холодными пальцами смахнула со щеки слезу, которая вполне могла сойти за дождинку. — Не сейчас, но когда все закончится. Я слышала, что есть такие острова. Там вода розовая, но не от крови. А от каких-то кораллов. А песок мягкий, как шелк. И там мы бы могли остаться вдвоем и забыть… Она заговорила непривычно быстро, не по-весеннему горячо, но увидев пасмурное выражение лица Драко, оборвалась. — Нет, Пенси, погоди, — растерянно проговорил Малфой. — Я говорил не об этом. Я не могу пообещать тебе этого. Я не могу уехать из Британии. И я не хочу никуда… — он остановился на полутоне оправдания, увидев, что Пенси уже все поняла. Паркинсон смотрела на него, и в ее взгляде не было разочарования. Только будничная неприязнь. Как к мелкому холодному дождю, забравшемуся под воротник. — Не хочешь никуда уезжать со мной, — закончила она за него и улыбнулась. Ее голос был полон решимости, когда она вновь заговорила. — Знаешь, я рада тому, что случилось тогда. Не окажись я в плену, я бы так и осталась наивной девочкой, которая верит в красивые сказки. В любовь. В твои слова. Я сомневаюсь, что ты хоть кого-то когда-то любил, Драко. Только не ты. Ты используешь людей ради своих целей и думаешь, что это сойдет тебе с рук. В глубине души ты презираешь нас всех: не только маглов и грязнокровок, но и меня, своих друзей, свою жену. Это прозвучит жестоко, но я почти уверена, что ты печешься о своей матери не потому что любишь ее, а потом что так должен делать всякий хороший сын. Иногда мне кажется, что ты просто очень точно копируешь настоящие чувства, но не испытываешь их в действительности. Ты просишь меня следовать за тобой и верить тебе, но не обещаешь ничего взамен, потому что самоуверенно полагаешь, что мне для счастья достаточно лишь иногда бывать рядом с тобой. Знать, что ты где-то поблизости, и жить пустыми надеждами, как это было раньше. Но этого больше не будет… Поэтому ответ на твой вопрос — нет. Я никогда не буду на твоей стороне, Драко.

***

Граница между сном и реальностью была зыбкой. Обычно ее сложно было уловить, потому что она открывалась лишь на долю секунды, пока Гермиона разлепляла мокрые от слез веки. Грейнджер, однако, проваливалась в этот разлом между сном и явью бесчисленное множество раз. За несколько дней она научилась ориентироваться там. Та реальность была оборотной стороной зеркала и чтобы выбраться из нее, нужно было зацепиться за что-то достаточно сильное и живое, этой искусственной реальности не принадлежащее. Гермиона всегда цеплялась за черный рукав чужой кожаной куртки, и он вытягивал ее со дна. Грейнджер просыпалась и несколько секунд ее веки дрожали, как мотыльки в свете фонаря. Ее сердце лихорадочно билось, а затем она успокаивалась. До тех пор пока вновь не уснет. Она посмотрела в окно. Была глухая ночь. На столике перед диваном лежало несколько пустых колб из-под зелий, засохшие чайные пакетики, напоминающие пустые коконы бабочек, и пергаменты, прилипшие к разводам от чая, которые теперь можно было отодрать от стола только вместе с ошметками бумаги. Гермиона пошевелила пальцами — одно из немногих движений, которое не доставляло ей дискомфорт. Несмотря на все те обезболивающие, которые дала ей Парвати в лазарете, даже просто лежать было больно. Все тело ломило, словно кости внутри непрерывно росли и пухли. Грейнджер спала на диване на первом этаже в комнате, что была гостиной, кухней и прихожей одновременно. Теперь она еще служила и убежищем от спальни наверху. С недавних пор Гермиона не могла там находиться. Ей казалось, что в случае пожара она не успеет сбежать по лестнице и выбраться на улицу. Здесь же — на потерявшем всякую упругость, впалом диване, напротив дрожащего от ветра окна и практически рядом с входной дверью — ей было спокойнее. Грейнджер много думала о случившемся. И каждый раз ее мысли, совершив причудливый эквилибристический кувырок в недавнее прошлое, против ее воли, вновь возвращались к Малфою. Его образ в ее мыслях, казалось, был покрыт черной дымкой недавнего пожара, и от того становился ещё более манящим. Он протягивал ей руку, и она без страха шла за ним. И совершив очередную мертвую петлю в воспоминаниях, посыпалась от нового кошмара. В полузабытьи Гермиона прикладывала руки к груди. И даже сквозь сон она чувствовала, как между ребер саднило от травм, тревожных мыслей и невысказанных слов. Гермионе снилось, что она смотрела на входную дверь. Возможно, это была игра лунного света, проникающего сквозь облака, выдающего кажущееся за действительное, когда в причудливой тени на стене можно разглядеть свой главный страх. Гермионе снилось, что дверная ручка дергалась, как будто кто-то пытался открыть ее снаружи. И вместе с тем, словно кто-то соединил их невидимой нитью, в предвкушении дергалась и замирала ее сердечная мышца. После всего произошедшего было не страшно признать — она скучала по Драко Малфою и надеялась увидеть его вновь. Не только во сне. В конце концов, он пришел без предупреждения. Драко часто так делал. Ещё одна странная его привычка, которую он носил также непринужденно, как и все остальные. Незадолго до рассвета, Малфой объявил о своем появлении сквозняком, который проскочил вместе с ним через входную дверь и укусил Гермиону за голую кожу на лодыжке. — Почему ты не закрываешь дверь? — его голос, вполне настоящий и близкий, вытащил Гермиону из очередной трещины реальности, которую некоторые называют сном. Она высунула голову из-под подушки и посмотрела на него. Малфой стоял перед ней живой и вполне здоровый. Глаза Гермионы были мокрыми от слез. Должно быть, она плакала во сне. Образ Драко казался ей размытым, слегка неровным по краям, словно кто-то спешил, вырезая его как бумажного человечка. — Разве тех, кто захочет меня убить, остановит замок? — хрипло ответила она, едва ли осознавая, является все происходящее правдой или это лишь продолжение сна. Гермиона привстала с дивана, протянула руку и взяла ладонь Малфоя в свою. Он стоял рядом с ней, оставаясь неподвижным. Пальцы Драко были ледяными и неестественными, как у ожившей тени, и она провела рукой выше вдоль его запястья, забираясь под рукав куртки, чтобы ощутить тепло живой кожи. — Снейп умер, — сказал он вдруг. Пальцы Грейнджер замерли, уцепившись за его предплечье, точно также как она делала это во сне. Она подняла голову и посмотрела на Драко снизу вверх. — Его убил Орден или вы? — безразлично спросила она, зная, что Малфой все равно не скажет ей правду. Порой Гермионе казалось, что в ее жизни мертвых теперь было больше, чем живых. И они все стояли плечом к плечу и смотрели на них с Драко, ожидая дальнейших действий. Малфой ничего не ответил. Они молчали некоторое время, отдавая дань уважения бывшему профессору. Странным образом, известие о его смерти объединило Драко и Гермиону больше, чем они ожидали. Общее чувство ностальгии и тоски о прошлом было тем немногим непорочным, что их связывало. Малфой молча дотронулся двумя пальцами до ее щеки, вытирая невысохшие слезы. От его рук пахло холодом и табаком, но Гермиона все равно повернула свое лицо вслед за его ладонью и уткнулась в нее носом, как ласковая кошка. — Важно лишь, то что он стал не нужен. Ни Ордену, ни Пожирателям. Думаю, он чертовски устал за столько лет. И, в конце концов, просто ушел, — наконец ответил Драко, вглядываясь в лицо Грейнджер. Его голос дрогнул, и на секунду он смутился тому, что вдруг стал так честен. Он не хотел, чтобы Гермиона провела параллель между ним и Снейпом. Он не хотел, чтобы хоть кто-то, из знавших его, свел всю его жизнь лишь к чернильному синопсису, повторяющему чужие истории. Грейнджер вновь посмотрела на Малфоя, и в ее взгляде не было жалости, а только томная усталость в глубоких глазных впадинах. — Я боюсь, что когда я закончу свою работу, меня ждет тоже самое, — тихо призналась она. Пальцы Малфоя соскользнули с ее щеки. Он почувствовал, что в горле у него засаднило. Эти слова звучали из уст Грейнджер, страшнее, чем в его голове. Ее страх разноцветно и хаотично отражался в его страхе, как радужные бисеринки отражаются во вращающейся призме калейдоскопа. Возможно, в каком-то парадоксальном ответвлении от их основной жизненной линии его страх стал правдой настолько страшной, что предчувствие ужаса из этого побочного будущего дошли до него пульсирующей головной болью, и Драко стал бояться за судьбу Гермионы даже раньше, чем сама она впервые всерьез задумалась об этом. Малфой не знал, что сказать, чтобы вновь не произнести чего-то лживого или не сойти за безумца. Как канатоходец, которому вдруг стало нечего терять, он ощутил легкость во всем теле, словно действительно балансировал на леске в тени купольного цирка, пока конферансье внизу кричал что-то о «только сегодня» и «смертельном номере». Посмотрев с высоты, Малфой поймал ее взгляд и почувствовал, что Гермиона отчаянно разделяла с ним эту безысходную лёгкость так, словно сама научила его пренебрегать страховочной лонжой. И вдруг стало совершенно ясно, что все вокруг было уже не только его, но и ее. Поэтому он наклонился и поцеловал её. Драко коснулся ее губ, и его удивило, какими лихорадочно горячими они были по сравнению с его. Этот поцелуй горел как Каинова печать. Гермиона медленно выдохнула и обхватила Малфоя за шею. Она потянула его за собой с решительностью и силой, какая бывает у мстительных русалок, утягивающих полусиних разбухших утопленников в морскую темноту. Диван прогнулся под переменчивой тяжестью их тел, наполненных водой Черного озера, и заскрипел. Едва схватившаяся корочкой, как ломкий весенний лёд, рана на боку заныла от резкого наклона корпуса, и Драко поморщился и приподнялся на поверхность, опираясь на предплечье. Он вгляделся в лицо Гермионы, затуманенное звездной пылью, просеянной сквозь окна, чтобы найти хотя бы один повод остановиться. Но ее глаза блестели неожиданно жадно и маняще, как проклятые королевские рубины. Гермиона нетерпеливо провела рукой по его затылку, пропуская коротко остриженные волосы сквозь пальцы, и сама потянулась к нему, вновь целуя. Она закинула на Малфоя ногу, выгибаясь в пояснице и упираясь фарфоровой коленной чашечкой, наполненной битым стеклом, ему в ребра. Драко почувствовал, как махровые края раны раздвинулись и бинты под рубашкой увлажнились кровью. На Грейнджер была растянутая футболка с выпуклой надписью «Rolling Stones». Драко опустил руку между их телами и задрал край ткани так, что высунутый язык с логотипа группы по-змеиному плотоядно собрался у ее груди. Малфой провел дрожащей ладонью вверх, вдоль ребер Гермионы. Ее надтреснутая грудная клетка была плотно стянута бинтами, пропитанными бадьяном. Такими же как у него. Драко наклонился к ее груди и провел языком в том месте, где под шероховатой повязкой скрывался сосок. На языке остался горький привкус целебных зелий. Гермиона вздрогнула и дробно выдохнула (три четверти выдоха — на боль, и оставшаяся часть — на стон) не столько от ощущений, сколько от осознания, что это правда был он. И что он был совершенно другим. Непохожим ни на кого из тех, с кем она бывала раньше. Это ощущалось словно потеряться в незнакомой стране, где ненавидят чужестранцев, или ступить первооткрывателем на новую землю, заранее зная, что ее никогда не назовут в твою честь. Это было искренним замиранием восторга перед неизведанным и предвкушением искрящегося разочарования впереди. И от того, что Драко мог касаться ее так примитивно откровенно и осторожно, вены Гермионы покрывались игольчатым инеем и движение жизни в них замирало. Все ощущения сводились к концентрированному напряжению мышц внизу живота, которые наливались розово-золотой, персиковой кислотой в предвкушении влажного поцелуя. И тело распускалось, усыпанное розовыми следами укусов, так что Гермиона не была больше ни орденовцем и ни бойцом, ни товарищем и ни подчиненным, ни исследователем и ни ученым — ни одним из этих обезличенных, специально универсальных наименований. Она была чужой женщиной и на несколько минут безнадежно принадлежала чужому мужчине, о котором она не знала почти ничего и который имел все основания хотеть ее смерти гораздо сильнее, чем любви. Но почему-то теперь ее запоздало волновало совсем не это, а то достаточно ли гладкими были ее сбитые колени, не набухли ли за ночь мелкие лиловые прыщи, расчесанные на плечах, не выдавали ли ее одиночество влажные глаза с засохшей корочкой слез по углам. Она была грязной, но не так как Малфой привык считать. Она была грязной, потому что отчаянно, унизительно не хотела, чтобы он разочаровался в ней. Драко провел носом от мочки ее уха до ложбинки между ключиц, вдыхая запах пудровой кожи, и не почувствовал ничего отталкивающего, а только запах лекарственных трав, ромашки и чая. Гермиона пахла как полуденный сосновый лес и мрачный угол в кабинете зельеварения. В полутьме на ощупь Малфой нашел ее руку и мелкой россыпью поцеловал ее предплечье и запястье, опускаясь ниже. В глубине ладони ее запах становился концентрированнее, словно она раскрошила между пальцев лепестки сухой мяты. И Драко поцеловал сердцевину ее ладони, словно заранее прося у нее прощения. В этих прикосновениях было так много неуместной нежности, что они жглись на коже как яд. В жизни Гермионы, полной торопливой нервозности, накопленной за то время, что Малфой последовательно презирал ее, а она холодно ненавидела его, не было места для медленно-томного созерцания друг друга, для тянущегося соприкосновения душ как в микеланджеловских фресках. Гермиона торопила Драко решительным царапаньем ногтей по острым лопаткам, напоминая, что у них нет тысячи и одной ночи, пахнущих амброй и мускусом, а есть лишь пара пасмурных часов между туманом и росой. Вспоминая их ночь на следующий день, Малфой понял, что это было похоже на чтение в свете мерцающей свечи. Фрагменты ее лица и тела, что Драко удалось подсветить в тающем воске воспоминаний, отпечатались в его памяти ярче и сильнее чем все, что он знал о ней до этого. Он запомнил навсегда ее губы — красные, как гроздья брусники. Алую шипучую ссадину на правой скуле. Сиреневую с желтой сердцевиной гематому на плече, напоминающую растоптанный болотный ирис. Маленькие коричневые капли веснушек, словно на нее чихнуло солнце, которые расползались от крыльев ее носа по щекам, пока не исчезали совсем где-то на висках. Запомнил сочетание ненамеренной грубости его одежды и откровенной нежности ее кожи. Морскую волну растяжек на ее бедре и холодное клацанье растегнутого ремня. Острый наклон ее локтей и мягкую гибкость позвоночника навстречу ему. Бархатную родинку прямо над пупком, цвета вишнёвой косточки, и отпечатки ее влажных пальцев на его v-образных косых мышцах. Драко чувствовал вязкую влагу, прозрачную, как мед акации, оставляющую сладкие следы на его пальцах и ее лобке, и то как Гермиона отвечала на его движения встречным движением бедер. Идеально правильным, словно они были две волны колеблющиеся в противофазе, и его точки пика идеально совпадали с ее впадинами-изгибами. Малфой провел ладонью по ее спине, заставляя приподняться, и прижал к себе. Это была другая сторона ее красоты, которую он никогда не видел до этого — тающе теплая, открытая, розовая. За окном медленно, как разлитая акварель, проступал рассвет, и Драко ощущал, что его теперь переполняли чувства другого рода, нежели те, что он испытал, когда наклонился чтобы поцеловать Гермиону. Больше не было открытой пустоты, эхом отдающейся в ушах, хрустящей как стекло. Она заполнилась как нахлынувший горный поток, и сдерживаться вдруг стало также сложно, как плыть против течения. Кончив Малфой замер, ощущая под собой мягкое почти голое тело, чье трепещущее дыхание щекотало его шею, как крылья бабочки. Он отстранился, когда Гермиона упёрлась руками в его плечи, и оттолкнув выбралась из-под него, соскользнула с дивана и оказалась на полу. Она выглядела как поруганная девочка, и при взгляде на нее Малфой испытал мгновенное бессознательное отвращение к себе, словно он заставил ее быть с ним. Его мокрая растегнутая рубашка показалась Драко вдруг мерзкой, и он провел ладонью вдоль шеи, вытирая пот. Гермиона подобрала колени, ерзая голыми ягодицами по шершавым доскам, не зная куда деть гибкие руки и вытянутые ноги, горящие и пульсирующие в месте их соединения. Она чувствовала, что всякое равновесие в ней был окончательно нарушено, и что такого бы не случилось с ней, будь это просто секс с кем-угодно. — Ты в порядке? — хрипло спросил Малфой, потому что в горле горела гречишная горечь, которую хотелось отхаркнуть на пол. Он оправился и сел на край дивана. В почти полной тишине, нарушаемой лишь железным тиканьем циркуля часов, Драко защелкнул ремень, избегая смотреть Гермионе в глаза. — Я знала, что так будет, — куда-то в пол проговорила Грейнджер, неловко поправляя свою подростковую футболку, как будто та вдруг стала ей велика. Драко промолчал, но кривая волна кислого презрения прошлась по его лицу. Гермиона свела ноги вместе, остро чувствуя всю несправедливость и незавершённость жизнь. Она ощущала свое тело рассеченной надвое, липкой половиной апельсина, брошенной гнить на солнце. Должно быть, ее разочарование было слишком очевидно, и чтобы им не пришлось пережить унизительный для обоих диалог, Грейнджер резко заговорила. — Что было с тобой после Шеффилда? Кто-то догадался что это был ты? Тот, кто помог мне сбежать. Ее слова доходили до Малфоя глухо и тяжело, словно она, как в маггловском бредовом сне, пыталась дозвониться до него в трубку фонендоскопа, при этом прокручивая колесо дискового телефона. Драко протер лицо руками, пытаясь собраться с мыслями. По правилам абсурдного кошмара ему следовало сказать хоть что-то, чтобы адресат на другом конце провода, наконец, услышал сердцебиение в оборванном проводе телефонного автомата. — Следствие склоняется к тому, что Долохов был в сговоре с Орденом и помог вам проникнуть в лабораторию, — формально ответил Малфой, словно всякие чувства в нем притупились. — Поэтому ты ушла с ним. А потом Антонин испугался, что ты раскроешь его прикрытие, и захотел тебя убить. Гермиона слушала его, отстраненно склонив голову, словно шейные позвонки у нее были на пружинках, как у выпрыгивающего из коробки Джека. Не зная, что ещё предпринять, она молчала, погруженная в свои мысли. Тишина становилась пеплом, который осыпался Драко на плечи. Ему хотелось, чтобы пепел покрылся чистым январские снегом и охладил его душу, но в комнате было почти по-июньски душно. — Ты постараешься, чтобы все было так, как ты сказал? — ответила наконец Гермиона и подняла на него распахнутый взгляд. Ее глаза были масляно-сонными от слез, кошмаров и секса. Малфой провел ладонью по лицу, собирая его в горсть как старую маску и отбрасывая в сторону, но это не помогло почувствовать себя кем-то другим. Кем-то, кому было бы все равно. — Честно говоря, я устал стараться, — едко усмехнулся он. Драко скомкал в кулак ткань брюк на коленях, а затем тщательно разгладил большим пальцем мелкие сладки. Он прикладывал слишком много усилий, чтобы удержать все под контролем. — Мальсибер лично руководит расследованием. Между ним и Долоховым давно была вражда. Худшее, что Антонин мог сделать для Мальсибера — это заставить разбираться с обстоятельствами собственной смерти. Я думаю, что версию о его предательстве примут как официальную. Неожиданно Грейнджер накрыла его руку своей и сжала его ладонь так, что указательный палец перекрестился с мизинцем. Драко бледно ухмыльнулся, глядя на ее маленькую костлявую ладонь, лежащую поверх его. В ее жалости к нему было нечто иррационально отталкивающее, но в то же время приятное, от чего Малфой никак не мог отказаться. Он даже не мог понять, сочувствовала ли Гермиона ему искренне или это просто была смеющаяся наглость, которую он принимал за правду. Кем он был теперь в ее глазах: фокусником, чьи иллюзии могли разоблачить даже деревенские дети? Ему оставалось только по-настоящему выпотрошить кролика, чтобы хоть как-то впечатлить ее фокусом со шляпой. — Как вы на самом деле попали в Шеффилд? — с напускным равнодушием попытался спросить Малфой, и это прозвучало фальшиво. — Грегори Гойл, — мгновенно ответила Гермиона и после скомканной паузы спросила в ответ. — Что вы сделали с его сознанием? Малфой понял, что теперь она ждала от него правды и что она почувствовала бы, стоило ему солгать. — Я не знаю. Все что я знаю, это то, что это тонкая работа многих специалистов в области магии разума. То знание, что надо спрятать, соединяется с глубинным воспоминанием. Например, с воспоминаниями о раннем детстве, первом страхе или достижении. Дальше все новые и новые пласты информации привязываются друг к другу, образуя подобие такой башни из дощечек, где в основании… — Дженга, — меланхолично вставила Грейнджер. Малфой посмотрел на нее, сбившись с мысли. — Такая игра, где строится башня из дощечек. Называется Дженга, — объяснила она. — Да. Наверное, — кивнул он, сделав вид, что вспомнил. — В основании этой башни находится самое личное и сильное воспоминание. А дальше достаточно научиться защищать лишь его, а все остальное пойдет, как по цепочке. Грейнджер хмуро свела острые кончики бровей на переносице, обдумывая его слова. Она выглядела разбитой и подавленной, но изощренная острота ее ума и прагматичная жестокость мысли просвечивались в ней так очевидно ярко, что Малфой не мог не восхищаться этим теперь также сильно, как ее красотой. Чтобы не пялиться на ее задумчиво дымчатое лицо, как оголтелый деревенщина в Лувре, он перевел взгляд на беспорядок на кофейном столике, упорно рассматривая тот, как археологическую раскопку остатков древней, давно ушедшей цивилизации. Ее рука все ещё покоилась поверх его и это мешало. Усталость, духота, слабость, сдержанная нежность ее холодных пальцев, опаловая темнота ее глаз, смотрящих снизу — все это становилось невыносимо. И Малфой резко встал, выдергивая руку, так что ее миндалевидные ногти проехались от неожиданности по его кожи, оставляя розовые кошачьи полосы. — Мне надо идти, — резко сказал Драко, одергивая рукава рубашки. Грейнджер подскочила следом за ним. Малфой отвернулся по направлению к двери, но неожиданно упёрся щекой в ее ладонь. Она развернула его лицо, заставляя посмотреть на нее. — Каждый день, кроме вторника, после десяти, — быстро проговорила она. — Я заканчиваю работу, приходи. Гермиона глубоко вдохнула, ощущая, что кончик ее носа начал зудеть. Это был верный предвестник слез, так же как ломота в коленях всегда предсказывала ее бабушке, что сегодня будет дождь. Она успела почувствовать, как Драко неловко поцеловал ее в горячую щеку, и, задев ногой край дивана, стремительно ушел.