Сезон дождей

Драко заметил, что палитра его прежней жизни укладывалась лишь в несколько плохо сбалансированных цветов: палевый солнечный свет, пыльно-серые облака, четкий черно-белый контраст света и тени на границах предметов, пошло нарумяненный закат и, наконец, холодный, мерцающий старым поцарапанным серебром полумесяц. Его новая, ночная жизнь изменила его цветовосприятие. Гуттаперчевые ночи — темные, как эбонитовая смола — решительно вытесняли все ощущения призрачного, бледного и ненадежного дневного времени. Днем Малфой ждал ночи, а по ночам не думал о рассвете. Каждый день он с упоением проваливался в полноту полуночи, горячую, как ее руки, и запутанную, как паутинка ее влажных волос на плечах. И пока они лежали, переплетя пальцы, как переплетают красные ниточки на счастье отчаянные ловцы удачи, лунный свет мягкими овалами падал на их беззащитные тела. Округлые края теней ползли по потолку, повторя округлые изгибы ее бедер и плечей. И все вокруг казалось, таким кругло-правильным, безопасным, лишенным всякого надрыва и остроты. Пространство ночи было тугим и упругим, оно обволакивало, а затем растягивалось и сжималось в такт их движениям, расправлялось на лопатках, а затем вновь собиралось в складки морщинок между бровей. Ночь блестела от дождя и слюны на влажных губах. Жестяной желоб ливневки стонал и скрипел, под напором ветра. Холодное металлическое изголовье кровати липло к потной коже, а жёсткие простыни натирали мозоли на локтях. Драко помнил скользящие прикосновения ее мокрых губ вдоль его, быстрые и неотчетливые мазки кончика языка по кромке зубов. Между ними были даже не поцелуи, а просто сплетение вдохов, выдохов и неразборчивого бормотания. Только теперь Драко понял, что все это время настоящее наслаждение заключалось не в мягких и податливых губах, шепчущих ласковые слова. Настоящее наслаждение было в преодолении сопротивления тугого, упрямого рта, который за всю жизнь произнес в его сторону больше ругательств, чем приятных слов. И когда горячие губы Гермионы опускались вниз, и ее кудряшки, пахнущие молоком и лесом, щекотали низ его живота, а он обхватывал ее пряди на затылке так сильно, что белели костяшки и дрожали руки, и ее гортанные звуки, приносящие удовольствие, смешивались с шумом дождя за окном — в этот момент Драко становилось страшно. Страшно от того, как это хорошо. Страшно, потому что он знал, что за все придется платить, и он впервые не мог представить, хватит ли ему всех денег в фамильных подземельях, чтобы расплатиться.

***

— Уже уходишь? — голос Гермионы звучал сонно и мягко, она легко скользнула пальцами вдоль его локтя, лениво пытаясь удержать. Драко присел на край кровати и внимательно на нее посмотрел. Он отметил, что периоды необычайной остроты и даже грубости Гермиона с лихвой компенсировала теми редкими моментами нежности, которую порой могла проявлять к нему. Как сейчас. Фрейдисткие шарлатаны обязательно бы сказали, что эти перемены ее настроения удивительно точно резонировали с нервными покачивания бархатной туфли его матери и недовольным цоканьем его отца. И что таким образом, он по знакомым ощущениям как по азимуту искал возвращения в травматичное, но понятное детское состояние, где одни и те же руки дарили и ласку, и наказание. Но Драко вряд ли бы стал доверять людям, которые даже в курении видели патологическое желание приложиться губами к мужскому члену, не говоря уже о более сложных материях. — Могу остаться еще на час, — он провел ладонью по ее голой ноге, выглядывающей из-под скомканного одеяла. Гермиона сидела, облокотясь на изголовье кровати, и ему нравилось, как она выглядела. Ему нравились ее ноги. Они напоминали ему едва прикрытые белыми плиссированными юбками ноги теннисисток, лениво играющих в знойный полдень на терракотовом корте. Порой ему казалось, что фиолетовые синяки на них — это не следы ударов и падений, а тени апельсиновых деревьев, растущих в южных местах, где она никогда не была. — Твоя жена. Она разве не ждет тебя? — вопрос Грейнджер прервал его размышления о теннисной грации ее ног. Драко усмехнулся и покачал головой. — Не думаю, — ответил он. — Разве она не спрашивает у тебя, где ты бываешь? — Гермиона склонила голову, пытаясь разглядеть выражение его лица. Ей хотелось знать, врет ли ей Малфой. Но едва ли она могла это понять, даже если бы он смотрел ей прямо в глаза. — Никогда, — пожал плечами Драко и улыбнулся. Гермиона не хотела тешить его самолюбие своими расспросами, но мысль об Астории Малфой, рыдающей из-за того, что муж изменяет ей с грязнокровкой, доставляла ей удовольствие. Ей хотелось, чтобы это было правдой, не потому что она ненавидела Асторию. А потому что ей было бы приятно разрушить их идеологически верную семью. В конце концов, когда Драко Малфой стал ее любовником, Грейнджер приняла стоическое решение не корить себя за это. Гермиона знала, что если бы она ненавидела Бога, то ей стоило бы соблазнить священника. Но на Бога ей было все равно. Она ненавидела всем сердцем только Волдеморта. И поэтому каждую ночь она проводила с Драко Малфоем — его верным слугой. Она посвящала свою первую, дневную жизнь кропотливой работе над оружием, которое уничтожит Пожирателей Смерти. Но свою вторую, ночную жизнь она тратила на то, чтобы разрушить все, во что они верили, изнутри. Грейнджер знала, что их отношения не продлятся долго, и когда все закончится, она хотела только одного — чтобы Драко мучился, вспоминая ее. И этого Гермионе было бы достаточно. Ей было достаточно остаться неудобным, кроваво-красным пятном на белоснежных простынях его верности Волдеморту — свидетельством потерянного достоинства. Она верила, что ей движет только месть. Месть, которая не обязательно должна быть холодной. Которая может быть обжигающе горячей и чувствоваться как хриплые выдохи куда-то в изгиб ее шеи, пока он толкается глубже. Месть, которая теплится в ней, пока она лежит у него на плече и он пальцем выводит узоры на ее лопатках. Которая живёт где-то в глубине нее, когда она рассматривает, как движется змея на Черной метке у него на предплечье. Месть, которая…в конце концов отступает, оставляя после себя незаполненную дыру. — И вы никогда… Никогда не обсуждали это? — Грейнджер скомкала в руке жесткий угол подушки, еще теплой и пахнущей сексом. Малфой наклонился к ней ухмыляясь. Гермиона втянула живот, сделав глубокий вдох. Она знала, что это приятное щекочущее чувство, когда он приближается к ней — это никогда не были бабочки в животе. Это был копошащийся комок червей, пожирающий ее изнутри. — Мы никогда не обсуждали это, Грейнджер, — Драко дотронулся до пряди ее волос, прилипшей к виску. Он находил привлекательным то, что ее это интересовало. — Тебя это расстраивает? — Что именно? — Гермиона медленно моргнула и посмотрела ему прямо в глаза. Ночью они блестели, как влажный жемчуг, и ей хотелось увидеть, как они наполняются сомнением или страхом, но ничего подобного в них не было. — То, что я не сплю со своей женой. Тебя расстраивает то, что она не любит меня, а я не люблю ее, и в этом нет никакой драмы. Тебе бы хотелось, чтобы кто-то из нас страдал. Желательно оба. Не так ли? — Да, — честно призналась Гермиона, ни капли не смущенная тем, как откровенно и прямолинейно Малфой изложил ее мысли. — Это доставило бы мне определенное удовольствие. Драко рассмеялся. Он провел рукой у нее за спиной, заставляя ее приподняться навстречу ему. — Ты злобная и сумасшедшая, — тихо произнес он у самых ее губ и легко поцеловал в уголок рта, а затем отстранился. Грейнджер прикрыла глаза, ощущая, как горит место поцелуя. Ее сердце билось слишком часто. Она поклялась себе, что Малфой не станет кем-то особенным для нее. Они были случайностью. Они были нечаянным пересечением эллиптических орбит в математическом космосе, которое больше никогда не повторится. Они были чьим-то отпечатком ступни на прибрежном песке, который не переживет ближайшую большую волну. Гермиона даже не была уверена, что Драко был хорошим любовником для нее. Она не могла отделаться от мысли, что ложась с ним в одну постель, она ложится на хирургический стол, где ее тело будет подвергнуто тщательной вивисекции. И что изучая анатомическую карту ее внутренностей — от лиловых лёгких вдоль двенадцатиперстной кишки — Малфой видит насквозь и изучает ее душу, словно прозрачную бабочку, так что у нее не остается ничего личного, никаких тайн. Тогда как он сам остаётся для нее непроницаемым, как черный махаон. Гермионе было бы легче, если бы Малфою был нужен от нее только секс. Но случались ночи, когда Драко просто приходил, чтобы уснуть вместе. И Гермиона боялась это анализировать, потому что на самом деле не была готова знать, что им движет в такие моменты. — У тебя получалось когда-нибудь вызвать телесный Патронус? Ещё до того как ты стал Пожирателем смерти, — спросила вдруг Грейнджер, задумчиво глядя из-под ресниц на то, как он натягивает рубашку. Пальцы Драко замерли на очередной пуговице. — Нет, — нехотя ответил он. — Почему? — Потому что мне было лень тренироваться. В школе у меня были занятия поинтереснее. А потом уже было поздно. — Моим патронусом была выдра, — призналась Гермиона. — Мне интересно, кто был бы у тебя. — Выдры необычайно уродливы, — заметил Малфой. Гермиона вопросительно посмотрела на него, и ему пришлось примирительно добавить. — Совсем не похожи на тебя. Что лишний раз доказывает, что сравнивать свое животное и себя — это бред. — Мне кажется, что связь есть. Например, у Рона патронусом была собака, джек-рассел-терьер. А их используют для охоты на выдр. Это не может быть просто совпадением. Это говорит о нашей связи. Понимаешь? — Ваша духовная связь была не такой уж сильной, когда я видел вас вместе в последний раз, — саркастично заметил Драко, напоминая ей о жуткой ссоре произошедшей между ними. — Ты не понимаешь о чем говоришь, — возразила Гермиона. — Это ничего не меняет между нами. Такие ссоры случались и раньше, и единственное отличие последней в том, что к ней был причастен ты. — Что ж, тогда тебе стоит спать с Уизли, а не со мной, — хмыкнул Малфой. Обхватив ее лодыжку, спрятанную под одеялом, он наклонился и оставил невесомый поцелуй на колене Гермионы. — Рон не из тех, кто будет изменять своей жене, — Гермиона вывернула ногу из его хватки и отодвинулась, подмяв под себя подушку. — Мне повезло, что ты менее принципиальна, чем твой друг, — усмехнулся он, глядя на ее уязвленное выражение лица. — Ты сегодня болтлива, да? Если хочешь знать, то будь у меня больше свободного времени, я бы отыскал маховик времени, отправился в прошлое, на пятый курс, и тренировался до тех пор, пока у меня не получится Патронус. И я уверен, что моим Патронусом было бы животное, которое жрет мелких пронырливых выдр, разгрызая их на куски. И тогда бы ты тоже почувствовала нашу связь. Гермиона посмотрела Драко прямо в глаза. Он шутил, но его зрачки расплывались по поверхности хрусталика бензиновой лужей, под которой умирало все живое. Теперь она отдала бы многое, чтобы вскрыть его черепную коробку, как рождественский подарок, и раскопать под слоями гофрированного наполнителя его настоящие мысли. Смущенная его ответом, Грейнджер умолкла. Малфой поднял наручные часы с тумбы у изголовья кровати, куда складывал их вместе с рубашкой всякий раз, когда раздевался, прежде чем раздеть ее. Гермиона безразлично посмотрела на круглый циферблат у него на запястье, который походил на полную луну. Наверное, если бы он продал свои часы, она смогла бы жить на эти деньги целый год. Она слабо представляла себе, насколько большими средствами располагали Малфои, и это было последней вещью которая, на самом деле, интересовала ее. Для Грейнджер их неравенство стало естественным ходом вещей: солнце встаёт на западе, число Пи — бесконечно, Малфои — сказано богаты. — Расскажи мне что-нибудь, чего еще я не знаю, — попросила его Грейнджер, на самом деле, не надеясь, что он согласится. — Обо мне? — отозвался Малфой, посмотрев на нее через плечо. — Как хочешь, — с напускным равнодушием ответила Гермиона. После минутного раздумья Драко спросил: — Знаешь, что изображено на гербе дома Малфоев? — Все знают, — хмыкнула Гермиона, сморщив нос. — Вряд ли в Британии остался человек, который не видел вашего герба. — Нет, не на том, что сейчас на всех печатях, — покачал головой Малфой. — А на том, что был раньше. — У вас был другой герб? — Грейнджер нахмурилась, пытаясь припомнить, читала ли она что-то подобное. — Да. Есть семейная легенда, о том, что раньше на гербе Малфоев была изображена японская камелия. Цветок был привезен в Уилтшир по личному заказу моего прадеда. Говорили, что его жена, моя прабабушка, была немного не в себе. Она ненавидела любое проявление хаотичности: требовала, чтобы все вещи всегда лежали на строго отведенных местах. Даже сдвинутая чуть левее положенного ваза могла привести ее в бешенство. При ней появилось множество странных правил, которые соблюдаются в Малфой-меноре до сих пор. Например, подавать завтраки ровно в девять утра, а убирать без четверти десять. Или поворачивать все флюгеры на башнях особняка строго на запад, независимо от направления ветра, а все часы заводить точно, чтобы они били полдень одновременно. По ее желанию в Малфой-меноре появились строгие, квадратные гостиные и столовые, а планировка сада стала напоминать геометрически правильные фигуры. Помимо прочего, она ненавидела оранжереи. Моя прабабушка никогда не бывала в огромных оранжереях Малфой-менора. Потому что цветам нельзя приказать расти правильно, они были воплощением хаоса. И ее муж из большой любви к ней, решил найти в любой части мира — волшебного и не только — такой цветок, чья форма была бы идеально правильной. Спустя несколько лет странствий, его друг привез из Японии камелию. Считается, что бутоны камелии закручиваются по спирали согласно золотому сечению. Гармония этих цветов настолько поразила мою прабабушку, что она приказала засадить все оранжереи ими, а позже — поместила камелию на семейный герб. С тех пор в оранжереях Малфой-менора в любое время года цветут сотни камелий. Я думаю, что тебе бы понравилось, увидь ты их. — А почему камелию потом убрали с герба? — поинтересовалась Гермиона, в душе очарованная красотой этой истории. — Было много причин, — пожал плечами Драко. — Одна из них — это сумасшествие моей прабабки. После ее смерти все упоминания о ней постарались стереть. Сумасшедшим не место в родословной Малфоев, — на секунду он прервался, презрительно поджав губы, и тень огорчения упала на его лицо. — Наш нынешний герб — символ власти и страха. Цветы не ассоциируются с этим, а вот змеи вполне. — Что ж это… — Гермиона кашлянула, пытаясь скрыть неловкость. Ей не хотелось, чтобы Малфой увидел, что ее может тронуть нечто столь несерьезное. — Это очень милая история. Рассказываешь ее всем своим девушкам? Драко вопросительно поднял бровь, глядя на нее. — Нет. Только самым сумасшедшим, — фыркнул он, и все хрупкое очарование семейной легенды рассеялось, как серебристый туман. Когда Малфой затянул пряжку ремня на брюках, оказавшись полностью одет, Грейнджер стало неловко оставаться перед ним голой, и она натянула на себя одеяло. — И много их было? Самых сумасшедших и не только, — спросила Гермиона, наблюдая за тем, как Малфой зашнуровывает сапоги, сидя на краю кровати. Она потянулась к нему и провела пальцами вдоль его позвоночника, выпирающего из-под рубашки, ощущая все впадины и выступы, как слепой пианист, пытающийся на ощупь запомнить клавиши. Драко не посмотрел на нее, но его кожа под рубашкой покрылась мурашками. Он натянул шнурки так сильно, что кожа на сапогах заскрипела, и коротко ответил: — Три. — Ты лжешь мне, — Гермиона разочарованно поджала губы. — И зачем мне тебе лгать? — довольно резко Драко встал с кровати и посмотрел на нее сверху вниз. Грейнджер показалось, что ее недоверие задело его. Малфой накинул на плечи плащ, от которого пахло холодом и сыростью. Этот запах напоминал Гермионе о боли, крови и смерти, поэтому она ненавидела его военную форму. — Не знаю, чтобы показаться лучше, чем ты есть на самом деле, — она приподнялась на локте, придерживая одеяло у груди. — Мне кажется, что после всего что было, уже поздно делать это, — холодно ответил Малфой и отошел от нее. Он нашел свою палочку и закрепил ее в кобуре. — Хочешь сказать, что это правда? Драко уже стоял на пороге спальни, и она знала, что он просто уйдет от ответа. — Увидимся завтра, Гермиона, — ответил он. Когда его шаги на лестнице затихли и Грейнджер услышала как хлопнула входная дверь, она откинулась на подушки и приложила руку к груди. Если бы ее потом спросили, как прошла двадцать вторая весна ее жизни, то она вспомнила бы только долгие поцелуи и бесконечный шум дождя под крышей.

***

В тишине гостиничного номера раздался телефонный звонок. Драко поднял трубку, прислушиваясь к хрипу на другом конце провода. — Мистер Браун ожидает вас, — сквозь телефонные помехи раздался женский голос, который казался искусственно состаренным. — Номер триста двадцать четыре, вход с черной лестницы. Один стук, затем ещё два. После этого вам откроют. Голос прервался, и Малфой повесил трубку. Он вышел из номера в узкий гостиничный коридор, полы в котором были обиты красным сукном, как внутренности шкатулки. Драко не мог отделаться от липкого чувства отвращения. Несмотря на видимую чистоту, казалось, что вся мебель, и даже коридоры и лестницы, этой гостиницы напитались пылью. Он поднялся на третий этаж и постучал трижды, как велела ему женщина. Спустя двадцать секунд дверь отворилась. Луч света из коридора прорезал тьму гостиничного номера, но когда Драко вошёл, затворив за собой дверь, все вновь погрузилось в мягкий мрак. Ковролин на полу поглощал любые звуки, поэтому Малфой ступал практически бесшумно. — Мистер Браун, — позвал Драко, проходя в неосвещенную гостиную. Лампа на столике рядом с креслом зажглась, и теплый круг ажурного света разлился по отполированной столешнице. Привыкнув к полутьме комнаты, Малфой смог разглядеть силуэт Фридриха Брауна в глубоком кресле. — Драко, — поприветствовал мужчина из тени. — Проходи и садись. Надеюсь, я не сильно заставил тебя ждать. Малфой опустился в кресло напротив, и, взмахнув палочкой, заставил ещё один светильник рядом с ним загореться. В комнате стало светлее, и Драко смог разглядеть своего собеседника гораздо лучше. — Надеюсь, вы не против добавить ещё немного света? Я недавно прибыл из Лондона, и, если мы будем сидеть в темноте, боюсь, что я усну, — вежливо поинтересовался Драко. — Конечно, — кивнул мистер Браун. — Это моя старая привычка — проводить бессонные ночи в одиночестве, тишине и без света. Наверное, тебе кажется, это странным. Но что ещё делать человеку, который вот уже много лет живет один? — тихо рассмеялся мужчина. Он посмотрел на Малфоя, щурясь, как всякий человек, который долго просидел в темноте. Мистер Браун щёлкнул пальцами, и в гостиной появился домовой эльф с подносом. Не отрывая глаз от пола, эльф бесшумного поставил на столик между кресел бутылку и два стакана с огневиски. Разлив янтарный алкоголь по бокалам, эльф послушно остановился, прижимая поднос к груди и ожидая дальнейших указаний от хозяина. Мистер Браун едва заметно махнул рукой, и эльф исчез, не проронив ни слова. — Дома я никогда не использую эльфов для приготовления еды или сервировки стола, — поделился мистер Браун, взяв бокал со стола. — Этим занимается прислуга, которую я нанял специально. Еда, приготовленная эльфами, имеет мерзкий привкус. Чтобы я ни делал, я не могу избавиться от вони, которая преследует их. Они годятся только для подсобной работы подальше от людей. Ты не замечал, что от эльфов всегда есть вонь? Мистер Браун поморщился, словно затхлый запах этих существ и сейчас стоял у него в носу, и поднес стакан с огневиски к губам, чтобы заглушить его. — Не замечал, — сухо ответил Малфой, вращая свой бокал в руках, но не отпивая. — В Малфой-меноре всю еду всегда готовят эльфы, а не люди. Таковы традиции. — Не все традиции стоят того, чтобы их соблюдать, — едва заметно скривился коллекционер. — Ты, наверное, хочешь знать, чем я занимаюсь теперь в Швейцарии? — сменил тему мужчина. — Должно быть, драгоценности? — предположил Драко, отставляя нетронутый бокал в сторону. — Почти, — подтвердил Браун. — Некоторые вещи привлекли мое внимание здесь. Он потянулся во внутренний карман своего коричневого пиджака, тесно обтягивающего его плотную фигуру. Мистер Браун извлек оттуда темно-фиолетовый бархатный футляр и протянул его Малфою. Он посмотрел на мистера Брауна, и тот кивнул ему, предлагая открыть. Внутри футляра на атласной подложке лежал тонкий серебряный браслет с увесистыми черными камнями. Каждый камень был размером с крупного садового жука, отполированного до глянца. — Это обсидиан. Вулканический камень, — объяснил мистер Браун. — Украшение было сделано около двухсот лет назад. Строго говоря, это оберег. По преданиям, он защищает владельца от сглаза, проклятий, болезней и, самое интересное, от предательств. Малфой осторожно провел пальцем по выпуклым овальным камням, соединенным металлической цепочкой. От них веяло холодом и больше ничем. Драко не чувствовал, что в браслете было запечатана хоть капля магии. — У тебя ведь есть швейцарское гражданство, не так ли, Драко? — поинтересовался Фридрих, пока Малфой разглядывал браслет. — У моего отца есть дом в Швейцарии, в кантоне Ури, но он там не живёт, — ожидаемо ушел от ответа слизеринец, и коллекционер понимающе кивнул, словно предвидел это. Он неспешно процеживал виски через свои тонкие губы, смакуя терпкий ореховый вкус. Фридрих знал, что Драко попросил о встрече с ним не просто так, но молчал, наслаждаясь тем влиянием, которое оказывал на собеседника. — Украшения, драгоценности, редкие артефакты — все это ваша страсть, мистер Браун, — наконец медленно проговорил Драко, не отрывая взгляда от абсолютно темных камней, уложенных в бархатный гроб. — Но есть ведь и нечто еще? Малфой посмотрел на мужчину и захлопнул крышку футляра. Глухой щелчок разошелся в тишине гостиной, как одинокий хлопок зрителя, перепутавшего антракт с драматической паузой. — Что ты имеешь в виду, Драко? — уголок губы Брауна осторожно пополз вверх и неестественно замер, от чего мужчина стал похож на расплавленную под солнцем восковую фигуру. С нечитаемым выражением лица Драко ответил: — Я думаю, вам должны быть знакомы эти имена: Элизабет Франклин, Доротея Джонсон, Элинор Розамун и ещё много других. Все эти девушки были вывезены из Британии только за последние пару месяцев. А затем пропали без вести. Самой старшей из них было семнадцать лет. Мистер Браун некоторое время молчал, делая паузу увесистой, театральной, а затем неожиданно рассмеялся, сотрясаясь в спазмах, отчего латунные пуговицы на его жилетке натянулись, как камешки в тетиве. Его зрачки, прикрытые морщинистыми веками, между тем, двигались в желтоватом свете, как проворные рыжие тараканы. — Ты пытаешься меня в чем-то обвинить? — выдохнул коллекционер, расслабленно откинувшись в кресле. Он закинул ногу на ногу, медленно покачивая носком ботинка и толкая свою тень по полу. Драко проследил за его неспешным движением, и едва заметное раздражение засвербило у него в затылке. — Нет, у меня есть для вас предложение, — Драко потянулся, чтобы вернуть мистеру Брауну браслет, однако тот не сдвинулся с места. Вытянутая рука Малфоя неловко замерла посередине между их креслами, как не принятое приглашение, и он вынужденно вернул футляр назад к себе. — Какое? — коллекционер с интересом посмотрел на слизеринца, склонив голову. Лакированный носок его ботинка на секунду замер, прекратив раскачивать маятник нервозности Малфоя. — Вы заставили мисс Грейнджер подписать договор, — напомнил Драко, — согласно которому она будет обязана передать вам права на все свои разработки после того, как война будет окончена. — Да, и она с радостью на все согласилась, — елейно улыбнулся мистер Браун. — Так вот, я хочу, чтобы вы расторгли этот договор. Фридрих провел рукой по своей гладкой клинообразной бородке. Он задумался, и его глаза засветились нездоровым веселым блеском, словно их затянула пленка из отвара беладонны. — Почему же мисс Грейнджер сама не пришла ко мне с этой просьбой? То как Фридрих Браун, смаковал ее имя у себя во рту… В жадном рту, проглатывающем людей целиком с костями и волосами. Драко почувствовал мимолетную злобу. — Она занята. И попросила меня представлять ее интересы, — бесстрастно соврал Малфой. — Знаешь сколько людей пытались меня запугать, Драко? — скучающе протянул коллекционер. — Очень многие. Их даже было больше, чем книг в моей коллекции сочинений Селестии Визмунд. А я собирал их более двадцати лет. И ни одному из этих людей не удалось добиться того, чего они хотели. Ты не первый, кто догадался угрожать мне, чтобы избежать выполнения обязательств. Но, на моей памяти, самый молодой. И, по правде говоря, я ожидал от тебя нечто большее, чем банальный шантаж, — мужчина похлопал себя по карманам и выудил из глубины лоснящейся подкладки пиджака серебряный портсигар. Он зажал сигарету между отбеленных зубов и потянулся к палочке, но Драко опередил его и подал свою зажигалку. Мистер Браун покрутил ее в руках, с любопытством рассматривая. — Магловская, — равнодушно бросил Малфой. — Откройте ее и появится пламя. Мистер Браун подозрительно покосился на слизеринца, а затем ухмыльнувшись закурил. — Вы считаете, что коллекционировать этих девочек и драгоценности — это одно и тоже? — прямо поинтересовался Драко. Много лет Фридрих Браун, как паук-крестовик, сидел в центре своей паутины, опутывающей различных людей во многих странах, и улавливал мельчайшие вибрации отовсюду. Он переползал из страны в страну, убегал от одних опасных людей и заводил знакомства с другими, но его жирная белая спинка, помеченная крестом, всегда оставалась невредимой. Мистер Браун курил, удерживая сигарету между двух пальцев, натянутых, как дуло пистолета. От него по комнате распространялся горьковатый запах сухой травы. — Я их не коллекционирую, — ответил Фридрих. — Женщины не представляют для меня интереса уже очень давно. Я лишь помогаю им найти свое место и обрести дом. Почти все из них потеряли родителей, их страна охвачена войной. Им некуда пойти. И я… — И вы устраиваете их в бордели, — закончил за него Драко. — Это не бордели, — искренне возмутился мистер Браун, словно это было единственным, что по-настоящему его задело. — Иногда это весьма приличные дома уважаемых людей. Для умной девочки — это хороший шанс подняться выше. Малфой отчетливо представил лицо Грейнджер, услышь она эти слова. От этого стало теплее, словно пламя единственной свечи доходило до него с западных островов и проникало сквозь плотные гардины в мрачно меблированный гостиничный номер. — Так значит, ты хочешь ее себе? — заключил мистер Браун, пристально наблюдая за Малфоем. Он вращал между пальцев увесистую магловскую зажигалку, изучая ее. — Да, — медленно кивнул Драко. Выражение его лица оставалось нечитаемым. — И зачем же тебе Мнимая Смерть? На секунду Малфой нахмурился, а затем понял, что мистер Браун, конечно же, имел в виду артефакт. Этот выхоленный, безупречный мужчина, сияющий как фамильный перстень на старческой руке патриарха, не уважал ничего, кроме драгоценностей и золота, хранящихся в банковских подземельях, и не признавал никакой другой силы, кроме магии. Двойственное чувство отвращения и понимания охватывало Драко, когда он думал об этом. Как в разбитом зеркале он видел в Фридрихе Брауне себя, постаревшего и с одышкой, своего отца, деда, прадеда и далее, так что многие «пра-пра-пра» сливались в барабанный марш мертвецов, приведших его в это место. И это успокаивало. Потому что он понимал, что имеет дело с давно знакомым и понятным типом людей — с собой из будущего, предначертанного ему семьей. — Малфои никогда не находились в положении более унизительном, чем сейчас. Вам этого не понять, — несколько развязно проговорил Драко, неожиданно чувствуя себя свободнее. — Вы не знаете, каково это — не принадлежать самому себе. Я рабски выполняю все приказы Темного Лорда с шестнадцати лет. Мой отец служил ему еще задолго до этого. Если так продолжится и дальше, то все, что принадлежало Малфоям столетиями, станет лишь газетным пеплом, обмусоленным лживыми репортерами. Один человек сказал мне как-то, что настанут времена и все слова утратят первоначальный смысл: никто не будет знать, что означали «грязнокровка» или «чистокровный». И я не хочу, чтобы люди спустя десятилетия посмотрели на мою жизнь и ужаснулись тому, что я провел ее в уродливой тени психопата, как корявое дерево, которому всегда недоставало света. Малфой почувствовал, как кровь закипает в венах при мысли об этом. Он знал, что Фридрих Браун вряд ли стоил таких откровений, но все равно вложил в эти слова столько искренности, сколько мог. — У тебя есть какой-то план, Драко? — мужчина не выглядел впечатленным его бравадой. Он постучал пальцем по вишнёвой обивке кресла, выжидающе глядя на Малфоя. Драко знал, что это была проверка. Коллекционера не столько волновали его намерения, сколько решимость их исполнить. Фридрих был пресыщенным авантюристом: не из тех, кто любил прыгать с башни и аппарировать за несколько секунд до приземления, чтобы пощекотать нервы. Он испытывал настоящий азарт, тасуя чужие жизни, как замусоленные карты в колоде. И для него в этой игре Малфой был всего навсего крапленым валетом. — Я хочу убить Темного Лорда, — признался Драко. Мистер Браун замер так, словно его собственные паучьи жвала возили ему в спину, и только его маленькие бисерные зрачки были невероятно подвижными, бегая по комнате без страха, но с живым интересом. — Амбициозно, — усмехнулся Фридрих. — Думаете я сошел с ума? — Драко резко посмотрел на него, но мужчина ничего не ответил, снисходительно улыбнувшись, давай слизеринцу возможность продолжить. — Темный Лорд слаб и безумен. Его иссохшая рука власти душит не только меня, но и многих волшебников в Британии. Они поддержали бы мои мысли, если бы у них хватило смелости. — Твоя грязнокровная подружка послужила причиной того, что ты решил сменить сторону? — неожиданно перебил его мужчина и бросил насмешливый взгляд искрящегося янтарного цвета. — Я никогда не поменяю сторону, мистер Браун, — решительно произнес Малфой, отчеканивая слова. Он подался корпусом вперед, поставив руку на подлокотник, чтоб сократить между ними расстояние. — Я презираю Орден больше чем кто-либо. Если я избавлюсь от Темного Лорда, моим следующий шагом будет Сопротивление. Мистер Браун облизнул губы, торчащие из-под жёсткой щетки рыжих усов, обдумывая его слова. А затем сказал: — Хочешь знать, что будет на самом деле, если ты захочешь предать Тома Реддла? Твоих родителей убьют. Твою жену замучают до смерти. А у тебя не будет даже могилы, потому что Темный Лорд скормит твое тело змее. Ты думаешь, что способен повернуть весь мир вокруг своей оси, потому что молод. Но я знаю, чем заканчиваются такие истории. Фридрих Браун описывал подробности его смерти не без удовольствия, словно зоолог прагматично предвкушающий рассмотреть в мельчайших подробностях, как лев разорвет зебру на части. Малфой слушал его с холодным отвращением. Вряд ли эти слова могли открыть ему глаза. Он уже давно оценил все риски. — Думаете, я бы пришел к вам с необдуманным планом, который набросал в припадке обиды на Темного Лорда? Я не идиот. Я прекрасно осознаю, что Том Реддл был великим магом, сумевшим объединить священные двадцать восемь семей вокруг себя. Без него у чистокровных волшебников никогда бы не проснулась воля к победе, но теперь… Теперь он просто больной нарост, мешающий всему магическому миру идти вперёд. И я хочу убрать Тома Реддла руками Ордена Феникса. Пусть они убьют его, как давно того хотели. Для Темного Лорда это будет почти-что эвтаназия. Я вижу его каждую неделю и, поверьте, он уже давно ближе к смерти, чем к жизни. — А что потом? — мистер Браун стал серьезнее, как будто уверенные слова Драко возымели на него влияние. — Пожиратели не могут победить Орден уже несколько лет. Где гарантии, что это удастся сделать после смерти Темного Лорда? — Мы не можем победить Орден уже столько лет, потому что слушаемся помешанного на Гарри Поттере параноика. Мне плевать на Поттера. Когда я узнаю расположение главного штаба Сопротивления, я просто не оставлю там камня на камне. Это будет удар, от которого они уже не смогут оправиться. — Это безумная идея, — скептически заключил мистер Браун, складывая руки на груди по-профессорски. — То, о чем ты говоришь — это военный переворот. Если ты уберешь двух крупных игроков сразу, никто не будет знать, что делать, и остатки разных группировок будут бороться за влияние. Половина магического мира погрузится в хаос. К тому же, я не думаю, что кто-то из чистокровных волшебников поддержит тебя. — Вы поддержите меня, и этого уже достаточно. Со всем остальным я разберусь, — многозначительно посмотрел на него Драко. Мистер Браун вдруг довольно улыбнулся, как умасляный кот. — Помню, как я увидел тебя впервые в Ницце, на яхте парижского начальника аврората месье Арно, — коллекционер задумчиво откинулся на спинку кресла, глядя на Малфоя слегка сверху. — Он отдыхал там вместе со своей истеричной больной женой и детьми. Тогда, глядя на тебя впервые, я подумал, что ты его вышколенный стюард, которого он нанял работать на яхту. Но потом я узнал, что, на самом деле, ты сын самого Люциуса Малфоя, которого он отправил во Францию подальше от войны. И я понял, что ты из тех, кто не упускает возможностей. Через месяц Арно сделал тебя своей правой рукой, и вот спустя несколько лет, ты сидишь здесь и рассуждаешь о будущем своей страны также ловко, как когда-то обсуждал сигары и квиддич. — Это означает, что вы согласны? — осторожно уточнил Драко, боясь спугнуть слабое ликование внутри. — Да. Я уверен, что, скорее всего, ты умрешь раньше, чем успеешь осуществить задуманное, но…почему бы не попробовать? — беспечно пожал плечами мистер Браун. — В конце концов, мне будет интересно понаблюдать за этим. Если Британия окажется раздираемой на части между остатками приверженцев Ордена Феникса, Пожирателями Смерти и Международной конфедерацией магов, то я больше приобрету из этого хаоса, чем из того вымученого равновесия, что поддерживается сейчас. — Однако, кажется, эта вещь действительно защищает от предательств, мистер Браун, — отметил Малфой, наконец возвращая футляр с браслетом из обсидиана коллекционеру. Он встал, намереваясь уйти, но остановился и произнес: — Забавно, что вы упомянули господина Арно, с которым я до сих пор сохранил дружеские отношения. Ведь именно ему я написал письмо сегодня утром с подробным докладом о вашей незаконной деятельности. Он давно собирал на вас информацию для того, чтобы привлечь к ответственности, так как вы изрядно надоели ему своими делами на черном рынке. Мое письмо должно быть доставлено ему совой ровно через два часа. Но, видимо, теперь придется все отменить. Мистер Браун посмотрел на Малфоя, и его глаза вспыхнули опасным медным отблеском. Он выдвинул челюсть вперёд, словно вместе со словами хотел сплюнуть горький табак, и сказал: — Я никогда не ставлю на то, в чем не уверен, Драко.

***

Осколок стекла хрустнул под ботинком Малфоя, когда он вошел в лабораторию. Было удивительно тихо, и этот звук точно срезонировал с хрустом его суставов на пальцах. Гермиона сидела за столом и что-то напряженно писала. Узнав Драко по шагам, она продолжила писать, второй рукой прокручивая колесико микроскопа, поперенеменно прикладывая взгляд то к бумаге, то к окуляру, словно такая асинхронность действий не стоила больших усилий. — Мне вновь будет нужна твоя помощь, — не оборачиваясь сказала Грейнджер. Подойдя к столу, Драко заглянул ей через плечо. Ее волосы топорщились пушистым облаком вокруг, как бывает, если их вымыть и стремительно высушить потоком магии. Стоило Малфою приблизиться, и они потянулись к его одежде как малиновый репей. — Не знаю, сколько это займет времени, но чем раньше мы начнем, тем быстрее закончим, — продолжила Гермиона, принимая его молчание за согласие. Она вздрогнула, когда неожиданно Драко собрал одной рукой ее волосы в хвост, и пропустил пальцы между прядями на затылке. — Не устала? — вкрадчиво поинтересовался он. Грейнджер перестала писать и отложила перо. — Немного, — призналась она, бросив на него взгляд через плечо. Она почувствовала, как напряжение, скопившееся в шейных позвонках, растворяется тёплыми волнами мурашек, когда Малфой надавил пальцем на какую-то точку у нее на затылке. — Почему твои ушибы до сих пор не прошли? — этот вопрос интересовал Драко всякий раз, когда он видел ее гематомы двухнедельной свежести, оставшиеся после побега из лаборатории, но почему-то он решился спросить об этом только сейчас. — В Ордене закончилась настойка растопырника? — Нет, — выдохнула Грейнджер, забывшись под действием его рук. — Не закончилась. Просто Грюм запретил мне принимать любые зелья. Он сказал Парвати, что она может вылечить только раны, опасные для жизни. А все остальные должно зажить сами. Чтобы я научилась ценить свою жизнь. — Разве тебя не должны были наоборот поощрить за успешную операцию? — усомнился Драко, и давление его пальцев усилилось. — Я действовала, не поставив в известность руководство. Поэтому я понесла наказание, — объяснила Гермиона, даже не задумываясь о том, что может быть как-то иначе. — Ты считаешь это справедливым? — в голосе Малфоя прорезалось ожесточение, и Грейнджер прикусила губу, когда поняла, что, наверное, сказала лишнее. Ей не следовало посвящать Малфоя в тонкости их взаимоотношений внутри Ордена. Вряд ли бы он понял, почему Грюм был порой так жесток и почему она все равно продолжала считать его лучшим руководителем. — Это довольно сложно объяснить, Драко, — Гермиона отстранилась и, встав из-за стола, посмотрела прямо на него. Во взгляде Малфоя читалось укоренившееся презрение ко всему Ордену, адвокатом которого Грейнджер оказалась поневоле. Это заставило ее пожалеть о том, что она вообще настолько расслабилась в присутствии Малфоя. — Я никуда не спешу, если ты все же попробуешь объяснить, — протянул Драко и сложил руки на груди, оценивающе глядя на нее. Его взгляд скользнул по синяку у нее на шее, достигшего размеров круглого инжира с болотно-желтыми разводами по краям. Гермиона почувствовала необходимость оправдаться, хоть и сама не понимала за что. — Знаешь, Джинни сказала, что мои синяки по форме похожи на космическую туманность, — неуклюже перевела тему она, нервно соскребая бумаги со стола. Она запоздала подумала о том, что ей бы следовало тщательнее скрывать некоторые свои записи от Малфоя, если ей хотелось сохранить хоть какую-то секретность. — К тому же Парвати говорит, что сейчас растущая луна, а значит, что через пару дней… — Грейнджер, — оборвал ее Малфой, и она мгновенно ощутила какую-то бессильную нерешительность перед его спокойствием. — Ты же скажешь, если тебе будет что-нибудь нужно? Гермиона почувствовала себя смущенной. Орден был ее семьей, ее домом, местом, которое ее воспитало. Ей было неприятно, что Малфой мог сделать неправильные выводы о том, как к ней там относятся на самом деле. К ее счастью, он не стал продолжать эту тему. — Конечно, — заверила она его и живо захлопнула ящик стола, куда убрала свои записи. Гермиона заправила волосы за уши и, пригладив края флисовой рубашки, посмотрела на Малфоя, словно ждала, что он найдет в ней какой-нибудь новый изъян. Раньше ей было до смешного все равно на него, но теперь все изменилось. Грейнджер даже не успела заметить, когда это произошло, словно в один момент она пропустила нужный поворот на пустынной автомобильной магистрали и оказалась в туманном месте из городской легенды, полном странных правил и неясных последствий. — На самом деле, у меня есть к тебе дело, — Драко достал из внутреннего кармана плаща письмо и положил его на стол. — Что это? — нехорошее предчувствие кольнуло в груди, когда Гермиона взялась за край конверта и надорвала его. Полукружия ее бровей подскочили вверх, когда она прочла содержимое. — Мистер Браун прощает тебе все обязательства перед ним и расторгает договор. Тебе нужно лишь подтвердить свое согласие. — Но почему? — Грейнджер обескураженно смотрела то на Малфоя, то на письмо. Если она хоть что-то понимала в этом мире, так это то, что такие люди, как мистер Браун никогда и никому не прощают ничего просто так. — Мне удалось его убедить, что так будет лучше, — уклончиво ответил Малфой. — Тебе надо просто поставить свою подпись, чтобы договор перестал действовать. Это формальность. Он подобрал перо со стола и протянул ей, настойчиво указывая кончиком на пустующее место для подписи. Гермиона растерянно забрала у него перо и, вновь усевшись за стол, обмакнула его в чернильницу. Она еще раз внимательно прочла письмо, ощущая смутное волнение из-за неожиданности всего произошедшего. Малфой присел на край стол рядом, внимательно наблюдая за ней. — Как тебе удалось уговорить его пойти на это? — Гермиона вдруг отложила перо в сторону с твердой уверенностью ни на что не соглашаться, пока Малфой не даст ей объяснений. Драко недовольно поджал губы и, набравшись терпением, объяснил: — Не все дела, которыми занимается мистер Браун, нравятся правительству. Я пообещал ему помощь, а взамен он благородно предложил простить тебе всякие долги. Подумай, что будет, если вся твоя работа попадет в руки к мистеру Брауну, — Драко прибегнул к вескому аргументу, который, по его мнению, должен был побудить Грейнджер как можно скорее избавиться от всех обязательств перед коллекционером. — Значит ты согласился закрыть глаза на преступную деятельность этого человека, чтобы он разорвал наш договор? — сурово подытожила Грейнджер его витиеватые мысли. — И более того, раньше тебе было совершенно все равно на то, что я буду делать после войны, но теперь в тебе проснулась совесть? — Ты могла бы быть чуть более благодарной. Но в остальном ты права, — ответил Малфой, раздражённо вздернув уголок губы. В его ребяческих ожиданиях, Грейнджер была невероятно счастлива. Но в реальности она просто была…собой. — Какие преступления мистера Брауна, ты покрываешь? — не отступала Гермиона. В ней было столько же намерения узнать правду, сколько у Драко — нежелания ей что-либо рассказывать. Они были как сообщающиеся сосуды, перекачивающие вместо воды густое недоверие. — Тебя это не касается, — отрезал Драко, довольно прямо давая понять, что не намерен оправдываться. — Торговля оружием? — настаивала на своем Грейнджер. — Нет. — Незаконный оборот запрещенных веществ? — Нет. Я не буду играть в эту глупую игру. — Тогда я не буду ничего подписывать, — демонстративно отбросила перо Гермиона, показывая, что ему следовало считаться с ней. — Грейнджер, — угрожающе протянул Драко. — Нет, я не собираюсь служить разменной монетой в ваших мерзких договорных делах, — пресекла она любые попытки склонить ее к тому, чего она не хочет. — Я не понимаю, чего ты боишься, Гермиона, — Малфой резко наклонился к ней, и ей пришлось вжаться позвоночником в спинку стула. — Ты боишься запачкаться? Разве ты уже не совершила столько ужасных поступков, что преступления мистера Брауна и твоя косвенная причастность к ним едва ли должны волновать тебя так сильно? Если ты пытаешься выглядеть в моих глазах лучше, чем ты есть на самом деле, то не стоит. Просто возьми и оставь свою чертову подпись. Малфой посмотрел на нее в упор, и в этом взгляде было столько пренебрежения, что Гермиона вспомнила, каким ужасным человеком Драко мог быть в самом центре своей личности, сколько в него было заложено уродливых, неправильных мыслей с самого его рождения, которые теперь уже были неискоренимы в нем. Иногда Гермиона наивно размышляла о том, что у Драко, на самом деле, добрая душа. Что в иные моменты его чуткое сердце может просвечивать сквозь напускную холодность, как голубоватый диафильм с оттенком грусти. Но в такие моменты как сейчас, она боялась, что на самом деле он просто плохой человек. Примитивно и совершенно не очаровательно плохой. — Это нечестно. Ты хочешь, чтобы я сделала так, как удобно тебе, и не даёшь мне никаких ответов. Я не идеальна, я совершаю ужасные вещи и раскаиваюсь в этом, — уверенно произнесла Гермиона, игнорируя грубую форму, в которую Малфой намеренно облекал свои слова, чтобы сделать ей больнее. — Но все, что я делаю, я делаю ради Сопротивления. Интересы Ордена всегда стоят для меня выше, чем мое моральное спокойствие. И каждый мой ужасный поступок окупается в итоге тем вкладом, что я вношу в нашу победу. Она взмахнула руками от бессильной ярости и уронила кисти на колени. Кончики ее пальцев зудели от мучительной нахлынувшей злобы, которая плавилась внутри как вольфрам. Грейнджер раздражало, что Малфой возомнил себя специалистом в области ее ментальных проблем, потому что на самом деле он был маньяком-садистом в белом халате, ковыряющим одну и ту же рану, несмотря на все протесты пациента. — Спать со мной — это тоже вклад в победу Ордена? — ядовито поинтересовался Малфой, зная, что ей нечего будет на это ответить. — Вот только не надо! — Гермиона подскочила со стула так, что тот опасно накренился и едва не упал, и ее голос задрожал от обиды. — Не надо сравнивать это… Она яростно ткнула в Драко пальцем, но он тут же перехватил ее руку. Гермиона попыталась ее выдернуть, но он не отпустил, удерживая ее ладонь. — Ты спишь со мной, Грейнджер, зная, что я убил твоего друга, — сухим ровным тоном произнес Малфой, прокручивая каждое слово как штопор в податливую пробковую доску: все глубже и глубже. — Ты знаешь и закрываешь на это глаза. Просто потому что тебе так хочется. Он небрежно отбросил ее кисть от себя, и Грейнджер на секунду потеряла дар речи. Она почувствовала, что где-то в животе у нее разорвалась опухоль размером с теннисный мячик, наполненная болью. Мгновенная и такая знакомая реакция. Ей захотелось, чтобы Драко немедленно ушел. Ее взгляд упал на распечатанное письмо, с которого все началось. Грейнджер сжала растрепанное перо между пальцев, и оставила черный росчерк подписи, дрожащий как кардиограмма. Она опомнилась, только когда слеза сорвалась с кончика носа и упала на бумагу, оставляя развод, похожий на снежинку. Тогда Гермиона вытерла слезы тыльной стороной ладони и отошла от стола, не глядя в сторону Малфоя. Она рывком открыла старый кран, ржавый водопроводный сифон загудел, отхаркивая воду. Грейнджер жадно выпила несколько глотков. Сырая вода пахла серой и тухлыми яйцами, так что после нее хотелось отплевываться. — Успокоилась? — спросил Драко, и Гермионе захотелось дать ему пощечину за одну лишь эту пренебрежительную интонацию, с которой он к ней обратился. Она сжала стакан в руках так, что он едва не треснул. — Да, — тихо ответила она. Малфой подобрал бумаги со стола и убрал их во внутренний карман пиджака. Грейнджер надеялась, что теперь он просто уйдет, но Драко почему-то остался стоять и смотреть на нее. Возможно, он хотел сказать что-то ещё, но Гермиона опередила его: — Я пыталась все исправить. Точнее я делала вид, что пыталась разорвать круг ненависти, как ты сказал однажды. Но нет никакого смысла врать теперь. По правде говоря, все это время я думала только об одном — о том, что тебе должно быть также плохо, как мне. Она не могла смотреть Драко в глаза, поэтому уткнулась взглядом в тускло-серую стену за его спиной. — Я хочу сказать, что… Что я правда очень-очень плохой человек. Я виновата не только, потому что забыла о Симусе. Но и потому что я причастна к тому, что случилось с тобой на благотворительном вечере во Франции. И я бы никогда не рассказала тебе об этом, если бы не мое желание сделать тебе как можно больнее прямо сейчас. — О чем ты, Грейнджер? — нахмурился Малфой. Его привычная уверенность сменилась неясной тревогой, пахнущей озоном и до слез желтыми нарциссами. — Я говорю о том, что… — Гермиона потерла влажный кончик носа, ее мысли замкнулись сами на себе как уроборос: она не понимала, где начинается одна мысль и заканчивается другая. — Нам написали из Парижа больше года назад. Она была координатором и представлялась как Эллисон Краус, но я думаю, что это не настоящее имя. Она просила о помощи и говорила, что ненавидит Пожирателей смерти, а большего нам и не надо было. Я рассказала все, что знала. Я заметила, давно заметила, что некоторые металлы менее восприимчива к темным проклятьям. Если сделать из них оболочку для бомбы, то можно удерживать магию внутри нее долгое время. Во время взрыва металл разрушается, и создаётся избыточное давление в ударном фронте волны, которое многократно усиливает темную магию. Я предполагаю, что нечто подобное случилось на благотворительном вечере, где ты был. Хотя, возможно, кому-то удалось модифицировать мои идеи. Драко молчал, как молчит королевский лес Дин в лиловых сумерках — пугающе тихо. Когда Грейнджер набралась смелости посмотреть на него, его лицо ничего не выражало и было неподвижным, словно застывшее олово. — Это не имеет никакого смысла, Грейнджер, — его губы двигались завораживающе плавно, когда он заговорил. — Это никакая не месть, а просто стечение обстоятельств. Ты не знала, что я там буду. Драко был прав, на самом деле, она действовала наугад, стреляла по мишеням с закрытыми глазами — десять промахов, одно попадание. Но это был единственный шанс хоть как-то его задеть, поэтому Гермиона соврала: — Почему ты думаешь, что я не знала? Она испугалась, что вот сейчас он разоблачит ее блеф, поймает за руку как лживую гадалку на спиритическом сеансе. Но Драко смотрел задумчиво и немного растерянно, как будто спустя много лет разлуки случайно встретился взглядом с кем-то очень похожим на нее (незнакомка в толпе несла в руках букет вереска, это не может быть просто совпадением). И Гермиона догадалась, что он поверил. Поверил, что она хотела его убить. Почему он перестал считать Грейнджер угрозой для себя? Потому что знал, что она любит вырисовывать спирали на полях тетрадей, пока думает. Потому что она всегда снимает один ботинок, наступив на пятку носком другого, ненавидит шерстяные одеяла, необработанную древесину и тыквенные семечки. Потому что она чихает от сырости, любит можжевеловую зубную пасту, выглядит старше, когда собирает волосы, и совсем молодой, пока спит. Потому что эти мелочи, как десятки рун вышитых на ее куртке, как тысячи крошечных амулетов из Ла-Паса, защищали Драко, делали ее понятной, безопасной, своей. И теперь, когда его неуязвимость стала казаться Малфою аксиомой, высеченной на белых скалах восточного побережья, было унизительно осознавать, что его жизнь могла лежать в ладонях Гермионы, изрезанных канцелярским ножом и покрытых следами от ожогов. В ладонях, к которым он осторожно прикасался губам, чтобы не задеть зажившие раны, которые перестали болеть за несколько лет до того, как Драко встретил Грейнджер вновь. Ещё хуже было то, что он не владел ситуацией. Что Гермиона все знала и молчала, а он даже ни о чем не догадывался. Малфой представил как долго и сардонически смеялся бы над ним его отец, узнай он, что его сын оказался так очарован грязнокровкой, что даже не обратил внимание на странное поведение Грейнджер в ту ночь, когда она впервые увидела его шрамы, что считал ее нежность к нему проявлением сочувствия или симпатии, а не извращённого чувства вины, похороненного под слоями молчания. Внешне Драко оставался совершенно целым, но он внутри него что-то громко хрустело, как карамельные леденцы, которые он всегда разгрызал, не имея привычки терпеть. Он и не думал, что ее слова, слова Грейнджер, которая была против него не более опасна, чем золотистая стрекоза против паука-птицееда, могут задеть его так сильно, что он будет стоять перед ней смирно и потеряно, пока его сердце и легкие будут крошиться, как свежеиспеченные хрустящие круассаны в Меноре, штукатуркой осыпаясь на печень и почки. И это будет не столько больно, сколько пугающе. Гермиона взглянула на Малфоя, и по смутному выражению его лица, по прямому античному очерку его бровей, по фиалковому блеску печали в его глазах она поняла. Совершенно необъяснимо почему, но она поняла, что он простит ее. Что он простит ей все, что бы она ни сделала.