No one ever

Они не так часто собираются вместе, чтобы можно было пренебречь этой встречей, наврав с три короба, что дел по горло и совсем нет времени, поэтому приходится притворяться, будто бы он рад увидеться наконец, рад двигать фишки по полю, раз за разом отправляться в тюрьму и выторговывать у Эйгона дома на Пикадилли. Рад тянуть потеплевший джин и скупую улыбку. Рад смеяться над шутками Люка и прятать глаза в многократно пересчитанных фальшивых деньгах. Эймонд выбрал бы висеть на дыбе, лишь бы не присутствовать здесь. Он был так близок к покупке улицы, но оказался на сверхналоге, и Эйгон его опередил. Снова. — Ты редко приходишь, — Люк бросает кубики, считает точки, совершает двенадцать шагов по клеткам своим дурацким утюгом и тормозит на вокзале Кингс Кросс. Прежде чем отслюнявить Эймонду полтинник, он осторожно спрашивает: — Мы тебя чем-то обидели? Люк немного пьян и потому откровенен. Румянец красит его скулы малиновыми пятнами, взгляд сверлит во лбу Эймонда дыру. Эймонд качает головой, изображая удивление. — Нет, конечно, — он даже ухитряется выдавить из себя смешок — что же ты говоришь такое, Люк, да как ты мог подумать! — но спешно отдёргивает руку, когда его тёплых пальцев невзначай касаются чужие холодные. Он комкано благодарит за плату — Люк еле наскрёб этот несчастный полтинник — и продолжает врать: — Просто я занят. Сами понимаете, работа, дом, работа. Эймонд не занят, у него все вечера свободны, и он ничего не имеет против людей и общения в принципе, но, чёрт возьми, не с Эйгоном и Люком. Эйгон и Люк — это особый случай. — Говоришь так, будто у тебя трое детей и ферма. Эйгон ухмыляется, смотрит исподлобья — идиотская манера, знакомая Эймонду с детства. Когда брат так смотрит, по позвоночнику пробегает дрожь и кажется, будто он видит всё. Будто он давно разоблачил Эймонда, а теперь только и ждёт, когда тот оступится. Как глупо. Если бы он действительно видел, то не зазывал бы в гости бесконечным нытьём. Семейный вечер настольных игр и дерьмового джина, братишка. Посидим, поболтаем — только мы втроём. Приходи, не ломайся. Эйгон — его брат, несмотря ни на что. Поэтому Эймонд и сидит здесь, и таскает башмак по полю, и веселится лживо, и скромно возражает: — У меня есть Алис. Не ферма и не дети, но всё же у него есть Алис. Наверное, если бы не Алис, он бы спился или типа того, хотя вряд ли, конечно: Эймонд не настолько погряз и не настолько слабак. Она заземляет его всего-навсего, мельтешит на фоне, готовит ужины, выбирает фильмы на вечер, расставляет по квартире вазы с сухоцветами, ложится с ним в постель, напоминает заплатить по счетам. Милая-милая Алис. Эймонд не любит её ни капли. — Сколько вы уже вместе? — Люк лезет за чипсами, шуршит пакетом, предполагает: — Года полтора? С самой вашей чёртовой свадьбы. Эймонд следит за тем, как чипсы кочуют в Люка, как одна откалывается, летит вниз и теряется в складках синей футболки. Эйгон выуживает её и кладёт Люку в рот, мазнув пальцем по нижней губе. Они рассеянно улыбаются друг другу, а Эймонд отводит взгляд. — Два почти. Эйгон, встряхивая кубики в сложенных ладонях, спрашивает: — Ты собираешься жениться на ней? Эймонд снова лжёт: — Я не думал об этом. Он думал — полгода назад или чуть раньше, — но решил, что не хочет. Не сейчас, по крайней мере: быть может, позже, когда что-нибудь поменяется в нём. Или же никогда. Это нечестно — поступать так, и Алис подобного не заслуживает: она, как и все, достойна большой и чистой, только вот Эймонд большую и чистую ей дать не способен. Если только большую и чистую боль. Справедливости ради, он не держит её, не говорит, что любит, не обещает семью — она сама чего-то ждёт и остаётся рядом, надеясь однажды дождаться. Эймонд тоже надеется, но сам не знает на что. Эйгон выбрасывает три и два, его напёрсток переезжает на клетку старта, и он тащит себе две сотни из банка. Люк цокает, недовольный пополнением во вражеской казне. Он шипит: — Когда ты там уже сядешь в тюрьму? Эйгон, смеясь, притягивает Люка за ворот футболки и кокетливо мурлычет в самые губы: — За похищение вашего сердечка, молодой человек? — он коротко и звонко целует его, как целовал тысячу раз — шут гороховый, а не старший брат, — но Эймонда всё равно мутит, и дело тут не в джине. Люк вспыхивает и говорит, что Эйгон дурак, а рано или поздно все дураки оказываются в тюрьме. Следующим ходит Эймонд, и он выбрасывает семь или восемь, а на самом деле девять — так утверждает Люк, сраный математик, у Эймонда же просто отказываются работать мозги и двоится в глазах. Вот бы дело было действительно в джине. Он встаёт на клетку с дорогущими домами Эйгона, отдаёт ему все деньги и наконец проигрывает. Утюг Люка приземляется на железной дороге, принадлежащей опять же проклятому Эйгону, и Люк тоже проигрывает: ему совершенно нечем платить. Вздёрнув бровь, Эйгон томно предлагает договориться и соглашается в случае чего взять натурой, за что Люк швыряет в него подушку, и Эймонд, не выдержав, сбегает в ванную. Он не извиняется, не оправдывается, а просто бежит. В гостевом туалете первого этажа идёт ремонт после небольшой аварии с трубами, и Эймонд несётся на второй, в конец коридора, словно за ним гонятся адские псы. Заперевшись в ванной, он выкручивает кран с холодной водой и плещет ею в лицо, пока оно не начинает болеть. Из зеркала на него смотрит мокрый припадочный ублюдок, не способный себя контролировать. — Ты совсем ёбнулся, Эймонд, — говорит он отражению, и отражение отвечает ему тем же. Эймонд закрывает воду, приглаживает растрепавшиеся пряди, перевязывает заново низкий хвост, опускается обессиленно на крышку унитаза и сидит неподвижно, тупо уставившись в стену, оттягивая момент возвращения к сладкой, бесконечно лижущейся парочке. Он любит их по отдельности, но ненавидит вместе, и эти неполные три часа его уже чертовски вымотали. Что ж, пора и честь знать. Эймонд сползает с крышки, цепляет взглядом ублюдка в зеркале — ублюдок смотрит так, будто он здесь невинная жертва — и, стиснув зубы, выходит в коридор. — Ты долго, — Люк едва не бросается ему под ноги. — Всё в порядке? Сердце падает в желудок, и в первое мгновение Эймонд теряется, но быстро приходит в себя и отступает на шаг, уперевшись лопатками в дверь. — Да, всё путём. Он бы сам не поверил своему жалкому тону. Люк щурится пытливо и стоит, пряча руки в широкие карманы джинсов. Эймонд в мыслях умоляет его уйти, но тот решает докопаться до истины: — Раньше мы часто зависали втроём, и было круто, так что изменилось? — он таращит свои невозможные карие глаза, и Эймонд, загнанный в угол, задыхается от чувства вины. Люк припечатывает: — Ты избегаешь нас, — и по-детски обиженно сводит брови, а после добавляет тихо: — Эйгон скучает. Дерьмо. У Эймонда пульс бьёт прямо в виски. Он не видит ничего, кроме завитка волос, подрагивающего над алеющей скулой. Какой же он близкий. Слишком, мать его, близкий. Эймонду чудится запах ёлочного шампуня и креветочных чипсов. Он замечает крошку, прилипшую к уголку осуждающе сжатых губ, и неосознанно облизывает свои. — А ты? Глупый вопрос застаёт его врасплох так же, как и Люка. Люк моргает, тушуется, неловко перекатывается с пятки на носок — румянец на щеках горит ярче, но, возможно, Эймонд всё это только выдумал. — Я тоже скучаю, конечно, но Эйгон твой брат и... — и что-то мелькает в нём, какая-то страшная догадка, от которой грубеют мягкие черты, и Эймонд вдруг понимает, что испытывает не страх, а предвкушение — если Люк узнает, хотя бы груз тайны упадёт с его плеч. — Дело же не во мне, правда? Я же для тебя не какой-нибудь раздражающий муж старшего брата? Муж старшего брата. Да, проблема именно в этом, только суть её совершенно иная. Эймонд горько усмехается: груз тайны остаётся при нём. — Дело в моей работе, Люк. Говорю же, всё хорошо. У меня просто нет времени, — он отваживается на дружеское похлопывание по плечу — вот, смотри, мы друзья, Люк, друзья! — притворяясь, что ничего ему не стоит касаться его, что ладонь не горит и не хочется совершить что-нибудь непоправимое. — Не накручивай себя, ладно? Люк смотрит долго, будто бы в самое сердце, и непоправимое из бредовой идеи начинает раздуваться до намерения прыгнуть с головой в омут, а там будь что будет, но Люк вздыхает устало, бормочет: — Ладно. И машет рукой — чёрт с тобой, Эймонд, — а затем уходит. Эймонд плетётся за ним, след в след, как по сугробу. Кудрявая макушка скачет перед носом, пока они спускаются по ступеням, и мысль нырнуть пальцами в пружинящие пряди снуёт в мозгу до тех пор, пока в поле зрения не появляется Эйгон. — В цитаделях и в монополии я вас вздрючил, но, возможно, в колонизаторах вы наконец отыграетесь, — он сидит посреди гостиной, разложив на ковре новую игру, сортирует карточки, улыбается — Эйгон светится сегодня весь вечер: был бы у него хвост, он бы его вывихнул. — Хотя это маловероятно. Эймонду тошно от улыбок Эйгона и от самого себя: брат всегда его любил и любит, а он оказался мразью, но, даже будучи мразью, тоже всё ещё любит брата. И сильно скучает — по тому, какими они были неразлучными, открытыми и лёгкими в не таком уж далёком прошлом. По той жизни, когда между ними не было секретов и третьего человека, которого им обоим не посчастливилось полюбить. Хотя не посчастливилось именно Эймонду — Эйгон же вполне себе счастлив: он того человека перед толпой друзей-коллег-родственников и государством назвал своим мужем, он просыпается утром и видит его лицо, он целует его после работы, он покупает ему чипсы с креветками, он выковыривает для него грибы из пиццы, он смотрит с ним фильмы с Майклом Дугласом, он тащит его после тех фильмов в постель, и снимает с него одежду, и обожает каждую родинку на его теле, и ловит губами каждый его стон. Точно так же, как делал бы Эймонд, если бы бог не решил над ним посмеяться, ведь это же страшно весело — когда кто-то корчится в агонии безответных чувств. Эймонд смеётся вместе с ним, а потом сбрасывает входящий от брата, чтобы насочинять в сообщениях неотложные несуществующие дела. Прости, на следующей неделе не выйдет встретиться, и на следующей после неё — тоже, и вообще никогда, наверное. Почему? Потому что я люблю твоего мужа, Эйгон. Я так люблю твоего мужа, что иногда — несерьёзно, конечно же, — думаю о том, как было бы здорово, если бы ты попал под автобус. Прощай, Эйгон, и будь осторожен на переходах, но не беспокойся: в случае чего я обязательно позабочусь о Люке. Безвинному Эйгону, кроме живучести, даже ничего нельзя предъявить: он никого не увёл, не обманул, не соблазнил — он всего лишь в один прекрасный день, ставший поворотным, познакомил родного брата со своим новым парнем "Люцерисом, но все зовут его Люком", в которого "я, вроде как, влюбился, Эймонд, представляешь?". Тогда Эймонд не представлял, а теперь не представляет, каково это — не любить Люцериса. При знакомстве тот показался симпатичным, через неделю — милым, через месяц — забавным, через два месяца — чутким, через полгода Эймонд уже был безнадёжно очарован им, но надеялся, что это пройдёт — или его чувства к Люку, или то, что происходило между Люком и Эйгоном. Не случилось ни того, ни другого. Новость о том, что Эйгон купил кольцо, Эймонд принял так же легко, как если бы ему сказали, что у него рак: жить будете, мистер Таргариен, но несчастливо и недолго. Хвала небесам, Эйгон не лично его огорошил: он скинул фотку в чат, сопроводив её десятком одинаковых улыбающихся смайликов и чередой сообщений: норм? как думаешь сегодня предложу ему волнуюсь пздц если откажет приеду к тебе плакать хдхдхд Эймонд сам почти плакал, разглядывая россыпь сверкающих, как слёзы, камней на кольце из белого золота — идеальном, блять, кольце: он выбрал бы такое же, если бы решил позвать Люка замуж, и так же волновался бы в страхе перед отказом. Люк Эйгону не отказал, и Эйгон не приехал плакать. Вместо этого он прислал два десятка улыбающихся смайликов и "твой братишка выходит замуж" капсом с забором восклицательных знаков. Эймонд искренне хотел бы порадоваться за него, но не смог, зато смог порадоваться, что Эйгон не увидел лица брата в момент своего счастья. На их свадьбе Эймонд был шафером, произносил речь, желал им провести вечность вместе, танцевал, смеялся и пил так, как не пил никогда в жизни. Утром он проснулся с безымянной коллегой Эйгона — ею и оказалась Алис. Люк в голубом костюме, идущий навстречу к жениху, снится Эймонду до сих пор, пока ничего не подозревающая Алис спит рядом. Правда, в его снах он сам — жених, и ему Люк приносит клятву, и на его палец надевает обручальное кольцо. Он уверен, что стал бы для Люка лучшим другом, лучшим любовником, лучшим мужем, чем тот, который у него есть, и за три года, потраченных на завтраки с нелюбимой женщиной в мечтах о любимом мужчине, Эймонд сочинил тысячи тысяч всевозможных "бы", построив в голове отношения, которых никогда у него не будет. И потому это легче — держать дистанцию. Легче, безопаснее и правильнее. И потому он не станет искушать судьбу. — Я домой, — Эймонд старается не смотреть на Эйгона, но всё равно успевает заметить, как тускнеет его улыбка. — Поздно уже. Карточки оказываются на полу, а Эйгон — на ногах. — Домой? Ещё только десять! — Мне правда пора. — Стой, ты же на машине? Собрался ехать в таком виде? — брат не из тех, кто запросто сдаётся — и иногда это его минус. Люк выруливает из-за спины Эймонда, обняв свои плечи ладонями, и встаёт рядом с мужем, демонстрируя, чью сторону он занимает. Будто бы Эймонд не в курсе, кто значится лишним в их тесном любовном мирке. — Я не так уж много выпил, — он сам такой же, как Эйгон, упёртый: они из одного отверстия вылезли и привыкли биться до кровавых соплей. — Всё нормально. — Ты совершенно сошёл с ума, если думаешь, что я позволю тебе сесть пьяным за руль. Я позволю — как самонадеянно. Эймонд хочет надуться и ляпнуть: "Позволялка не выросла", но ему не пятнадцать, и у Эйгона уже давно всё выросло. — Хорошо, вызову такси. — Чтобы завтра переться за тачкой на другой конец города? Просто переночуй у нас и не неси чушь. Эйгон досадливо вскидывает руки, а Люк на его доводы часто-часто кивает, словно ему чертовски важно, чтобы Эймонд остался, и Эймонд, придурок, плывёт: он приписывает это небезразличие не к желанию унять тоску мужа по брату, а к личному стремлению Люка провести больше времени вместе, будто бы он тоже... Эймонд мысленно даёт себе пинка. — Нет, я должен... — сбежать отсюда поскорее. — Господи, Эймонд, да что с тобой? — Эйгон закипает, злится, но не кричит: он куда более сдержан в гневе, и это всегда его плюс. — Что за муха тебя укусила? Я же твой чёртов брат! Он обижен и имеет на то полное право: близкий человек без видимых причин избегает его, и это крайне дерьмово — натыкаться на стену в попытке найти ответы. Проклятье. Эймонд не хочет разбивать ему сердце. Возможно, от одной ночёвки земля не расколется пополам. — Ты прав, прости. Да, мне лучше остаться, — он, вздохнув, сдаётся, и тут же видит, как разглаживается морщинка между бровей Эйгона. — Спасибо. — Ну, слава богу, — Эйгон сжимает переносицу, ворчливо бормочет: — А эти "прости" и "спасибо" засунь в свой высокомерный зад. — Я не... Он отмахивается, точно как Люк пятью минутами ранее — чёрт с тобой, Эймонд, и сам ты, Эймонд, тот ещё чёрт. — Да-да, я понял, ты не высокомерный, всего лишь много работаешь — как и каждый из нас, между прочим, — и поэтому не в состоянии выкроить свободный вечер посреди месяца для своей семьи. Люк неловко встревает: — Эйгон, ну чего ты... Он треплет Эйгона по плечу, и тот притягивает его для короткого поцелуя в висок. — Да всё хорошо, солнышко. Это я так. Эйгон ерошит каштановые кудри, примирительно-ласково улыбается, знаменуя окончание сцены, опускается на пол и снова берётся за сортировку карточек. Эймонд, подписав себе приговор молчаливым смирением, садится напротив и пытается вникнуть в игру, изо всех сил не замечая раздражающих супружьих тисканий. Он пишет Алис, что останется на ночь у брата, и Алис присылает короткое "ок". Временами кажется, что ей так же плевать на него, как и ему на неё, но тогда он задаётся вопросом "а нахера это всё?" — и ни одной идеи не приходит в голову. Если бы Алис было в самом деле плевать, она бы не заставляла их квартиру проклятыми вазами. Эймонд оглядывается по сторонам — в доме Люка и Эйгона ваз нет. Они играют до полуночи, и на этот раз побеждает Люк. Эйгон сокрушается для вида, но в действительности ему всё равно: он не мелочный идиот — он идиот, который обожает кривляться. В начале их отношений Люк принимал на веру каждый его шутливый спектакль и страшно переживал, пока не понял, что связался с клоуном. Теперь он просто вздыхает и закатывает глаза. Эйгон уламывает Эймонда на ещё одну встречу в начале следующего месяца, и хотя она выбивается из стратегии "держать дистанцию", Эймонд со скрипом соглашается: градус в нём понемногу растёт, портить брату настроение всё ещё не хочется, к тому же всегда можно соскочить в последний момент. Однако он всерьёз допускает, что не соскочит — в конце концов, нельзя бесконечно сбегать. Во втором часу они решают, что достаточно устали для того, чтобы расползтись по постелькам. Постелька Эймонда ждёт его в гостевой спальне, соседствующей с кухней, и "туалет на первом этаже не работает, ты помнишь, да? Хорошо. Я принесу тебе одну из пижам Эйгона". Какая прелесть. Эймонд желает спокойной ночи Эйгону и остаётся одиноко дожидаться обещанной пижамы в тишине гостевой спальни. Он думает о том, что именно этого ему и стоит избегать — соблазна. Люк зайдёт сейчас, они окажутся наедине в закрытой маленькой комнате, и при таком раскладе может случиться всё что угодно: особый взгляд, нечаянное касание, поцелуй, секс. Всё что угодно, Эймонд готов ко всему — точнее, готов на всё. И в нём слишком много джина для разговора с Люком с глазу на глаз. Но ничего не случается, кроме вежливого, пресного диалога: — Надеюсь, подойдёт. — Да, у нас один размер. — Зубная щётка и полотенца в нижнем шкафу в ванной. Найдёшь? — Найду. — Если что-то будет нужно, обращайся. Ты нужен, один ты невыносимо нужен — к кому, блять, обратиться с этим? — Хорошо, спасибо. Обратись с этим к своей совести, Эймонд. Люк кивает, стоя в дверном проёме босым и уже одетым в пижаму, но перед тем, как уйти, он говорит: — Эйгон так счастлив. Вот бы вы почаще виделись. Не обязательно со мной, если ты против. Просто не игнорируй его, пожалуйста, или хотя бы объяснись. Прежде чем Эймонд успевает возразить, дверь закрывается с пожеланием спокойной ночи, и сам он желает того же вернувшемуся к нему одиночеству. Эймонд успешно находит и щётку, и полотенце, умывается, чистит зубы, натягивает арендованную пижаму — штаны немного коротковаты, но в принципе как раз, — и тонет в запахе свежего постельного белья, понимая, что вряд ли ему удастся уснуть. Голова кружится вместе с тенями на потолке, сердце бьётся грузно, будто запертая, измотанная борьбой птица собралась вот-вот рухнуть замертво, перед глазами только косточки голых лодыжек Люка — Эймонд не должен был оставаться, чтобы не пополнять коллекцию драгоценных воспоминаний. Всё это слишком. Он недостаточно пьян и не может просто забыться. Тени вытягиваются и танцуют в свете фар проезжающей мимо машины. Отработанный джин просится наружу. Эймонд сползает с постели, запутавшись ногами в пододеяльнике. Короткие штаны задираются к коленям, он нелепый в этой дурацкой пижаме и нетвёрдый в попытке передвигаться по прямой, но его позорное шествие в конец коридора второго этажа наверняка не заимеет свидетелей. Он взбирается по ступеням, мечтая поскорее отлить и вернуться в горизонтальное положение. Свет из хозяйской спальни не привлекает его внимания — что ж, алкогольные вертолёты и сладкой парочке не дают уснуть, — а потом он слышит характерный звук — и застывает напротив приоткрытой двери, спрятанный тенью и скованный ужасом. Конечно же, нет ничего ужасного в сексе супругов: Эймонд — взрослый мальчик и прекрасно знает, что брак зачастую подразумевает постельную акробатику, а Эйгон далеко не святоша, чтобы с какой-то стати воздерживаться, но в спальне Люк, и он стонет, и вряд ли причиной послужила незапланированная встреча мизинчика с ножкой кровати. Эймонд ни за что не хочет убеждаться в том, что дело не в мизинчике. Тихий стон раздаётся снова, и пульс начинает зашкаливать. Сквозь жёлтую щель приглушённого света Эймонд различает белое пятно простыней и смазанное движение на них — ритмичное, неспешное, тягучее. В горле так сухо, что невозможно сглотнуть. Кровь испаряет остатки алкоголя, вскипая в выбросе адреналина, и Эймонд наконец находит в себе силы оторвать ступни от пола — он шагает к двери, вместо того чтобы бежать, и таинство брачной связи разворачивается перед ним в откровенных деталях, которые по законам морали и в соответствии с приличиями должны оставаться между двумя. Он видит, как Эйгон качается маятником над втиснутым в матрас и в его объятья Люком, как ноги с розовыми коленями оплетают его талию, как руки цепляются за шею и пальцы исчезают среди белых прядей. Если сощуриться и размыть фокус, можно представить, что это Эймонд, а не Эйгон занимается любовью с Люком — у них похожая комплекция и одинаковый цвет, — и что это для Эймонда вполне естественно владеть своим мужем, и что это не отвратительно — наблюдать за ними, боже, блять, как же низко он пал, раз просто стоит и смотрит. Они оба совершенно голые, и они поглощены друг другом, не предполагая наличия зрителя, да и сам зритель не верит в происходящее, но какого чёрта нельзя было нормально закрыть дверь? Эймонд ни в чём и не виноват почти. Люк стонет особенно высоко и долго, Эйгон, смеясь, шипит и зажимает ему ладонью рот — Эймонд от них примерно на два часа и на три метра, ему всё очень хорошо видно, и он ненавидит Эйгона в этот момент так сильно, что хочет ворваться и избить его до смерти — в то же время он не в состоянии пошевелиться и отвести взгляд. Эймонд думал о Люке в контексте постели так часто, что стыдно признаться. Он нарисовал его себе во всех подробностях и позах, но реальность обыграла воображение: ни одна из даже самых смелых фантазий не идёт в сравнение с обнажёнными розовыми коленями и с косточками на щиколотках по той простой причине, что и колени, и косточки настоящие. К ним, настоящим, прикасается его брат. Брату в фантазиях Эймонда, разумеется, никогда не находится места: Эйгон в них мёртв, Люк безутешен, Эймонд заботлив и терпелив. Его терпение в обязательном порядке вознаграждается. Смирившиеся с их отношениями семьи празднуют новую свадьбу — хэппи энд для всех, кроме Эйгона. В паху сладко тянет, и это даже не отзывается уколом отвращения: у возбуждения есть приятная особенность стирать границы допустимого, а Люк там, за дверью, совершает немыслимое: вынуждает Эйгона лечь на спину и седлает его, демонстрируя себя, нагого, — и у Эймонда в электрической вспышке наглухо перегорают все лампочки, оставив слепое пятно и потрескивающий белый шум. Он такой, что невозможно поверить. У него узкие плечи и маленькие алые соски. У него кудри торчат во все стороны и расцветает засос под ключицей. У него безумно тяжёлый взгляд, пригвождающий к полу, а по бёдрам скользят чужие ладони. Вдоль позвоночника ползёт липкий жар, разливаясь по нервам горячими искрами. Люк заводит руку за спину и садится на член Эйгона с блаженным выдохом. Эймонд сжимает себя через ткань пижамных штанов, наблюдая, как Люк наращивает амплитуду и темп, как закрывает глаза и открывает рот, как ведёт кулаком по собственному члену — быстрее, быстрее, быстрее, так жарко и так мало воздуха, что же он творит, Господи, почему не с Эймондом, почему, блять, не с Эймондом! Эймонд срывается с места, когда Люк запрокидывает голову и давит стон в горле. К чёрту всё это, к чёрту! Он ничего не слышит, кроме стука сердца, мало что видит во тьме и бежит прочь — от Люка, от Эйгона, от их брака, от своего нездорового помешательства. Рухнув в постель взмокшим и запыхавшимся, он надеется, что был достаточно тихим, спускаясь с лестницы. Тень на потолке вибрирует в такт его пульсу, в штанах тесно, и он не сможет отлить, пока возбуждён. Ему нужно переждать этот кошмар, а потом попытаться поверить, что всё случившееся было сном, но вряд ли образ Люка в матовом свете, в экстазе, в чужих объятьях когда-нибудь сотрётся из его памяти — он слишком яркий, притягательный, отвратительный, и Эймонд им теперь проклят за все грехи человечества. Утро наступает скоро, перетекая из состояния полубреда в нерушимую явь, оседая тяжестью и болью в голове. Эймонд лежит ещё час или около того, прежде чем решается выйти за дверь: он улавливает стук посуды на кухне и голоса, он хотел бы сбежать незамеченным, но это грубо и, что самое страшное, повлечёт за собой бомбардировку звонками и сообщениями. Эймонд не готов к допросам, у него нет приемлемых оправданий. Он ползёт в ванную на втором этаже, до которой так и не дополз ночью, и молча кивает на брошенное по пути "доброе утро" Эйгона, обнимающего пальцами кружку с кофе. В зеркале его приветствует всё тот же ублюдок, только более жалкий и потрёпанный. Эймонд морозит себя ледяным душем, пока у него не начинает неметь макушка. За закрытыми веками он всё ещё видит Люка, опускающегося на член мужа. Внизу на кухне его встречает ебливая парочка, а он не может поднять взгляд и посмотреть им в глаза. — Да мы не так уж много выпили, — ладонь Эйгона приземляется на плечо, и приходится все силы собрать, чтобы не дёрнуться. Эймонд страдальчески стонет, растягивает рот вымученной улыбкой, садится за стол, там прячется в локтях. — Я слишком стар для всяких попоек. Люк толкает к нему тарелку с яичницей и кружку с кофе — точно такой, как у Эйгона, — занимает место напротив, и Эймонд, вынырнув из локтей, всё же встречается взглядом с Люком. В его глазах — сон, шоколад, тлеющая нега прошлой ночи и дружелюбная вежливость заботливого хозяина. Ком встаёт посреди глотки — то ли от тошноты, то ли от позорных слёз. Люк никогда не посмотрит на Эймонда так, как смотрел на Эйгона среди белых простыней супружеской постели: сверху вниз, с огнём возбуждения, с бесконечной нежностью. Люк его так не полюбит, даже если Эйгон канет в небытие — Люк не полюбил бы его, даже если бы Эйгона вовсе никогда не было. Эймонд замечает лиловый след под ключицей, выглядывающий из выреза футболки, — в груди что-то болезненно ёкает и умирает, а он вдруг слышит себя издалека: — Спасибо, Люк. Эйгону чертовски с тобой повезло. Неловкая пауза кажется вечностью, а потом вечность взрывается смехом. — У-у-у, брат, как тебя с джина-то развезло, — Эйгон ставит кружку на стол и тянется ладонью к Люку, вплетая пальцы во влажные после душа кудри на шее. Он любуется им, своим Люком, и произносит ласково: — Но ты прав. Я невероятный счастливчик. Люк смущён и фыркает, выскальзывает из-под руки, отхлёбывает кофе, пилит ребром вилки яичницу, но на его губах играет тёплая, тихая улыбка, и он ненамеренно двигается ближе к мужу, подставляясь под его случайные касания. Эймонд делает вид, что ему почти весело и что он страдает от похмелья, а не от засоса под ключицей Люка. Он лениво ест, пьёт, хмыкает в нужных местах и решает не приходить на встречу в начале следующего месяца, даже если придётся соврать, что его завербовали спецслужбы для сверхсекретной операции на ближнем востоке. К рождеству он купит кольцо и сделает Алис предложение: Эймонд уверен, что она согласится, и пусть это сколько угодно неправильно, но ему нужен покой и нормальная жизнь. Та, в которой он — главный персонаж, а не третий лишний.