No one ever

Эймонду эта идея не понравилась сразу. Вот как только Люцерис открыл рот и произнёс: "Хочу заняться своим духовным развитием" — в тот же момент и не понравилась. Эймонд заподозрил в духовном развитии какой-то сраный подвох. Что-то нормальное не назвали бы так абстрактно, совершенно неконкретно, без намёка на финальный результат. Если, к примеру, у физического или интеллектуального развития был вполне определенный итог — хорошая физическая форма и высокий интеллект соответственно, — то каким мог быть итог духовного развития? Крепкая подтянутая душа? Душа, которая выберет короткую красную дорожку в Умниках и Умницах? Эймонд скривил бы недовольную морду и исторг бы из себя весь свой говном кипящий скепсис, если бы тот самый рот, решивший заняться развитием скрывающейся за розовыми губами нежной души, не опустился в следующий момент на Эймондов член и не заместил мягким теплом все мысли в его чересчур практичной голове. Поэтому Эймонд только выдавил: — Л-ладно, как хо-хо-хочешь, блять, боже... — и больше о желании Люцериса не вспоминал — ни тогда, но после. Не до того было как-то, на работе замотался: совет директоров коллективно развивал его не душу, но гибкость, имея раком сверхурочно — метафорически, однако жопа всё равно болела. Он не вспомнил об этом даже тогда, когда, вернувшись домой раньше обычного, обнаружил Люцериса в крайне компромитирующем виде: тот стоял, согнувшись галочкой и задрав кверху зад, посреди их просторной гостиной, одетый в лаймовый кроп-топ и в совершенно не сочетающиеся цветом лиловые леггинсы, но Эймонд легко пережил бы его безвкусный наряд, если бы поверх лиловых леггинсов не лежали крупные мужские ладони. Прямо на бёдрах. Не принадлежащие Эймонду ладони на принадлежащих Эймонду бёдрах. Какой-то неопознанный лысый мужик — огромный, как пропахший нафталином старый дубовый шкаф в прихожей — лапал его Люцериса: без зазрения совести скользил своими вероломными ручищами по стройным ногам, будто эти ноги три года назад не принесли Люцериса в ЗАГС, где тот сказал "да" Эймонду — Эймонду, а не шкафоподобному мужику! Лапал, будто имел на то право, будто Эймонд тут был каким-то дурачком без понятий с лопающимися в глазу капиллярами. Но, видимо, Эймонд действительно был дурачком. По крайней мере, по мнению его заблядовавшего муженька. Как только первый шок спал и поредела алая пелена, застившая взгляд, Эймонд наскрёб в себе силы задать чрезвычайно волнующий его вопрос: — Какого хера тут происходит? Дребезжащий от напряжения голос, вклинившийся в тихое воркование обжимающейся парочки, заставил воркующих вскинуть головы. — Эймонд! — воскликнул Люцерис — слишком радостно для пойманного на измене супружника — и поспешил разогнуться в вертикальное положение. — Ты уже вернулся! Ой! — он накренился неловко, собираясь упасть, но наглые руки наглого шкафа услужливо придержали его за талию. Эймонд был в крошечном шаге от некрасивой сцены. И в мили-микро-нано-пиздрическом шаге от отрывания наглых рук от наглого шкафа: если мудак так резво распускал их с чужими мужьями, значит, не особо в них нуждался. Истерику и жажду членовредительства останавливал только Люцерис — его улыбка, если точнее: он, конечно, был с придурью, но не настолько, чтобы улыбаться, будучи застуканным с любовником. Улыбающийся Люцерис разъяснил: — Это Стив, мой тренер. То есть духовный наставник. Духовный. Наставник. Вот тут клятая память наконец подкинула озвученное за минетом намерение, и Эймонд даже разглядел, что Стив, до сих пор тискающий Люцерисову талию, тоже был одет как попугай. Легенда выходила правдоподобной, и гнев подутих, но руки на талии Эймонду всё равно не нравились. — Рад познакомиться, мистер Веларион, — рокочуще пробасил Стив. — Таргариен, — невежливо поправил Эймонд. — Мистер Таргариен. — Простите, я думал, вы женаты. Совершенно верное предположение, чёрт возьми. — Мы женаты, — Эймонд покосился, щурясь ревниво, на безымянный палец Люцериса, с облегчением обнаружил на нём сверкающее золотом обручальное кольцо и объяснил спокойнее, однако ж не без претензии: — Просто Люцерис не захотел взять мою фамилию. Люцерис и бровью не повёл — он его претензии высокодуховно вертел на хую, ангельски при том улыбаясь. — Как и ты не захотел взять мою. Да, тут они всегда заходили в тупик, потому Эймонд направил разговор в более продуктивное русло: — Так что вы тут тренируете с Люцерисом? Стив пугающе обнажил весь набор белоснежных как кафель зубов и с гордостью объявил: — Мы разрабатываем анальную чакру. Эймонд моргнул. Один раз, на второй его не хватило. — Извините, мне послышалось, будто вы сказали, что разрабатываете моему мужу анальную чакру. Он надеялся, что это была шутка, но почему-то никто не смеялся, а Стив и вовсе кивнул своей яйцеобразной башкой, продолжая неестественно скалиться. — Вам не послышалось, так и есть. Эймонд сглотнул, посмотрел на Стива, посмотрел на Люцериса, посмотрел на сосисочные пальцы Стива, обнимающие талию Люцериса, и в итоге не выдержал. — Стив, вы на завтрак бессмертия поели, что ли? — Эймонд, — сдавленно пискнул Люцерис. — Всё нормально, я объясню, — преисполненный Стив, отцепившись наконец от талии, принялся объяснять, дирижируя необъятными ручищами: — Видите ли, мы обнаружили, что у Люка в области таза застойная энергия образовала пробку, которую необходимо пробить, поэтому мы... Эймонд не мог это спокойно слушать. — Я вам череп пробью, Стив, если вы ещё хоть слово скажете о пробке в тазу моего мужа. Люцерис взвизгнул: — Эймонд! Это грубо! Настала очередь Эймонда гадливо улыбаться. — Солнышко, мне абсолютно пох... — Ой, кажется, время занятия подошло к концу! Ушлый Стив, почуяв запах жареного, решил свалить с поля боя — одно что гора мышц! Эймонд знал, что все эти бицепсы и показная мощь — лишь жалкая декорация для прикрытия труса. Не пролив ни капли крови, не измяв рубашки, он вышел из сражения победителем и задрал подбородок, торжествуя. Его торжество сдулось, когда Стив, собрав вещи, на выходе бросил Люцерису: — Как обычно в четверг, — и подмигнул, мразь такая. Эймонду он далеко не так радостно пожелал всего доброго и спешно ретировался. Но... Как обычно? Как, мать вашу, обычно? Натянув повыше сползающие леггинсы, Люцерис перекинул через плечо полотенце и бодро направился к кухне. Эймонд мрачно потёк за ним. — И давно он ходит к тебе? — он старался не демонстрировать, как сильно у него подгорает, и интересовался будто бы праздно, а Люцерис будто бы не замечал, что у Эймонда дымятся штаны. Вынырнув из-за дверцы холодильника с бутылкой воды, Люцерис без тени упрёка ответил: — Третью неделю. Если бы ты возвращался домой вовремя, то был бы в курсе, — и приложился к горлышку. Эймонд проследил за качнувшимся вверх кадыком. — Ты мог бы сказать. — Я говорил. Сволочь. Ничего он не... Вдруг припомнилось что-то вроде "я нашёл себе наставника" в исполнении Люцериса, сказанное как раз около трёх недель назад. Но, чёрт возьми, у него снова был член во рту! Неудивительно, что и эта информация не усвоилась. Загнанный в угол, Эймонд заявил: — Он мне не нравится, — и скрестил руки на груди. Люцерис, выхлебавший всю бутылку, пожал плечами. — Тебе придётся с ним смириться. — Люцерис, — Эймонд для пущей внушительности снизил тон. — Я запрещаю. И тут же услышал бессовестный смех. — Солнышко, мне абсолютно пох... — Люцерис! — предательский голос дал петуха, и бессовестный смех усилился. — Ты оскорбляешь меня своим поведением. Не хватало только ножкой топнуть. Хихикающий Люцерис покачал головой и после взглянул так, словно перед ним стояло глупое дитё. — Нет, не оскорбляю. Ты что-то надумал и оскорбился, а я просто занимаюсь тем, что мне нравится. Ты ничего не можешь запрещать, Эймонд. Ничего не?!.. Ладно, он не мог. Однажды на заре отношений Люцерис провёл ему долгую нудную лекцию о личных границах, об отмене рабства и о том, что право собственности на людей не распространяется. Эймонд с ним в общем согласился и уже который год пожинал плоды своего опрометчивого согласия. — Хорошо, — он всплеснул руками, сдаваясь. — Ты прав. Но я хочу присутствовать. Я же могу присутствовать? Люцерису наконец стало невесело. Он выгнул бровь и скривил рот. — Зачем? — Мне интересно. Я буду просто сидеть тихонько, вы меня даже не заметите, — Эймонд почти унизился до молитвенного жеста, но ограничился взглядом Кота из Шрека. — Можно? — Тихонько и незаметно? — Да, обещаю. Люцерис сощурился, чуя подвох, но всё же нехотя пробубнил: — В четверг в шесть.

***

В четверг в шесть, наплевав на недоделанную работу и близящийся конец квартала, Эймонд сидел на своём бежевом диванчике в гостиной, нервно покачивал носком ботинка и с нескрываемой тревогой наблюдал, как бугай Стив растягивает его тоненького маленького мужа, гнёт безжалостно, словно шквальный ветер молодую осинку, ставит в немыслимые позы и откровенно домогается. Эймонд был уверен, что этот борзый тип борзеет специально. Что он прощупывает (буквально!) границы и, не встречая сопротивления — Эймонд же пообещал не отсвечивать, — совершенно теряет берега. Всё начиналось почти невинно: наклонись, разогнись, руку подними, ногу подними, выше, ещё выше, ах, не получается выше? Вот тут Стив и поможет: протиснется между колен, обхватит медвежьей лапой стройное бедро и будет тянуть мышцы, пока не заорёшь. Орал, разумеется, Эймонд. Он переживал, что неуклюжий кретин порвёт Люцерису связки, что Люцерис молчит только из упрямства и желания покрасоваться выдержкой, но сам при этом мучается от боли. Не походило, правда, что тот мучался: он вполне бодро орал в ответ на Эймонда за вмешательство в процесс. Пришлось заткнуться. Эймонд для верности ещё и губу зажевал. Чёртов Стив на их препирательства не реагировал и своё дело знал твёрдо: телепал Люцериса из стороны в сторону, хватал загребущими лапами, давил на поясницу, заставляя прогибаться глубже, и в один совсем не прекрасный момент оказался нависшим над раскоряченным под ним Люцерисом, чья оттопыренная задница уткнулась ему прямо в... — Стив, а вы женаты? — Эймонд достиг предела терпения: у него струился пот по позвоночнику и яростно дёргался уголок рта. — Или, может быть, замужем? Стив, не отнимая ладоней от лиловых бёдер — мёдом ему там намазали, что ли, — ответил: — Я в браке почти десять лет. Не в том был вопрос. Эймонд пытливо уточнил: — В браке с мужчиной или с женщиной? Люцерис, весь красный от прилива крови к опрокинутой вниз макушке, зашипел тут же: — Эймонд, это неприлично. Неприлично — сказал ему муж, потирающийся задом о чужой пах. Эймонд упрямо держал в голове, что размер тела на размер члена никак не влиял: корреляция наблюдалась только с длиной носа. Нос Эймонда был длиннее. Он задрал его повыше, чтобы никто не сомневался, чей член здесь поцелован богом. — Неприлично то, что вы вытворяете, а я просто любопытствую. Бог напомнил ядовито: — Ты обещал не мешать. — Стив, я вам мешаю? — Эймонд тоже умел быть улыбающейся дрянью. — Совсем нет, — Стив очевидно лукавил. — У меня есть жена. Она подарила мне трёх чудесных дочерей. Эймонд бы успокоился, если бы в мире не существовало изменников и куколдов. Куколдесс. Куколдш. Куколдок?.. — Ваша жена не против того, что вы... — он сделал многозначительную паузу и небрежно обвёл рукой безобразие, творящееся прямо перед его носом. Перед его длинным носом. — ... духовно наставляете всяких красивых молодых людей? Красивый молодой человек, всё ещё загнутый раком, процедил угрожающе: — Эймонд. Стив похлопал его по заголившейся спине, и у Эймонда чуть глаза не лопнули от ярости. — Задержись в этом положении, Люк, — лысый шкаф наконец отлип от чужого мужа и прилип к своей стоящей неподалеку бутылке воды: он глотнул один раз — и та опустела наполовину. — Нет, жена не против. Мы с ней так и познакомились. Эймонд жадно вцепился в возможность устроить допрос с пристрастием: — Вы были её тренером? — Она моим. — Вот как, — он прицокнул и заключил глубокомысленно: — Значит, трахаться с клиентами в вашей семье считается нормальным. Люцерис рухнул мордой в гимнастический коврик. Он вынырнул из положения лёжа, оперевшись на локти, и в возмущении рявкнул: — Эймонд! Лохматый, злой, распластавшийся на полу, он походил на бешеного лабрадуделя. Эймонд почти умилился, но Стив, оставив в покое бутылку, снова принялся загибать Люцериса в немыслимые позы. — Я понимаю ваше беспокойство, — ласково заверил понимающий Стив, скользя ладонью по Люцерисовой пояснице, уничтожая последние крупицы самообладания Эймонда. — Но, уверяю вас, для него нет причин. — Правда? — у Эймонда ссохлось горло, и вместо слов из него сыпался песок. — Ваши руки прямо сейчас лежат на заднице моего мужа. Стив усмехнулся, но рук не убрал. — Задница вашего мужа не вызывает у меня никаких неуместных чувств. Я не гей, мистер Таргариен. Если бы Эймонд верил каждому "я не гей" в своей жизни, у него не было бы первых двух отношений и дюжины минетов за барами. Потому он закатил глаза так далеко, что заглянул в прошлое и прибавил к минетам сеанс взаимной мастурбации в общаге института. — Задница моего мужа, мистер Не-гей, способна из любого натурала сделать как минимум би. Люцерис, стоя в шатком мостике, взмолился: — Эймонд, уймись, ради бога. У тебя, наверное, много работы, так что иди и работай. Он работал прямо сейчас — работал над сохранением брака. — Есть дела поважнее. — Выводить меня из себя? — Именно. Мостик обрушился, Люцерис шлёпнулся вниз и там страдальчески захныкал: — Ты обещал молчать. Никакое нытьё не могло усмирить воинственного настроя Эймонда. Особенно, когда нытьё шло аккомпанементом к домогательствам: Стив снова приник своими верхними блудливыми конечностями к нижним соблазнительным конечностям Люцериса, пытаясь посадить того — о Господи! — на поперечный шпагат. — Я и так слишком долго молчал, — Эймонд уже рычал почти, неиронично порываясь ощупать свою макушку на предмет наличия проклюнувшихся рогов. — Весь этот телесный контакт обязателен? Нельзя обойтись без лапанья чужих ног? — На самом деле, нельзя, — пристроившись сзади, Стив с нескрываемым удовольствием пытался вдавить ноги Люцериса в коврик, пока тот героически сдерживал болезненный писк, разрывая Эймонду сердце. — Тактильность крайне важна для установления энергетической связи между учеником и наставником. — А можно ли определить какие-нибудь запретные зоны? — Эймонд упорно искал лазейки в этом сомнительном мероприятии, компрометирующем его расчудесный брак, и не собирался так запросто глотать чушь, которой его пичкали. — Можно ли устанавливать энергетическую связь исключительно в районе — ну, не знаю — рук? От пальцев до локтя. Кистей и предплечий недостаточно? Люцерис сквозь боль процедил: — Эймонд, свали. — Я же просто спросил. — Твой ревнивый бубнёж создает негативные потоки и препятствует моему духовному развитию. Ах, так! Родной муж препятствует!.. Глубоко оскорблённый, Эймонд раздул ноздри и вцепился ногтями в обивку дивана. — До тех пор, пока он здесь, я не сдвинусь с места. Никто, конечно, двигать его не планировал, но Эймонду было важно продемонстрировать серьёзность своего намерения присутствовать при разврате до самого конца — или скорее до чьей-нибудь кончины. Люцерис рассердился по-настоящему. Если до сих пор он сердился вполсилы, где-то даже почти кокетничал, то теперь он разошёлся не на шутку: вскочил на ноги, чуть не въехав затылком в челюсть Стива, сжал кулаки, свёл брови и отчеканил: — Эймонд, ты выходишь за рамки. Когда Люцерис, прямо как сейчас, из твиночка в кроп-топе с пушистыми ресницами и круглым задком превращался в Люка-терминатора с пламенем из того самого задка, у Эймонда поджимались яички, и он вспоминал, что у его мужа-твиночка тоже есть тестостерон. Обычно Эймонд вспоминал об этом поздно, и к тому моменту у них уже случалась драка. Если в намечающуюся драку вмешается Стив, то Эймонду точно не победить, даже несмотря на то, что его нос длиннее. Скорее всего, именно нос ему в первую очередь и сломают. Но сдаваться даже при плохой игре было не в его правилах. Он завопил, поднявшись с дивана: — Эймонд-Эймонд-Эймонд! Не нужно пытаться меня приструнить! Себя приструни, бесстыдник! Стив, как и полагалось трусу, начал экстренно собирать вещички, приговаривая: — Я, пожалуй, пойду. Вам очевидно нужно поговорить. — О, скатертью дорога! — прокричал Эймонд ему вслед. — Удачи в ощупывании чужих мужей! Уже из прихожей они услышали: — Увидимся в понедельник, Люк! И после — хлопок двери. Эймонд хотел броситься вдогонку и доходчиво объяснить бесцеремонному Стиву, что Люка — и кто только позволил ему называть Люцериса Люком?! — тот не увидит ни в понедельник, ни в четверг, ни когда-либо ещё, но Люцерис громогласно проревел на весь дом: — Доволен, придурок?! Придурок был чертовски доволен! — Не представляешь как! — Ты!.. — угрожающий палец ткнулся в сторону Эймонда, и вот-вот должна была взорваться атомная бомба под шапкой лабрадуделевых кудрей, но Люцерис лишь резко вдохнул и, сдерживая себя титанически, произнёс лаконично: — Невыносим. Да как же! Невыносим! А куда делись остальные эпитеты? Эймонд не смог на такую деликатность разразиться тирадой, растерялся и скис, подавившись рвущимися обвинениями. — Там явно должно быть что-то похлеще, чем просто "невыносим", — заявил он с вызовом, хоть и не так запальчиво, как хотелось бы. Люцерис нервно плюхнулся обратно на коврик, завязал лиловые ноги в узел, сложил кисти на колени, из пальцев соорудил какие-то неприличные жесты и очень медленно выдохнул. После он сказал раздражающе спокойно: — Я закончу практику — и мы обсудим твоё отвратительное поведение. Эймонд такой выдержкой похвастать не мог. — Моё поведение?! Да ты!.. — Дай мне закончить, иначе я сверну тебе шею! — выдержка Люцериса тоже оказалась недолговечной. Он глянул так строго и страшно, что Эймонд, как подкошенный, рухнул на диван. — Ты занимаешься ерундой, — проворчал он вполголоса, припадочно дёргая носком ботинка. — Практики-хуяктики — всё это выкачивание денег из наивных дурачков, — Эймонд ляпнул и осёкся, надеясь, что Люцерис не расслышал, однако Люцерис расслышал и затрясшейся в гневе нижней губой потребовал немедленных извинений. — Ладно, прости, ты не дурачок, но... — Можно мне десять сраных минут тишины? — он процедил слова сквозь зубы, как свои гадкие сельдереевые смузи, но тут же спохватился и добавил: — Пожалуйста. А потом мы поговорим. Эймонд примирительно вскинул ладони. — Молчу. Но, согласись, нет ведь никаких доказательств... — Люцерис взвыл, и пришлось окончательно заткнуться во избежание катастрофы. Десять минут тишины, когда хочется вопить о несправедливости — настоящая инквизиторская пытка. Эймонд весь извёлся уже на исходе второй минуты, потому, ища спасения и глядя на старательно дышащего мужа, тоже решил старательно подышать. Вдруг это дерьмо в самом деле работает. Эймонд совершил три глубоких вдоха, и у него заболели рёбра. Дерьмо не работало — по крайней мере, с Эймондом. Люцерис же как будто в самом деле познал дзен, просветился, отринул мирское: его лицо безмятежно разгладилось, яростный румянец спал, и теперь на нём розовел только глянцевый от слюны рот; персиковый живот с трогательной ямкой пупка, выглядывающий из-под кроп-топа, вздымался размеренно; расходящиеся в стороны бёдра больше не подрагивали в напряжении, плечи опустились, шея вытянулась, и Эймонд вдруг подумал, что было бы приятно прикоснуться к ней поцелуем. Или где-нибудь пониже. Или не совсем поцелуем. — А знаешь... — начал он, облизнув пересохшие губы. Не меняя выражения и не открывая глаз, Люцерис протянул нараспев: — Да ёбтвоюмать... Эймонду уже не хотелось выяснять отношения: со Стивом он сам как-нибудь разберётся, а с Люцерисом он тоже разберётся сам, но прямо сейчас и совершенно другим способом. — Мне кажется, это не так уж сложно, — у него едва ли выходило изображать беззаботный тон: он смотрел на ключицы, на пупок, на ноги — и внутри уже поднималась волна. — Я могу тренировать тебя. Люцерис распахнул один глаз. — Неужели? — Совершенно точно, — Эймонд кивнул, неторопливо сползая с дивана. — Давай, ложись на живот. Люцерис распахнул второй глаз и заморгал в недоумении. — Лечь? Зачем мне ложиться? Не дожидаясь ответа, он всё же послушно улёгся на коврик, наблюдая растерянно за перемещениями Эймонда. В гостиной стало нестерпимо жарко. Эймонд расстегнул пару верхних пуговиц рубашки, вздёрнул брючины и опустился на лиловые бёдра, задрав к шее, прикрытой кудрями, вырвиглазный кроп-топ. Ох, эта проклятая спина... — Тебе нужно расслабиться, чтобы... — он скользнул по лопаткам к пояснице и забыл, что хотел сказать: невозможно было соображать связно, глядя на ложбинку перетекающего в ягодицы позвоночника. — Эм... Ну, чтобы энергетические потоки не застревали в напряжённых мышцах. — Что за ересь ты городишь? — Люцерис попытался подняться, но Эймонд прижал его обратно к коврику. — Не тебе говорить мне про ересь. И вообще, ты должен быть уважительным по отношению к своему наставнику. Люцерис возразил: — Никакой ты мне н... — и тут же получил шлепок по заднице. — Ой! Стив так не делал. Задница заколыхалась, и Эймонд поплыл: он стиснул ягодицы в жадном обхвате, сдерживая себя от желания нырнуть в них лицом. — Если бы он так сделал, я закопал бы его по частям на заднем дворе. Расслабься, всего лишь лёгкий массаж перед э-э-э стажировкой. Вяло протестуя, Люцерис поёрзал. — Практикой. — Я так и сказал, — Эймонд, честно, понятия не имел, что он говорил: его чувства и остаток разума целиком сосредоточились на кончиках пальцев. — У тебя потрясающая чакра, Люцерис. Большая и упругая. Лучшая чакра на всём чёртовом свете. Чакра для колки орехов. Чакра для превращения гетеро-мужчин в геев. Чакра, ради которой Эймонд свернёт горы и шеи охамевшим горам. Люцерис поёрзал опять. — Вы действительно так думаете, наставник? — его голос стал тягучим, как воздух вокруг. У Эймонда потяжелело в паху, и скопилась во рту слюна. Он сглотнул, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я думаю... — Эймонд думал, что неспособен думать, когда в поле его зрения качается Люцерисова чакра. — Думаю, что штаны здесь лишние. Они мешают объединению наших энергий. Встань на колени, я должен проверить... — Его словарный запас иссякал в режиме реального времени и обещал оскудеть до нечленораздельного мычания. Он отмахнулся: — Просто должен проверить, — и стащил с бёдер лиловые леггинсы вместе с бельём под ними, вздёрнув кверху манящий зад. Зад Люцериса, восхитительно круглый и фантастически крепкий, являлся доказательством бытия бога. Даже Земля не имела идеальную форму, но зад Люцериса имел — форму, поверхность, обладателя: всё было идеально от начала и до конца. Только высшие силы могли сотворить такое чудо, только влюблённые в человечество руки могли вылепить из первоматерии эти безупречные сдобные булочки. Небеса подарили грешным людям в награду и в утешение своего самого прекрасного ангела, и чтобы ангел не рвался обратно к облакам, прикрутили ему объёмный груз, не менее прекрасный, чем он сам. Грешные люди должны были молиться на эту задницу, построить храм вокруг неё, прикладываться к ней во время причастия, но Эймонд четвертовал бы всякого приложившегося и потому, обременённый ревностью, денно и нощно сам молился за всех людей. — О, боже мой... — он снова сглотнул, заворожённый розовой дырочкой, бесстыже выставленной для него одного. — Что такое? У Эймонда ширинка трещала от стояка — вот что такое. Люцерис, конечно же, прекрасно знал об этом и глубже прогибался в пояснице. Возможно, послали его вовсе не небеса. — Боюсь, лысый бугай был прав. У тебя тут застойная энергия, поток перекрыт и вообще полная катастрофа. Эймонд еле связывал слова: он мял ладонями ягодицы, разводя их в стороны, обнажая больше нежной кожи, и мечтал поскорее заняться избавлением Люцериса от несуществующих пробок и от идеи пробивать свои несуществующие пробки с кем-то помимо мужа. — Что же делать? — Положись на меня, — палец скользнул по сфинктеру к мошонке, и Люцерис охнул в сложенных локтях. — Ты мне доверяешь? Эймонд получил в ответ делано-покорное: — Разве я могу сомневаться в своём наставнике? Он тут же приник ртом к святыне, пустив дорожку слюны вниз к яичкам. Люцерис простонал, подаваясь назад, раскрываясь навстречу широким мокрым мазкам. Эймонд вылизывал его, обильно смачивая вход, толкался кончиком языка внутрь, провоцировал дрожь и короткие рваные выдохи. Невозможно было представить что-либо прекраснее изнывающего от удовольствия мужа, как невозможно было желать кого-либо сильнее. У Эймонда мутился рассудок от осознания того, что именно от него этот совершенный человек принимает любовь и ласку, и ему становилось дурно от одной лишь мысли, что на его месте мог оказаться другой. — Как там твой поток? — он просунул ладонь между бёдер Люцериса и обхватил его стремительно твердеющий член. — Налаживается? — Немного... — Эймонд задел влажную головку, и Люцерис, невольно дёрнувшись, застонал. — Но нужно что-то... Что-то... — Что-то существеннее? Неспешное движение вдоль — и новый протяжный стон. — Да! Описав пальцем пару дразнящих окружностей, Эймонд аккуратно вошёл на две фаланги в жаркую тесноту. Он целовал солоноватую кожу ягодиц, не прекращая играть с членом Люцериса, растягивая его для себя, проникая глубже, добавляя пальцы. Люцерис, распаляясь, порывистыми движениями бёдер искал большего. Эймонд готов был весь мир положить к его ногам, но хотел услышать, как он об этом попросит. — Так лучше? Собственный член ныл, стиснутый тканью брюк, и не имелось способа сбавить напряжение. Терпение истекало пропорционально отчаянию в голосе Люцериса. — Лучше, но... Он задыхался, насаживаясь на пальцы, возбуждённый и жаждущий. Размазывая предсемя по горячей головке, Эймонд продолжал нести чушь: — Чувствуешь, как объединяются наши энергии? Люцерис захныкал, скребя ногтями по коврику. — Н-недостаточно. — Тебе недостаточно? Что же ты хочешь? Он затих и замер, собираясь корчить неприступность, но Эймонд нашёл простату, и его неприступность со вскриком "Господи боже!" рассыпалась в прах. — Я хочу ваш член, наставник, — Люцерис едва не плакал, забыв о гордости. — Пожалуйста, я так хочу, чтобы вы вошли в меня. Ещё парочка истеричных верхних нот в его исполнении — и Эймонд кончил бы в штаны, поэтому он решил не затягивать. — Всё ради твоего духовного развития, Люцерис, — поцелуй, последний перед основным блюдом, застыл на ягодице. Эймонд поднялся и повелел: — Ложись на спину. Я должен видеть тебя. Он в мгновение раздобыл тюбик смазки в комоде за диваном и вернулся, когда Люцерис уже глядел в потолок, робко себя поглаживая. Нежно-розовый член ронял перламутровые капли в ямку пупка. Эймонд собирался вылизать его всего с макушки до пальцев ног, но чуть позже, а пока их обоих страшно беспокоила непроходимость энергетических потоков в чакровой зоне — или что-то вроде того. Он опустился на колени перед Люцерисом, наблюдающим за ним из-под слипшихся от пота ресниц, и водрузил его пленённые леггинсами лодыжки на своё плечо. Люцерис охнул, когда расслабленного входа коснулись холодные от банановой смазки пальцы и совершенно блядски выгнулся, застонав в голос, когда Эймонд, высвободив из ширинки ноющий член, вошёл в него неторопливо и до конца. Позволив ему отдышаться и привыкнуть, позволив насладиться ощущением заполненности, Эймонд дождался умоляюще-тихого "пожалуйста, двигайся" и только тогда качнулся в обжигающей узости. Кровь закипела, и сердце сбилось с ритма от восторга долгожданного давления. Люцерис обхватывал его так хорошо и правильно, так жарко, так ярко, что всё прочее отошло на последний план и мир потонул в блеске распахнутых вишнёвых губ, в бисере пота на бархате кожи, в звуках удовольствия и сталкивающихся бёдер. Люцерис запрокинул голову, обнажив шею, вцепился в край коврика одной рукой и второй — в подрагивающий член. Лаймовый кроп-топ мозолил глаза, Эймонд жалел, что не снял его — он хотел видеть Люцериса ничем не прикрытым, младенчески беззащитным. Ему льстило то, каким он был наедине с ним, как отдавался, как доверял, как разрешал вытворять с его телом всё что угодно. Возможно, в самом деле что-то было во всяких этих энергиях и потоках, в ерунде с совместимостью, которую Люцерис, конечно же, не считал ерундой — какое-то здравое зерно, иначе никак не объяснить ощущение предназначенности друг другу и неослабевающую тягу между ними. Уже столько лет Эймонд не мог налюбоваться им и насытиться. Они поженились быстро и рано — спустя год отношений, когда Люцерису едва исполнилось двадцать, — и все пророчили их браку неизбежный скорый финал. Среди заверений в доброжелательности звучали неутешительные данные из статистики по разводам и предупреждения о том, что Люцерис слишком юн, что он ещё не нагулялся и наверняка найдёт себе кого-нибудь чуть ли не в медовый месяц. "Смотри в оба, Эймонд, — говорил на свадьбе подвыпивший Эйгон, повиснув на его плече. — Смотри, а то уведут твою куколку! Уведу-у-ут!". Эйгоново "уведу-у-ут" разнеслось эхом в ведёрке для льда, куда он благополучно вывернулся, но всё же Эймонд смотрел в оба. И всякие шкафы, липнущие к его молоденькому мужу, ему до зубовного скрежета не нравились. Ему не нравилось думать, что Люцерис мог бы раздеваться не для него, извиваться под кем-то другим, выкрикивать чужое имя в момент оргазма — быть таким же возбуждённым и открытым, как сейчас, но не для Эймонда. Невыносимые мысли. Эймонд гнал их от себя и сильнее толкался внутрь, обнимая колени Люцериса, целуя узкие голени. Он склонился над ним, почти сложив его вдвое, заглянул в помутневшие глаза, сменил угол — и убедился, что делает всё как надо: вишнёвые губы распахнулись шире, из них вырвался высокий удивлённый стон, тонкие черты исказила сладкая мука, и Люцерис зашептал отчаянно: — Только не останавливайся, пожалуйста, только не останавливайся. Эймонд и не мог остановиться. Он преследовал пламя, разгорающееся внизу, пускающее импульсы по позвоночнику, и узнавал его во взгляде напротив: Люцерис тоже был близок, и очень скоро, через три глубоких толчка, он вскрикнул: — Сейчас! Боже, я сейчас!.. — и изогнулся дугой в короткой вспышке напряжения, излившись на часто вздымающийся живот. Оргазм настиг Эймонда сразу после, едва он услышал, увидел, почувствовал им же сотворённое удовольствие. Неотвратимость вынудила его прижаться крепко, войти настолько, насколько позволяли разочаровывающие границы их взмокших тел, и он кончил внутрь со стоном, дрожа в затухающих спазмах. Люцерис обмяк и растёкся, улыбаясь шало. Восстановив дыхание и пульс, Эймонд скатился с него, развалившись на полу с расстёгнутой ширинкой. Обычно сперма в заднице не приветствовалась, но тут Люцерис молчал, прикрыв блаженно глаза. Эймонд, найдя в себе силы, позвал тихонько: — Люцерис. Безжалостная ладонь тут же закрыла ему рот. — Дай мне десять минут. — Закончить стажировку? — глухо предположил Эймонд. — Именно. Он отнял ладонь от лица, поцеловал поочередно все пальцы и вернул её хозяину, заявив: — Это очень важно. Люцерис со вздохом каторжника сложил руки на груди и стал неотличимо похож на покойника. — Валяй. Ты всё равно не заткнёшься. Эймонд повернулся к нему, устроившись на согнутом локте. — Ты ведь и дальше будешь заниматься со Стивом, даже несмотря на то, что мне это неприятно, да? — он сразу зашёл с завуалированного упрёка, однако не возлагал на него особых надежд. Ответ был ожидаемым: — Совершенно верно. Ну, попытаться стоило. — Тогда могу я заниматься с вами? Люцерис глубоко вдохнул, и Эймонд решил, что сейчас он выдохнет матом, но последовал лишь твёрдый, хоть и сдержанный отказ: — Нет, не можешь. Он ведь даже не выслушал аргументы! — Но почему? Вдруг у меня тоже отстойная пробка в жопе? Тебя совсем не волнует состояние моих чакр? Люцерис открыл на него один устрашающий глаз, сказал: — Меня волнует только твоя маниакальная ревность, — и тут же закрыл глаз обратно. Эймонд фыркнул на грубое, ничем не обоснованное обвинение. — Ты преувеличиваешь. Она вовсе не маниакальная. Устрашающий глаз уставился на него снова. — Ты обещал пробить Стиву череп. Стив заслужил куда более жестокие меры. Эймонд нисколько не раскаивался в своих словах. — И моё обещание остаётся в силе. — Ну, вот поэтому и нельзя. Люцерис опять застыл, пытаясь погрузиться в себя, но Эймонд остановил погружение. — Я буду тихим. — Прямо как сегодня? — Нет, по-настоящему тихим. Клянусь, — Эймонд состроил бы самую достоверную моську Кота из Шрека, если бы Люцерис смотрел на него, но никто на него не смотрел, и он лишь напустил в голос откровенной мольбы. — Буду послушным и смиренным. Как мышь. Мольба подействовала, и Люцерис неохотно выдавил: — Я подумаю. — Это значит, что ты согласен? — Это значит, что я подумаю. А теперь дай мне десять минут. Уверенный в благоприятном исходе Люцерисовых размышлений и заранее довольный своей почти свершившейся победой, Эймонд расплылся в улыбке, не сводя с одухотворённого профиля сияющих глаз. — Хорошо, — покладисто прошептал он и наконец умолк. Правда, надолго его не хватило: в мозгу всплыл ещё один животрепещущий вопрос, и Эймонд, крайне рискуя, снова осторожно позвал: — Люцерис. Не открывая глаз и сохраняя позу, Люцерис мученически простонал: — Где я так нагрешил, Господи? Для Господа не было времени: вопрос не терпел отлагательств. — Это очень важно. — Не сомневаюсь. Эймонд выдержал торжественную паузу и, снизив тон, спросил: — Как называется женщина-куколд? На него тут же уставились оба угрожающих глаза, и брови над теми глазами взметнулись к линии роста волос. — Не хочу знать, как это пришло к тебе в голову. — Я просто подумал... Люцерис злобно шикнул. — Не хочу знать! — он отвернулся, скуксился, процедил строго, без малейшего права на пререкания: — Десять минут, Эймонд — или решение насчёт совместных практик будет принято не в твою пользу! От его командирского тона у Эймонда зашевелились волоски на всех шерстяных местах и снова пришли в движение предательские яички. Он пожевал губу, поёжился и всё же заткнулся, скучающим взглядом пустившись в путешествие по обнажённому телу Люцериса. Тот лежал рядом, такой разнеженный и доступный, бесстыже демонстрировал эти свои ключицы, рёбра, живот в каплях спермы, подвздошные косточки, мягкий, трогательный член, и Эймонд знал прекрасно, что где-то там, между ягодиц, таяли следы его пребывания в нём — томление внизу закономерно напомнило о себе. Эймонд несмело потянулся к белому бедру, скользнул по коже к внутренней стороне, сжал, огладил, пополз выше — и не встретил протеста. Он улыбнулся, предвкушая второй раунд. У анальной чакры сегодня был счастливый день.