10 причин твоей ненависти

«Вы когда-нибудь задумывались над тем,

что омегам с самого детства прививают нездоровое отношение к себе?

Сначала всё начинается с простого.

С того, что папа однажды говорит тебе,

что тот альфочка из твоей группы в яслях дёргает тебя за волосы,

потому что ты ему нравишься.

Потом — что твой одноклассник швырнул в тебя портфель,

потому что просто не знает, как выразить свою симпатию.

Далее идут уже оправдания преследований,

насилия

и вообще любого токсичного поведения альф по отношению к омегам.

И знаете, что самое забавное?

Что всё это сводится к одной тупой фразе: "Ну, он же тебя любит".

Лично я по горло сыт такой «любовью», которую нам пытаются пропихнуть под сомнительной обёрткой.

Любите себя и вступайте только в здоровые отношения».

@jjkseagull

      Где-то за неделю до конца первого семестра, когда до итоговых экзаменов и каникул было рукой подать, а студенты уже планировали, кто куда устроится на подработку летом и какой пляж в черте города облюбует, случилось аномальное:       — Я дома бланки оставил.       Его величество, Чон Чонгук, допустил оплошность, что было совершенно несвойственно этому воплощению нравственности и порядка. Ким даже порой забывал, что перед ним находился человек, а не робот. Настолько тот старался быть во всём безукоризненным. И настолько же этим до невозможности бесил.       — Подождёшь меня здесь.       Иными словами, Тэхёну предлагалось остаться под июльским солнцепёком на лужайке возле кампуса на неопределённый промежуток времени, пока сам Чонгук будет мотаться до дома и обратно. И это без учёта времени на сами поиски и другие возможные казусы, которые могут случиться с тем в пути.       Предложение было сомнительным, чем он непременно поспешил поделиться:       — Ну уж нет. Я не собираюсь тут торчать. К тому же будет быстрее, если я тебя подброшу.       Чон скорчил недовольную мину, но, что ещё более поразительно, спорить не стал, хотя тому палец в рот не клади — из всего найдёт повод пободаться.       Похоже, Луна сегодня была в Козероге, потому что омежист без всяких упрёков собрал свои пожитки и отправился послушно вместе с ним на парковку, разве что храня упрямое молчание.

***

      Только вот когда Чонгук воочию увидел предлагаемое средство передвижения, не смог сдержать негодования:       — Мотоцикл? Ты серьёзно?       Тэхён на возмущение лишь лукаво ухмыльнулся, вполне довольный оказанным эффектом, поэтому, как ни в чём не бывало, протянул второй шлем.       — А что, испугался?       Чон посмотрел на протянутый предмет таким взглядом, будто тот излучал радиацию, а потом коротко оглядел обсуждаемый транспорт без какого-либо воодушевления.       — Нет, просто это до ужаса банально. Ты прямо ходячее клише.       Честно признаться, Ким даже оскорбился немного.       Ещё бы, ведь его железный зверь был его личным предметом гордости: и альфы, и омеги, никто не мог устоять перед рычащим красавцем, умирая от желания прокатиться на нём или, на худой конец, хотя бы потрогать гладкий бок, а тут…       Штиль.       Скептицизм.       И полнейшая незаинтересованность.       Видимо, всё же придя к какому-то внутреннему соглашению, Чонгук взял протянутый шлем, но тот всё никак не хотел располагаться на лакричной макушке, потому что мешающие очки всё время норовили выпасть. Они были новыми, но, как и прежде, такими же нелепыми, уродующими весьма не дурную мордашку. И было бы не жалко, если бы те упали, разбившись вдребезги.       Но, устав смотреть на чужие мучения, Тэхён стянул злополучный аксессуар с покатого носа, чтобы в следующий момент безапелляционно заявить:       — Это можно пока убрать.       Чон выстрелил в него острым взглядом, готовый разразиться очередной гадостью, но даже тут сдержался, явив миру бездонные глазища.       Подвиснув на том, как разительно преобразилась чужая внешность и как загадочно замерцали глубокие глаза, Тэхён неожиданно вздрогнул, оглушённый голосом, который шёл откуда-то извне:       — Дай, говорю, я их в рюкзак положу, — уже не в первый раз звал его Чонгук.       Выйдя, наконец, из оцепенения, Ким отдал то, о чём его просили, а сам надел другой шлем, после чего ловко забрался на байк и ощутил под собой, как сильно тот успел нагреться за те несколько часов, что стоял на парковке.       Позади него устроился его попутчик, который хотел было схватиться за поджарый живот, уже коснувшись его. Но тут стайка омег вывалилась из кофешопа, и чужие ладони моментально исчезли с него, оставив после себя лишь фантомный след.       — И?       — Что «и»?       — Держаться за меня будешь?       — Мне и так нормально.       Тэхён обернулся, чтобы проверить, не послышалось ли ему.       — Ты прикалываешься надо мной?       — Я что, похож на шутника?       Ким мгновенно ощетинился, ошпарившись горячей злобой:       — Ты дурак, что ли? Хочешь разбить себе голову, я не пойму? На чём держаться собрался, на честном слове? Обхвати меня. Боже, почему с тобой всегда так сложно?       Обиженно надув губы, Чон проглотил возмущение, очевидно, вертевшееся на языке, но, взвесив все риски, с неохотой потянулся к нему и робко обхватил поперёк талии.       Пульс ускорился, стоило чужим пальцам лечь поверх взмокшей футболки. Списав это на предвкушение скорости и лёгкий выброс адреналина, он отвернулся, чтобы посмотреть на простирающуюся впереди полосу асфальта, над которой поднимался жар, после чего вдавил на газ.       Взвизгнула резина, мимо понеслись дома и улицы, а Чонгуковы конечности висели на нём всю дорогу, как две замороженные палки, оставаясь в зоне допустимых приличий, но почему-то эта тяжесть казалась даже приятной.       В самом деле… почему же?

***

      Дом был одноэтажным, выкрашенным в белую краску, и казался совершенно невзрачным, особенно на фоне таких же однотипных домов, типичных для этой застройки. Скудный фасад и велосипед у забора — больше не за что зацепиться.       Чонгук нажал на звонок, бросив косой взгляд на Тэхёна, будто бы говоря: «Только без фокусов», и дверь перед ними распахнулась.       На пороге появился омега старше их, который, несмотря на морщины, местами тронувшие лицо, выглядел довольно молодо и до абсурда привлекательно.       — Чонгуки… — Хозяин дома перевёл удивлённый взгляд на другого визитёра и поинтересовался с каким-то явным довольством: — Ты привёл к нам альфу?       — Я просто заберу кое-что, и мы сразу уйдём.       Смешно было надеяться, что зануда удосужится представить его должным образом, поэтому, воспользовавшись заминкой, Ким взял дело в свои руки:       — Здравствуйте, господин Чон. Меня зовут Ким Тэ… — но не успел он как следует закончить, как его прервали радостными возгласами:       — Ах, Тэхён!       Родитель однокурсника раскрыл в приглашающем жесте дверь, из которой пахнуло чем-то вкусным, и простодушно добавил:       — Чонгук про тебя много рассказывал.       Но, как оказалось, тот был с этим решительно не согласен:       — Вовсе не «много».       Проигнорировав чужое ворчание, старший омега закинул на плечо кухонное полотенце и добродушно предложил:       — Проходи, не стесняйся. Зови меня Сокджином. Я Ким Сокджин. Чон — это моя омежья фамилия. Чонгук взял её себе, когда был ещё на первом курсе.       Внутри обстановка оказалась более приветливой, чем снаружи, даже несмотря на то, что в прихожей было ощутимо тесно. Обои в крапинку, пузатые горшки с ухоженными, явно облюбованными растениями и несколько монохромных картин, разбросанных по двум параллельным стенам. Сокджин тоже органично вписывался в эту обстановку своим дружелюбным выражением лица. Только его хмурое чадо казалось лишней деталью, будто битый пиксель на новом мониторе, стоя в тёмном балахоне и омрачая воздух своей кислой миной.       — Я как раз кимпаб готовлю. Будете?       Тэхён хотел было уже согласиться, но и тут Чонгук был настроен категорически:       — Ну какой кимпаб, пап? Мы в универе поедим. Нам некогда, правда.       Флёр ласковой приветливости моментально слетел с Сокджина, явив истинную личину строгого родителя:       — Знаю я твоё «поедим». Опять будешь потом перебиваться какой-нибудь гадостью всухомятку. Мойте руки, я вам накрою.       Дав понять, что решение окончательное, старший Ким решительно направился на кухню, оставив их вдвоём стоять в коридоре и пялиться на его удаляющуюся спину, как двух пугливых котят.       Чон отмер и дёрганным движением бросил рюкзак на пол, после чего развернулся к нему, намереваясь сказать что-то неприятное, но наткнулся на хитрый взгляд, смотрящий глумливо, отчего ещё больше нахохлился, как воробей.       — Что? Я же по роже вижу, ты едва сдерживаешься.       Тэхёну нравилось наблюдать, как на обычно невозмутимом лице сейчас отчётливо читались болезненное смущение, окрасившее румянцем бледные щёки, и уязвимость, дрожащая в зрачках напротив. Стёкла очков не могли замаскировать чужие чувства, не могли скрыть внезапно охватившие эмоции, поэтому зануда был для него как на ладони.       — А ты любитель поболтать обо мне, я посмотрю.       — Было бы о чём трепаться, — прошипел на него Чонгук и постыдно сбежал в другую комнату, гонимый тысячью чертями.       Фыркнув на такую реакцию и двинувшись следом, Тэхён уже предвкушал, как у него будет ещё уйма поводов поиздеваться.

***

      — Нет, пап, мы тут будем, — крикнул Чон своему родителю, который всё ещё суетился на кухне, а сам в это время пытался закрыть дверь и удержать в руках две тарелки.       Ким скользнул по тому беглым взглядом, после чего снова отвернулся, заинтересованный тем, что содержится на чужих полках.       Даже в мелочах зануда был педантичным: ни пылинки, ни соринки, всё на своих местах, чуть ли не в алфавитном порядке. И не скажешь, что в этой комнате жил молодой студент. Вы бы видели Тэхёново жилище: оно знакомилось с тряпкой разве что в исключительные дни, и то раз в високосный год.       Тем не менее, несмотря на почти стерильную чистоту, само пространство так и дышало жизнью.       Вот фотография, где маленький Чонгук, которому на вид лет пять, стоит в обнимку с Сокджином. Их лица светятся от счастья, а рты раскрыты от заразительного смеха так широко, что при одном взгляде на кадр становится очевидно: было очень весело. Эйфория воспоминания просачивалась даже сквозь бездушный материал снимка, отдавая каким-то теплом, оседающим в солнечном сплетении.       Фантастический факт: оказывается, у зануды были кроличьи зубы. Тэхёну самому ещё не выпадал шанс убедиться в этом лично, потому что тот, скорее, предпочёл бы умереть, чем подарить ему хотя бы одну, даже самую скупую улыбку.       А здесь Чон на несколько лет старше. Они с Паком играют на детской площадке, оба в чём-то испачканные, но жутко довольные. В руках у первого самодельный лук, к тому же добротно сделанный — и это совсем не типичная игрушка для юного омеги, но такая подходящая для бойкого, своенравного засранца. Неудивительно, что Чонгук чурался омежьих ужимок. Тот с самого детства, похоже, оставался к ним равнодушен.       А вот тут зануда уже стал подростком. Появилась характерная серьёзность в складке между бровями, а также смурной, но решительный вид и дурацкие очки-лупы. Фото было групповое, видимо, класса или какого-то кружка. Чонгук стоял с левого края в кипенной рубашке и почти сливался с толпой своим невзрачным, тусклым видом.       — Не знал, что ты рисуешь, — проговорил Тэхён со сдержанным восхищением, когда наткнулся на красочные, немного сюрреалистичные картины, упакованные в строгие рамки.       Не то чтобы он разбирался в искусстве или имел какой-то притязательный вкус, но даже его приземлённый ум понимал, что перед ним не какая-то аляповатая мазня, а красивые, хорошо сделанные работы. Вероятно, даже более высокого уровня, чем просто любительские. Судя по омежьим силуэтам, грустным лицам, мрачным сюжетам и другим деталям, лейтмотив у них прослеживался один: Чон рисовал на свою излюбленную тему — набившего оскомину омежизма. Но даже это знание не умаляло их очарования.       — Было бы странно, если бы ты знал.       Тот опустил на стол обе тарелки, и они начали трапезу в гнетущем молчании.       Чонгук, похоже, не собирался как-то сглаживать углы или развлекать своего гостя. Минуты шли в неловкой тишине, которую разбавляли разве что звуки пережёвывания пищи и сглатывания кома, что вставал поперёк горла. Есть в компании друг друга оказалось очень некомфортно, поэтому каждый пялился в свою тарелку так, будто ничего интереснее представить было невозможно.       Кое-как справившись с блюдом, над которым Сокджин потрудился на славу, Ким задал вопрос, который мучил его с тех пор, как он переступил порог этого дома:       — Чимин тебе не родной брат?       Ему хотелось узнать, насколько был силён авторитет Чонгука в их семье, и то, насколько была близка родственная связь между братьями, вероятно, имело весомое значение в этом вопросе.       — Почему ты спрашиваешь? — Тот подозрительно уставился на него и продолжил выпытывать: — Ты знаешь его?       Тэхён решил, что мудрее всего будет — сказать только часть правды, поэтому ответил как можно непринуждённее:       — Он победил на конкурсе красоты. Конечно, его все знают.       Когда было нужно, Ким умел быть убедительным, поэтому, не почуяв подвоха, Чон поделился с ним крохами той информацией, которую обычно яро оберегал:       — Мы двоюродные братья, — но, вовремя спохватившись, желчно добавил: — Только не лезь к нему, понял?       Что ж, это было вполне ожидаемо.       Встретив направленный на себя взгляд, Тэхён отразил выпад со всем имеющимся у него ехидством:       — «Не лезь», «не трожь», «это моё».       Он смаковал то, как мрачнело лицо напротив, и продолжал подбрасывать в огонь разгорающейся ненависти больше дровишек:       — Ты как злая собака, которая охраняет свою территорию.       После чего нагло заявил:       — Только вот зря ты меня недооцениваешь, зануда. Уже совсем скоро ты и сам от меня потечёшь, как маленькая шлюшка. Вот увидишь.       Секунда, две, три. Чонгук растерялся, что явно читалось по его выражению лица, в то время как жар ликования медленно растекался у Тэхёна в груди, пока шкодливая улыбка расползалась от уха до уха, как у чеширского кота. Но тут собеседника перекосило так, словно тот съел целый лимон.       Чон с отвращением выпалил:       — Тебя просто невозможно слушать, ты в курсе? — Тот разве что только рвотные позывы не изображал. — Ты как второклашка с непомерным эго. Тебе что, десять лет?       Осознав, что в него прилетело его же бумерангом, Ким попытался скрыть, что сказанное его всё-таки задело:       — Это шутка, ясно тебе? Или ты совсем уже не понимаешь юмора?       — Просто шутки у тебя дебильные.       Тэхён задумался невольно над обвинением, потому что, видит бог, ему ещё не приходилось сталкиваться с подобными претензиями: с сокомандниками всегда смешно получалось пошутить, да и омеги попадались лишь благодарные слушатели, скромно хихикающие над его байками, потому выходило, что сноб тут только Чон, верно?       — Нормальные шутки, — огрызнулся он холодно, взяв лежащий на столе листок. — Быстрее начнём, быстрее закончим.       Чонгук на этот счёт не имел никаких возражений.

***

      Спустя три часа страданий, в течение которых Тэхён отсидел всё, что только можно, и превратил мозги в грустную кашу, с тестами было покончено.       Чон даже не скупился на сухую похвалу, правда, в своеобразной манере:       — В этот раз получилось неплохо. Видимо, есть у тебя всё же серое вещество в голове, иначе было бы совсем печально.       Ким смерил остряка леденящим душу взглядом, едва сдерживаясь, чтобы не метнуть в того каким-нибудь крепким словом. Но Чонгук был так увлечён его каракулями, что не заметил чужих гляделок.       От нечего делать Тэхён начал расхаживать туда-сюда по комнате, чтобы размяться, пока дотошный староста корпел над проверкой последнего теста.       Книги, энциклопедии, много книжек, и ничего компрометирующего. Или хотя бы мало-мальски интригующего.       Ску-ка.       Но тут его взгляд упал на какой-то документ с эмблемой университета, на котором красовались Сокджиновы имя и подпись.       Вдохновившись найденной находкой, Тэхён озвучил то, что снедало его от любопытства:       — Почему ты сменил фамилию?       Вопрос, похоже, застал Чонгука врасплох, потому что тот отложил почти проверенный тест, чтобы удивлённо вскинуть на него брови.       Чон нахмурился, явно обдумывая, ответить ему или нет, но перебороло всё же первое.       — Зачем мне носить фамилию человека, который никак не участвовал в моём воспитании?       Встречный вопрос поставил его в тупик, и, откровенно говоря, Ким никогда не задумывался над этим, не знал сторонних мнений на этот счёт, не придавал значения этой теме, поэтому сказал первое, что пришло ему на ум:       — Потому что ты появился на свет благодаря ему в том числе?       Больше вопросительно, чем утвердительно, но даже такой ответ разозлил Чона, если судить по тому, как тот гневно выдохнул, сдвинув очки вверх на переносице.       — Трёхсекундный вклад — не такая уж и большая заслуга.       — Это странно.       Тэхён сам себе затруднялся объяснить, почему вынес именно такой вердикт, по какой причине сложно было смириться с иной точкой зрения и почему внутри него что-то ей противилось. Просто так казалось правильным и интуитивно понятным.       Правильным ведь?       Чужая наивность, по-видимому, бесконечно раздражала Чонгука, потому что тот едко выплюнул:       — Можешь считать это каким угодно. Я не умру от этого, знаешь ли. Я, конечно, в курсе, что ты мнишь себя чуть ли не центром Земли, но от твоего неодобрения моё мнение не поменяется.       Стало обидно. А ещё сложилось впечатление, будто зануда вообще не умел разговаривать с ним без показного яда, как человек с человеком, и воспринимал любое его слово сразу в штыки. Проще было со стеной договориться, чем с этим упрямцем.       — Я просто пытаюсь понять.       — Ты и не поймёшь, потому что ты альфа.       И так паршивое настроение испоганилось окончательно.       Не став никак комментировать данный приговор, Ким взял протянутый тест, собрался под чужим грузным взглядом и вышел в коридор, чтобы обуться.       Несмотря на не самую добродушную компанию, которую он вынужден был делить последние несколько часов, ему здесь искренне понравилось: каждый предмет источал любовь и заботу, дом сверкал чистотой и был до щемящей тоски простым и милым, что собственная квартира казалась ему сейчас ещё более унылой.       — Думаю, целесообразно будет отныне заниматься у меня. В университете слишком много любопытных глаз. Это меня нервирует.       Ким уставился на заговорившего с ним Чона, как на пришельца, пытаясь понять, пошутил ли тот. Но Чонгук избегал его взгляда, как огня, вместо этого разглядывая узор на стенах с явно деланным интересом.       — То есть теперь я желанный гость в этом доме?       Уши у того заалели, что не смогла скрыть даже полутьма коридора, и Тэхёново сердце отозвалось на эту деталь странным образом. По какой-то причине мысль о том, что он смутил зануду, волновала его, и лучше бы от осознания собственного превосходства, но что-то ему подсказывало, что дело крылось в другом.       Тэхён гнал от себя эти мысли, как только мог.       — Не обольщайся, это просто рациональный подход.       Сначала вредный омежист отталкивал его, а в следующую секунду казался более уступчивым. Ему не нравилось, как легко он поддавался этим переменам, но, как назло, после озвученного хмурые тучи будто бы рассеялись над головой.       — Просто признай, ты от меня уже без ума.       Ким знал силу своего нарочито томного голоса, поэтому у ледяного принца не было и шанса удержать румянец, расползшийся по щекам рваными пятнами.       — Мечтай.       Отсалютовав на прощание двумя пальцами и поймав напоследок вымученное закатывание глаз, Тэхён стремительно сбежал по лестнице, чувствуя внутри то ликующее и искристое, что гнало его потом до самого дома на запредельной скорости.       В ту ночь ему приснилось, как они с Чонгуком на боксёрском ринге, кто кого быстрее, пытались съесть кимпаб, а Сокджин почему-то вместо одобрительных подбадриваний выкрикивал названия любимых Тэхёновых блюд.       Проснулся он ещё до того, как узнал, кто победил в итоге.

***

      Миновал июнь. Наступила середина июля, а это значило, что пришла пора сдавать итоговые экзамены, где ни в коем случае нельзя было ударить в грязь лицом, потому что Намджун, Чимин… и, чего уж там скрывать, даже Чонгук возлагали на него большие надежды.       Тэхён впервые предчувствовал удачу, ощущал её на кончиках пальцев так явно, ведь ещё никогда не был так тщательно подготовлен. Бессонные ночи, тяжёлые будни, осточертевшие параграфы и сухие законы: голова просто кишела обилием информации, что бегущей строкой преследовала его даже в ночных кошмарах.       Но одно дело быть заточенным знаниями до зубов, а другое — сталкиваться с реальностью, которая включала в себя гораздо больше куда более сложных факторов. Ким славился своей излишней самоуверенностью, которая не раз уже играла с ним злую шутку, поэтому весомый процент сомнений всё же оставался, что изрядно заставляло его нервничать.       — Ну, что там? — спросил он у раскисшего Минсока, который возвращался от стенда с результатами с выражением вселенской погибели на лице.       — Это пиздец.       Тошнота моментально подступила к горлу, а страх, что все усилия могли оказаться напрасными, охватил Тэхёна.       — Другие подробности будут?       Но друг лишь неуверенно повёл плечами, словно так и не уловил суть его вопроса, погрузившись с головой в пучину собственных проблем, что глядели на него с зияющей пастью.       Видимо, у Ли всё было совсем хреново.       Поняв, что ответа так и не последует, Тэхён рванул к объявлению, что висело на стене, заставляя толпу перед собой расступаться. По мере приближения он чувствовал лишь скачущий от волнения пульс и холод нервозности, прошедший током по коже.       Прочитав список, Ким выронил портфель. Какой-то студент сбоку негодующе охнул.

***

      Тэхён бросал маленькие камни один за другим в зашторенное окно, за которым расплывался бледным пятном шар света, означающий, что как минимум один житель дома находился здесь в данный момент. Благо, это был первый этаж, и землистые шарики попадали точно в цель, с ощутимым стуком спрыгивая обратно на землю.       Хулиганистое веселье бурлило в нём, как у озорливого школьника, не способного усидеть на месте, и только усилилось, когда недовольная физиономия появилась, наконец, за стеклом, после чего вновь скрылась, так и не дав понять, что в итоге с ним собирались сделать: игнорировать или всё же отругать за вопиющую дерзость.       Спустя пару мгновений мелодичный голос, раздавшийся со стороны, решил эту дилемму:       — Какого чёрта ты здесь делаешь?       Чонгук стоял перед ним, очевидно, в пижаме, потому что доселе Тэхён никогда не видел на том ничего короче несуразных штанов, прячущих длинные ноги по самые щиколотки. А тут домашние шорты открывали вид на ровные трогательные коленки, крепкие икры, молочную кожу с парой милых родинок, много, очень много кожи и…       Поняв, что пялится слишком долго, он поспешил перевести взгляд обратно на глаза, скрытые за стёклами очков и требовательно глядящие на него.       — Соскучился, может. — Ким нахально улыбнулся и дерзко ответил: — Или это уже не повод увидеться?       Чон от такой сентиментальности ни капли не прослезился, вместо этого лишь в привычной манере закатил глаза и негодующе цокнул.       — Ты время видел?       Перевалило за полночь. Тот самый час, когда темнота неспящего Сеула накладывала на их лица мягкие тени, которые до заката казались слишком резкими и интенсивными, а после него — интимными и даже таинственными.       Он вдруг заметил, что волосы у зануды были немного влажными, что говорило о том, что тот недавно вышел из душа. Чёрные кудри заметно пушились в фонарном свете и липли к щекам мокрыми упругими кольцами, придавая обычно неприступному облику щепотку кокетливости.       Или это всё алкоголь, который ещё не успел выветриться после шумной попойки с ребятами и до сих пор отдавался в голове приятным хмельным эхом, окрашивающим мир в дурманно-розовый.       — А что, малышам уже пора баиньки?       Видимо, атмосфера между ними сегодня витала несколько иная, потому что Чонгук не собирался бросаться на него, словно бык на красную тряпку. Вместо этого неумолимый староста вздохнул как-то тоскливо, а после опёрся о стоящий поблизости забор, сложив руки на груди, будто в секунду утомившись нести какую-то неподъёмную ношу.       — Просто скажи, зачем пришёл, и не трать моё время попусту. Завтра мне рано вставать, потому что не все могут себе позволить отдохнуть на этих каникулах.       Тэхён посмотрел на собеседника нечитаемым взглядом, после чего тоже решил присоединиться к нему, скопировав чужую позу. Устроившись поудобнее, он перевёл глаза на полотно неба, раскинувшееся над ними необъятной пустотой, и, вопреки озвученному требованию, замолчал.       От чужого тела исходило ощутимое тепло, которое ещё не успело выветриться после водных процедур. Оно мурашками прошлось по коже Кима и действовало так успокаивающе и медитативно, что говорить совсем не хотелось. Хотелось просто разбирать оттенки тёмно-синего в бескрайнем просторе без единого облачка или даже крошечной точки.       Чон с таким раскладом не был согласен:       — Ты что… — снова нарушил тот тишину, жадно принюхиваясь к нему, — пил?       На возмущение, ясно скользнувшее в звонком голосе, Тэхён обезоруживающе улыбнулся, а затем наклонился, чтобы заговорщицки зашептать:       — Представь себе. И ты не поверишь, что был за повод. — Он начал рыскать в кармане красного бомбера, пытаясь найти в нём одну вещицу, и, не сводя глаз со строгих круглых зенок, торжественно сказал: — На, полюбуйся.       Ким следил за тем, как бегали зрачки напротив по вручённой бумажке и как менялось чужое выражение лица со скептического на неприкрыто поражённое. И в груди от этой картины пригрелось невольно нечто боязливое и горчаще-сладкое, такое, что заставило его затаить дыхание в ожидании реакции.       — Вау, это…       — Результаты теста, да.       — Такой высокий балл.       Чонгук, казалось, не мог выдавить и слова, потому что тоже не поверил увиденному.       — Впечатляет, правда? — постарался скрыть волнение за бахвальством Тэхён.       Но в ответ ему лишь слабо кивнули, ни на секунду не отрываясь от написанного, надеясь найти в нём подсказку, способную разгадать данный ребус. Уравнение не хотело складываться, хотя хангыль на листке говорил красноречивее некуда.       — Что, даже не похвалишь меня?       Чон перевёл на него удивлённый взгляд и вопросительно вскинул брови:       — А надо?       — Почему бы и нет?       Тот нахмурился, словно искал в его словах подвох, только вот он в данный момент был абсолютно серьёзен.       — Думаю, ты и так не страдаешь от дефицита комплиментов.       — Может и так, — примирительно согласился Ким, но затем честно признался: — но услышать от тебя хоть один было бы приятно.       Чонгук на мгновение будто оторопел, а после вовсе отвернулся, то ли смущённый, то ли откровенно обескураженный: трудно было понять, потому что чужие эмоции спрятались за толстым, непроницаемым панцирем.       Когда реакции так и не последовало, а пауза между ними мучительно затянулась, сердце под рёбрами вдруг сжалось от болюче-острого стыда, ощутив себя как никогда уязвимо и хрупко.       Не всегда откровенностью отвечают на откровенность.       Неловкую ситуацию спас какой-то шум, донёсшийся сзади, — это Сокджин зажёг в комнате свет и выглянул из окна, чтобы в следующий момент елейно пропеть, глядя в их пристыженные лица:       — Вот уж не думал, что доживу до того дня, когда ты начнёшь прятать от меня своих кавалеров. Доброй ночи, Тэхён.       Старший Ким лукаво улыбнулся, словно поймал их на чём-то пикантном с поличным, а сам при этом плотнее закутался в махровый халат в ожидании оправданий.       — Каких ещё кавалеров, пап? Это всего лишь Тэхён.       Собственное имя из язвительных уст до сих пор звучало непривычно, потому что чаще всего они вообще никак друг друга не называли, предпочитая обращаться без имени, будто упомянуть его было равносильно смерти. Тэхён вообще ни разу не говорил «Чонгук», так как чужое имя каждый раз застревало поперёк горла, когда он собирался произнести его вслух.       По какой-то причине это казалось обжигающе личным.       — «Всего лишь Тэхён», — передразнил беззлобно своего сына Сокджин, а после обратился уже к самому Киму: — Не хочешь заглянуть к нам на чай?       Видя, как насупился Чонгук, замерев рядом с ним напряжённой статуей, Тэхён решил, что не будет злоупотреблять чужим гостеприимством, поэтому вежливо отказал:       — Благодарю. Как-нибудь в другой раз.       Казалось, тот ничуть не обиделся, потому что чужое лицо светилось всё тем же радушием, а глаза — чем-то озорным и по-юношески задорным.       — Ловлю на слове, — шутливо пригрозил ему старший омега и, прежде чем скрыться в комнате, дал указание уже притихшему Чону: — А ты будь повежливее со своим альфой.       — Он мне не альфа, — процедил тот сквозь стиснутые зубы, но его протест наглым образом проигнорировали.       Как только они остались наедине, свет в комнате погас, а окно закрылось, скрыв в темноте изящную фигуру, брошенная на прощание фраза повисла между ними в воздухе, как нелепое пугало, которое сложно было не заметить.       — Твой папа от меня в восторге.       — Он просто не знает всей правды о тебе, вот и повёлся на весь этот дешёвый фасад.       — Тебя так послушать, так во мне вообще нет ничего святого.       Чонгук на обвинение только повёл плечами, после чего бессердечно отрезал:       — Ты сам говорил, что умело манипулируешь людьми. Почему я должен думать иначе?       В любое другое время Тэхён бы обозлился, ринулся бы защищать оскорблённое эго, а искрящаяся, как петарда, жажда справедливости подстёгивала бы этот порыв. Но сегодня, в эту беззвёздную ночь и преисполненную меланхолией встречу, ему стало вдруг по-настоящему обидно. То ли потому, что это справедливо было лишь отчасти, то ли потому, что Чонгук ясно дал понять, что за эти несколько месяцев его мнение о нём ничуть не изменилось.       А может, потому, что после трёх бутылок соджу он всегда становился чересчур чувствительным.       Единственный шанс как-то себя реабилитировать обжигал правый карман бомбера, прося себя, наконец, выдать, поэтому Ким полез туда за искомым предметом, пока Чон настороженно следил за ним.       — Знаешь, я уже понял твою позицию на мой счёт. Необязательно напоминать мне об этом при каждом удобном случае. К тому же я пришёл сюда не спорить, а отдать то, о чём мы договаривались.       Тэхён надеялся, что не походил сейчас на побитого щенка, вымаливающего снисхождения, поэтому постарался проговорить следующее как можно небрежнее:       — Держи. Ты это заслужил.       Чонгук взял подписанное Намджуном разрешение, которое он ему протянул, и ледяной образ омежиста начал буквально таять на глазах, выдавая искреннее ликование по мере прочитанного.       — Это то, о чём я думаю?       Ассиметричные губы растянулись, резцы обнажились. Ким успел поймать этот жест ещё до того, как тот растворился, не оставив после себя и следа, такой мимолётный, как птичье пёрышко, после чего Чон радостно воскликнул:       — Выставку можно будет открыть уже в сентябре!       Тэхён не смог сдержать ответной улыбки, и этот порыв, такой неестественный для них обоих, спугнул Чонгука, потому что тот вперился обратно в листок, застеснявшись такой реакции.       — А мне можно прийти?       — Зачем?       Раньше Ким ответил бы на этот вопрос, ничуть не задумываясь, только вот теперь всё казалось не таким очевидным, словно что-то неуловимо, но всё-таки изменилось. Он пытался убедить себя в том, что дело заключалось в Чимине, только вот тот посещал его мысли всё реже.       — Ты против?       — Ты всё равно ничего не поймёшь.       Неизменным оставались лишь чужое упрямство и собственная реакция на него в виде жгучего раздражения.       — А как я пойму, если ты всё время будешь мне отказывать? Сам подумай.       Чон нахмурился, словно борясь с последними сомнениями, но в конечном итоге сдался:       — Вход свободный. Я всё равно не смогу тебе запретить.       Ким состроил довольную мину, чем вызвал ещё одну порцию ворчания:       — И не делай такое лицо. Это выглядит жутко.       Тэхён рассмеялся, позабавившись комментарию, и получил в ответ такое же робкое веселье, сверкнувшее в зрачках напротив.       Решив воспользоваться моментом, пока собеседник находился в добром расположении духа, он поинтересовался тем, что услышал ранее:       — Так чем будешь заниматься этим летом?       Чонгук ответил ему без издёвок, чем порядком его удивил:       — С сегодняшнего дня выхожу на подработку, — а на вопросительный взгляд пояснил: — Папа работает в детском саду, но его зарплаты не хватает на все наши нужды. Хочу помочь ему облегчить финансовую нагрузку. Вроде того.       — Круто, — восхитился Ким, но, заметив, как надменно вздёрнулся уголок чужих губ, тут же добавил: — Просто впервые вижу, чтобы кто-то добровольно задумывался над этим. Обычно наши ровесники не парятся о таких вещах и живут в своё удовольствие.       И немного погодя чистосердечно подытожил:       — А ты другой. Это похвально.       Чон отмахнулся от него, не особо впечатлившись такой откровенностью:       — Складно стелешь. Я почти поверил.       — Я просто хотел сказать, что это на удивление сознательный поступок. Не все так могут, вот и всё, — прохладно отозвался Тэхён, по привычке заняв оборону.       Объяснением Чонгук тоже не проникся, поэтому вставил очередную колкую шпильку:       — Если ты ждёшь, что от твоей лести я упаду в обморок, то не надейся. Можешь лапшу на уши другим омегам вешать. На меня это не работает.       — Господи, какой же ты невыносимый.       — А вот это уже больше похоже на правду. Продолжай в том же духе, а то мне начало казаться, что ты решил опробовать на мне свои пикаперские приёмы. Это выглядит стрёмно.       — Я ещё даже не начинал, а ты уже испугался, неженка.       — Только не делай вид, будто это не так. Чтобы ты знал, это даже более жутко, чем эффект «Зловещей долины». Лучше уж бестактные комментарии, чем убогие подкаты.       — Как обидно. А я только хотел повесить у себя в комнате твою фотку, чтобы бросаться в неё дротиками. От большой неразделённой любви, конечно.       Они уже беззастенчиво друг другу ухмылялись, даже не пытаясь скрыть очевидный азарт, потому что никто не хотел уступать другому.       — Ты ещё и сталкер? Мой папа будет разочарован. Ему лучше не знать об этом.       — Он хоть завтра меня сосватает тебе. Боюсь, тебе уже ничто не поможет.       Чонгук одобрительно хмыкнул, после чего они оба замолчали, не зная, что ещё следовало сказать.       Тэхён скользнул осторожным взглядом по сидящему с ним бок о бок человеку, а про себя удивлялся, как много тот скрывал в себе поразительных граней. Чон каждый раз будто заново поражал его, но почему-то упорно демонстрировал только одну свою сторону, словно выкраивал такой образ, чтобы другие люди сами разбивались об него, как волны о неприступные скалы.       Ким гадал, какие думы крутились в чернявой голове, пока собственные копошились в нём суетливым роем: что за мысли терзали его? Думал ли Чонгук о том же, о чём думал Тэхён?       Реальность вернула их на почти безлюдную улицу с одиноко стоящим фонарём, когда мимо пронёсся велосипед и звякнул тревожно звоночком.       — Мне пора.       Чонгук встал с насиженного места, и порыв ветра донёс с чужих волос запах хвойного шампуня, такой необходимый сейчас, особенно после спёртого, душного марева.       Лето обещало быть жарким.       — Значит, до августа?       — Полезно будет отдохнуть друг от друга.       И прежде чем тот скрылся за порогом дома, исчезнув с его радаров почти до самой осени, Тэхён бросил на прощание нарочито бодрое, что сделало их расставание ещё более неловким:       — Спокойной ночи!       Ким шёл потом вверх по улице и чувствовал внутри смутный осадок, который лёг на сердце тяжким грузом, надеясь про себя, что это была лишь грусть от того, что летние деньки пролетят как всегда незаметно, не оставив после себя ни следа, ни воспоминаний.       Он ещё не знал, как сильно тогда ошибался.

***

      В начале сентября, когда листья ещё не начали окрашиваться в багряный, а сезон дождей подошёл к концу, сменив промозглую сырость на сухую тёплую погоду, выставка, наконец, распахнула двери для своих посетителей.       У входа гостей встречал плакат в минималистичном стиле с яркими иероглифами и зазывающим названием. Внутри некогда заставленная аудитория полностью освободилась под арт-пространство, а свет был непривычно приглушён, видимо, для создания вдумчивой атмосферы.       Студенты ходили от одной картины к другой разношёрстными группами, шумно между собой переговариваясь и делая фотографии. В толпе зевак затесался и сам Ким, который ощущал себя как никогда непривычно. Отчасти потому, что на нём сегодня вместо удобных джинсов и футболки красовались строгие брюки и чёрная водолазка, а отчасти потому, что среди десятков омег он был чуть ли не единственным альфой. Те двое явно пришли в компании своих пассий.       — Не ожидал тебя здесь увидеть, — вместо приветствия сказал ему Чимин, который тоже оказался в числе искушённых зрителей.       Тот, как всегда, выглядел обворожительно, особенно в этой шёлковой блузке с утончённым шарфиком, что Тэхён невольно ощутил слабый отклик тоски по нему, словно вернулся к чему-то родному и привычному.       — Как видишь, решил приобщиться к прекрасному. Не всё же в спортзале торчать.       Оба почему-то не спешили завязывать разговор, хотя с последней встречи прошла пара месяцев. Ким чувствовал некоторое угрызение совести насчёт того, что не писал Паку так часто, как мог бы. Наверное, тот думал о том же, хотя его лицо оставалось всё таким же непроницаемым.       — Ты изменился.       Тэхён просканировал себя на предмет изменений, пытаясь понять, к чему относилась эта реплика, и, подумав, что замечание касалось его внешности, простодушно отчитался:       — Ты про загар? Я был на Чеджу. Знаю, переборщил немного, но мне кажется, так даже лучше.       Чимин прищурился с какой-то снисходительной умилённостью, после чего заливисто расхохотался, позабавившись его растерянности.       Не уловив, в чём именно заключалась ирония, Ким нахмурился ещё больше, но Пак переключил его фокус на нечто более интересное:       — Неважно. Пойдём, я тебя кое с кем познакомлю, а то ты дыру скоро в этой картине прожжёшь.       Заинтригованный предложением, он последовал сквозь толпу за фигурой, что вела его витиеватыми путями через множество лиц, пока в конечном итоге они не остановились возле стайки студентов, которые слушали какого-то омегу в милой шапочке.       Тот стоял возле одной из картин и о чём-то увлечённо рассказывал, но, заметив среди людей Чимина, откланялся своим слушателям и направился прямо к ним, то и дело поглядывая на Тэхёна.       — Познакомься, Хосок, это Ким Тэхён. С сегодняшнего дня он стал твоим преданным поклонником.       Не ожидав такой подставы, Ким стрельнул красноречивым взглядом в обличившего его предателя, но Пак, как ни в чём не бывало, расплылся в ангельской улыбке.       — А это Чон Хосок, автор той картины, которую ты так долго рассматривал. Думаю, вам будет о чём поговорить.       Новый знакомый улыбнулся ему одними губами в виде сердечка, пока сам Чимин без зазрения совести отчалил, оставив их вдвоём, почему-то решив, что такая компания будет интересна Тэхёну.       Общение с омежистами всё ещё давалось ему нелегко, поэтому Ким не знал, о чём вообще можно было подискутировать с кем-то с настолько отличными от его увлечениями.       Когда дело так и не сдвинулось с мёртвой точки, и они оба продолжали глупо молчать, он поинтересовался, чтобы сделать ситуацию менее неловкой:       — Эта тоже ваша?       Хосок обернулся на висевшую позади картину и скромно признался:       — Да. Я назвал её «Стыд».       Тэхён подошёл ближе, чтобы рассмотреть представленное полотно, и невольно восхитился, когда обнаружил на нём много интересных деталей.       Фон казался странным, словно измазанным мазутом или чем-то похожим на нефть. Посередине холста находился человек, к которому тянулись с разных сторон причудливые фигуры, протягивая свои когтистые руки, а вместо глаз у него блестели два камня, сделанные из какого-то твёрдого материала — слюды или вроде того. Вниз струились нити слёз до самого подбородка, собираясь у острых ключиц в чёрную лужу, в то время как рот был заклеен скотчем или чем-то наподобие грубой рваной ткани.       От всего этого веяло чем-то таким невыносимым и тяжёлым, что хотелось смотреть и отвернуться одновременно.       Тэхён заворожённо полюбопытствовал:       — Сколько времени на неё ушло?       — Если не считать перерыва в несколько дней, то где-то месяца три, если не больше.       — Сколько? — Ким неверяще вытаращил глаза, чем рассмешил Хосока.       Чужой смех был таким искренним и весёлым, что он сам невольно улыбнулся.       — Ну, картины для выставок не рисуются за пару дней.       Взгляд художника изменился со сдержанно-вежливого на по-настоящему заинтересованный. Казалось, тот был искренне увлечён их беседой.       — Почему такое название?       — Я изобразил то, как ощущают стыд те омеги, которых обвинили в том, что они сами виноваты в физическом насилии над собой.       — Неужели кто-то обвиняет их в этом?       — В особенности тех, кто подвергся этому со стороны близких. Супругов или партнёров, например, — терпеливо объяснил ему Хосок, который всё ещё улыбался, несмотря на мрачную тему.       — Никогда этого не понимал, — честно покаялся Ким, который рад был обсудить наболевшую тему, а тут подвернулся вполне уравновешенный омежист. — Почему нельзя просто уйти? Зачем терпеть унижения?       — Не всё так просто.       — Что в этом сложного? Должно же быть хоть какое-то самоуважение.       — А почему нельзя просто перестать обвинять жертву и вместо этого направить свой гнев на обидчика? Единственного виновника, между прочим.       Они обернулись, чтобы посмотреть, кто вклинился в их беседу, и заговорившим оказался Чонгук, который, похоже, освободился от своих дел и бродил теперь по импровизированной галерее в толпе других посетителей.       Тот был одет в белый лонгслив и выглядел так знакомо и в то же время непривычно, что Тэхён вынужден был признать: скучал. Скучал по недовольному лицу, по резкому тону, с которым тот ни с кем не церемонился, а ещё по глупым очкам, сегодня почему-то отсутствующим       Чон был дивно хорош собой, и Ким не мог налюбоваться им.       — Мы должны объяснять нюансы, а не просто рубить с плеча.       — Все альфы по умолчанию невежды. Не вижу смысла тратить на них своё время. Они всё равно ничего не поймут.       — Ты не прав. Можно достучаться до каждого.       — В тебе говорит здравый смысл, или ты просто запал на него? Горький опыт тебя ничему не научил?       Улыбка мгновенно слетела с Хосока, обнажив ранимую, хрупкую натуру, словно и не было того солнечного омеги, которого он видел несколькими минутами ранее. Вместо этого уголки чужих губ опустились, а глаза погасли, как два потухших вулкана. И зрелище это было таким болезненным, что Тэхёну стало его по-настоящему жалко.       — Твоя слабость к альфам однажды тебя погубит.       — Причём тут это?       — Хочешь сказать, что вы не ворковали с ним всё это время?       Чонгук бил наотмашь, точно в цель и, судя по всему, был безжалостным правдорубом со всеми.       Смотреть на то, как сдувался с каждым словом Хосок, было невозможно, поэтому Тэхён решил прервать сеанс экзекуции:       — Заканчивай.       Чон моментально перенаправил свою злость на следующую жертву:       — Тебя забыл спросить, что мне делать. Я думал, ты пришёл сюда, потому что тебе стало интересно, надеялся, что ты хоть немного заинтересуешься этой темой, попробуешь понять, почему это так важно для меня. Но ты пришёл сюда омег клеить.       Невольные свидетели развернувшейся драмы оживлённо зашушукались.       — Я был о тебе лучшего мнения.       Радость от долгожданной встречи испарилась в Киме, и на замену ей пришло едкое раздражение и чувство горькой несправедливости от брошенных в его адрес обвинений.       — Что на тебя нашло?       Чонгук, видимо, не собирался снисходить до объяснений, вместо этого окатил его разочарованным взглядом и удалился под Тэхёновы лопающиеся нервы и упавшую челюсть.       Он хотел уже было рвануть за ним, чтобы выяснить, что за цирк тот здесь устроил, но Хосок отвлёк его, выдав совершенно обескураживающее:       — Я не флиртовал с тобой. — Тот попытался слабо улыбнуться, но вышло, откровенно говоря, паршиво, после чего продолжил: — Я ни с кем не могу начать новые отношения, потому что до этого три года находился в абьюзивных. Мой бывший меня бил. И я бы не стал к тебе клеиться, клянусь.       Ким растерялся, потому что информация казалась слишком личной, явно не для его ушей, и он не знал, что с ней следовало делать. Особенно с учётом того, что сам наговорил ранее про самоуважение и прочую ерунду, поэтому горячий стыд буквально связал ему язык.       Но благо ситуацию спас сам Хосок, который проявил удивительные мудрость и милосердие:       — Я знаю, Чонгук иногда перегибает палку, особенно когда ему кажется, что он поступает правильно. Поговори с ним. Может, он уже остыл.       — Мне жаль, — нашёлся он, наконец, с нужными словами, а затем произнёс без капли лукавства: — Ты этого не заслужил.       Видимо, поняв, что Тэхён имел в виду не только ситуацию с Чоном, но и то, что случилось в его личной жизни, Хосок отблагодарил его грустной улыбкой, украсившей лицо печальным следом.       Получив таким образом отмашку, Ким вышел из аудитории, уже догадываясь, куда именно направился один вредный засранец.

***

      В концертном зале оказалось темно, пусто, а ещё чужеродно тихо. Только свет из проёма лился жёлтой полосой на линолеум, позволяя рассмотреть засевшую в третьем ряду фигуру, которая принадлежала Чону.       Тот воззрился на пришедшего недовольным взглядом, явно не обрадовавшись тому, что Тэхён неумолимо приближался к нему. Только вот он не спешил выяснять отношения сразу, вместо этого расположившись на соседнем сидении с правой стороны от Чонгука, а когда его колено стукнулось о чужое, тот пугливо вздрогнул.       Ким понял, что злость моментально схлынула с него, как только кислая моська оказалась так близко: омежист за два месяца, кажется, не успел толком отдохнуть, потому что под большими глазами залегли мрачные тени, цвет лица стал бледнее, а скулы — отчётливее.       — Как прошло лето? — начал Тэхён издалека.       Тот бросил на него косой взгляд и сдержанно пробубнил:       — А сам как думаешь? Ты-то, небось, развлёкся на славу.       Он не стал подтверждать или опровергать данное предположение, хотя оно было всё же далёким от правды. Несмотря на то, что Ким провёл почти четырнадцать дней на курорте, это время тянулось муторно. То ли потому, что Юнги не смог с ним поехать, будучи занятым прохождением практики в какой-то крутой IT-компании, то ли потому, что Тэхён не завёл, как ни странно, ни одной интрижки. Море и пальмы осточертели уже на третий день, а флирт с омегами не вызвал должного энтузиазма.       Он страшился того, что в нём что-то неизбежно изменилось, и причина этому, вероятно, сидела сейчас рядом с ним, сверля чёрными глазами.       — Я настолько хорошо выгляжу, что ты таким образом хочешь сделать мне комплимент?       — Ты из всего найдёшь повод почесать своё эго?       — Ничего не могу с собой поделать. Уж больно хорошо ты это делаешь.       Чонгук иронично фыркнул, а после вовсе улыбнулся, правда, так и не обнажив свои кроличьи зубы. Тэхён ощутил некоторую гордость от того, что сумел рассмешить этого недотрогу. И это тоже вызывало в нём смутное беспокойство: с каких пор он стал жадно ловить малейшие изменения в чужом переменчивом настроении? Почему стало так важно получить чужое одобрение?       Червь сомнений точил его изнутри, пока Чон в это время, будто наконец смутившись их близости, перевёл взгляд обратно на пустующую впереди сцену в попытке избежать его пристального внимания.       Ким тоже разом растерял все припасённые остро́ты, а уединённость места и ничтожное пространство между ними стали ощущаться острее.       Прежде чем молчание превратилось в совсем уж неловкое, он приступил, наконец, к тому, за чем сюда пришёл:       — Хосок попросил меня поговорить с тобой.       Чонгук вмиг преобразился, став выглядеть сконфуженным и даже виноватым, но Тэхён не собирался так просто дать ему избежать этого разговора, требовательно спросив:       — Зачем ты так с ним? Он показался мне славным.       Чон сжал в упрямстве розовые губы, словно желая закутаться обратно в свой кокон отчуждённости. И в другой раз Ким повёлся бы, может, и даже отступил, ожидая, когда стихнет буря. Но тут собственная догадка обожгла ему всё нутро, да так, что следующий вопрос сам сорвался с его уст, не успев толком осмыслиться:       — Погоди, ты что… приревновал меня к нему?       Он не знал, какой ответ надеялся получить: положительный или отрицательный. И лучше бы ему над этим не задумываться, потому что что-то ему подсказывало, что чаша весов начнёт крениться не в ту сторону, если он продолжит это чрезмерно анализировать. От таких мыслей веяло чем-то опасным и совсем дурным.       — Ты сбредил? — возмутился Чонгук, вовремя прервав поток его размышлений.       Тот казался настолько сбитым с толку, что любой другой бы на его месте стушевался бы. Но благо бессовестности Киму было не занимать, поэтому он, как ни в чём не бывало, зазубоскалил.       — А что? Я альфа завидный, и генофонд у меня отличный. — Тэхён игриво подмигнул, готовясь отразить очередной выпад.       Но тут Чонгук, вместо того чтобы, как всегда, что-то злобно ему отчеканить, вдруг рассмеялся так искренне, при том без капли зажатости и стеснения, что Тэхён, как заворожённый, ловил этот звук, переливающийся звонкими нотами.       — «Генофонд отличный», — скопировал его Чон, не переставая хихикать. — Ты что, собака на выставке?       — Смейся-смейся. А вообще, я не против побыть иногда твоим клоуном, если ты продолжишь так мило хохотать, зануда, — бесстыже поведал тому Ким, чем только спугнул последнего, потому что улыбка сразу слетела с чужих губ, оставив после себя лишь хмурую надутость.       — Ты клоун, даже когда не стараешься. Только смеха это почему-то не вызывает, — нарочито равнодушным тоном отмахнулся от него Чонгук, хотя покрасневшие уши выдавали того с потрохами.       — Ты такой добрый.       — Всегда пожалуйста.       Видимо, со вкусами у него в последнее время творилось что-то неладное, потому что Тэхён всё чаще стал задумываться о чужой очаровательности, которую извечно пытались скрыть за враждебностью, хотя тяги к мазохизму за собой никогда не наблюдал. Наоборот, с противоположным полом он вёл себя всегда покровительственно и даже с превосходством. Но с этим омегой почему-то не получалось взять контроль над ситуацией, словно именно Чонгук задавал динамику их отношениям.       Это раздражало и волновало одновременно.       — Мне кажется, у нас неплохо получается, — спустя некоторое время вновь заговорил Ким, чем вызвал очевидный вопрос у Чона:       — Что именно?       — Общаться, я имею в виду.       Тот прощупал его цепким взглядом, словно психиатр на приёме, пытающийся определить душевную болезнь у пациента.       — Мы только и делаем, что грызёмся, — кисло отнекивался Чонгук, по-видимому, не заразившись его энтузиазмом. — Трудно назвать это общением.       — Мы положительно влияем друг на друга.       — Это я положительно влияю на тебя.       — Всё равно есть повод задуматься.       Чон вздохнул как-то уныло, словно чужие шарады бесконечно утомили его, и неохотно поинтересовался:       — Чего ты добиваешься?       — Думаю, мы могли бы попробовать подружиться.       Вселенная схлопнулась, покровы сорваны, пути назад отрезаны. Тэхён перестал ходить вокруг да около, выдав свои намерения прямо в лоб, потому что перспектива топтаться на месте ещё чёрт знает сколько угнетала его. Он, правда, забыл тот факт, что то, что у людей обычно происходило органичным способом, редко получалось навязать столь неестественно.       — Это шутка?       Как и ожидалось, его предложение не встретили с восторгом, но Ким был упрямым, поэтому продолжил гнуть своё:       — Мы выяснили, что не только я страдаю предрассудками, если судить по тому, что ты наговорил Хосоку. Я не водил никогда дружбу с омегой, а ты — с альфой, поэтому мы могли бы помочь друг другу. Это как минимум было бы интересно.       — Во-первых, у меня есть все основания иметь предрассудки насчёт альф, — стальным голосом начал Чон, загибая поочерёдно пальцы. — Во-вторых, я извинюсь перед Хосоком. Как-то без тебя до этого додумался, знаешь ли. В-третьих, с чего ты взял, что я никогда не общался с альфой?       И тут настал его черёд удивляться, потому что представить себе подобное попросту не представлялось возможным.       — Первое, к слову, вытекает из третьего. — Тот проигнорировал его шокированное выражение лица и сухо подытожил: — Желанием повторять ошибку я особо не горю.       — Что-то случилось?       Услышав столь бесхитростный вопрос, Чонгук помрачнел ещё больше, скрестив руки на груди в защитном жесте, но домыслы его всё же подтвердил:       — Случилось, но тебя это не касается.       Ким любил загадки, а сидящий рядом с ним человек с недавних пор стал его долбанной идеей фикс.       — Тогда мой секрет в обмен на твой.       — И чем ты меня удивишь? — Чон скептично фыркнул и едко усмехнулся. — Тем, что баловался наркотиками или трахался всемером? Отлизывал за домашку? Избавь меня от этой банальности, пожалуйста.       — Не знал, что твой пуританский ротик знает такие грязные слова. А с виду такой приличный омега, ай-яй-яй. Но нет, не угадал.       Закинув руки за голову и наплевав на разрешение, Тэхён откинулся на спинку сидения, готовый начать свой рассказ, но перед этим кинул в Чонгука ещё один кокетливый взгляд, сыто ухмыльнувшись:       — И… «всемером», серьёзно? У меня, конечно, зверские аппетиты, но ты меня переоцениваешь, зануда, — и с ещё бóльшим довольством заверил: — Хотя, признаться, мне льстит, что ты дал такую высокую оценку моим навыкам. Как щедро с твоей стороны.       Тот на откровенный подкол только вымученно закатил глаза, так и просясь на очередную колкость.       Но, не став томить собеседника, который и так не славился терпением, Тэхён, наконец, начал:       — Секрет в том, что я не сирота, как многие думают. У меня остался один родитель, хотя я бы предпочёл, чтобы он умер, — сразу с места в карьер прыгнул он, даже не пытаясь как-то смягчить слова или сделать их деликатнее.       Ким слишком долго жил с этими мыслями, чтобы прятаться теперь за маской смирения.       — Мой отец скончался, когда мне было семь. Папа тяжело тогда это переживал, а я плохо что-либо понимал в то время. Когда ты ребёнок, такие вещи немного притупляются и всё кажется каким-то странным сном. Плохо помню похороны, плохо помню, как отреагировал на смерть отца. Но то, как горько плакал папа, я запомнил очень хорошо.       Губы украсила иррациональная улыбка, в то время как сердце опутывали мрачные тени, которые обычно боялись дневного света и приходили к нему лишь глубокой ночью. Это были те самые ночи, когда Тэхён долго не мог уснуть, сражаясь с призраками прошлого, что оживали и возвращались к нему из детских воспоминаний.       — Поначалу всё было нормально. Ну, относительно нормально, если учесть, что недавно у меня умер отец. Папа старался держаться, натягивал на лицо улыбку, когда я был рядом, говорил все эти бессмысленные ободряющие вещи, ходил на работу. Я всё так же не пропускал школу, смотрел мультики и играл с друзьями на улице. Казалось, ничего не изменилось, кроме того факта, что часть нашей души вырвали, а любимый человек исчез с лица Земли раз и навсегда.       Ким, полностью погружённый в всплывающие перед глазами фрагменты жизни, не смотрел на притихшего рядом с ним Чона.       — А потом папа стал постепенно отдаляться от меня. Он начал срываться на мне, кричал, ругал за любую оплошность, чего раньше никогда не случалось. Всё реже интересовался мной, всё меньше разговаривал. Раньше, если я получал хорошую отметку или дрался с кем-нибудь в школе, то в первую очередь бежал к нему, чтобы поделиться с ним новостями, но потом я даже не думал о таком. «Меня не поймут», «Ему неинтересно» — так я тогда думал. Казалось, я был сам по себе.       Говорить почему-то было на удивление легко, хотя это был первый раз, когда он делился чем-то настолько сокровенным.       Рядом послышался судорожный вдох, но Тэхён упорно не реагировал ни на какие внешние раздражители, потому что слишком больно ему было, слишком остро это ощущалось до сих пор.       Зарубцевавшуюся рану сковырнули ногтем, и кровь полилась из неё щедрым потоком.       — Однажды он привёл к нам Кихёна, и я сразу понял, что это замена отцу, потому что папа смотрел на него так же, с тем же обожанием в глазах. Мне это сразу не понравилось, как и сам Кихён, который вёл себя так, будто он король положения. Как же меня бесило, когда он трепал меня по голове и говорил своё дурацкое: «Улыбнись, малой». Папу это только умиляло. Он души в нём не чаял, ничего не замечал вокруг и всё реже появлялся дома. Тогда я ещё не знал, что он уже строил с ним планы на будущее, в которых меня, правда, не было.       Ким ясно видел девятилетнего себя, будто это только вчера случилось, когда он стоял ранним утром с чемоданом в коридоре и глотал солёные слёзы, льющиеся по щекам горячими струями, пока папа сидел рядом на коленях и гладил его холодными руками, только что вернувшись с улицы.       — Как-то раз он сказал мне, что теперь я буду жить с Намджуном, что так будет лучше. Я, правда, не понимал, для кого лучше, причём тут я и почему нам нельзя жить вместе, но папа сказал, что я ещё слишком маленький, чтобы понять это, и что он будет меня навещать, поэтому мне не о чем волноваться. Поначалу так и было. Визиты раз в неделю, в воскресенье. Подарки, чтобы мне не было грустно, сухие поцелуи в щёку, когда я начинал дуться. Но потом даже это стало сходить на нет.       Тэхён хорошо помнил те непонимание и растерянность, что душили его злыми слезами в подушку, когда он начинал себя жалеть, пока никто не видел. Печальные взгляды дяди, правда, то и дело напоминали ему, что его переживания были как нараспашку, как бы сильно он ни пытался это скрыть. Только вот тот, от кого он жаждал получить внимание больше всего, его мучений в упор не замечал.       Ни забота Намджуна, ни дорогие презенты, ни тянущиеся зыбучим песком годы не сточили его боль и одиночество, что преследовали его по сей день.       — Визиты стали всё реже, раз в месяц, потом — только по праздникам, а после остались лишь телефонные звонки, чтобы отчитаться и дать понять, что про меня не забыли. Когда мне стукнуло четырнадцать, папа однажды мне сказал, что я уже вырос и сам должен понимать, что у него теперь другая жизнь, что ему всегда было тяжело на меня смотреть, потому что я был похож на него как две капли воды. Он отпустил эту боль и двигался дальше, и мне тоже следовало перестать держаться за прошлое.       В тот день для него рухнул целый мир, а последняя иллюзия, за которую он так отчаянно цеплялся всё это время, развалилась, как карточный домик, оставив после себя лишь выжженный пустырь. Второй родитель для него умер в тот же миг, и это знание так сильно ударило его, словно хлёсткая пощёчина, что он едва не задохнулся.       — Два года ему понадобилось на то, чтобы вычеркнуть меня и отца из своей жизни. — Тэхён упивался собственной горечью и не переставал криво усмехаться. — Всего лишь два. Сомневаюсь, что он вообще нас когда-либо любил.       — Я даже не знаю, что сказать…       Ким бросил на заговорившего с ним Чона осторожный взгляд, ужаснувшись на секунду, что чересчур разоткровенничался и наткнётся сейчас на пренебрежение или насмешку. Но какое же было открытие, когда он обнаружил, что тот выглядел таким же разбитым, как и он, будто тоже пережил вместе с ним описанное прошлое.       Как ни странно, чужое сочувствие ощущалось даже более неловко, чем если бы Чонгук не проявил к нему никакой эмпатии.       Невидимая нить протянулась между ними, связав их Тэхёновой тайной.       — Теперь твоя очередь.              Тот испуганно моргнул, неуютно поёжившись, когда внимание переключили на него, будто лучи прожекторов направили.       Чон тяжело собирался с мыслями, упрямо отмалчиваясь и стараясь не встречаться с ним глазами, но то ли совесть подтолкнула, то ли открытость самого Кима вынудила, став откровением для них обоих, но в конечном итоге тот сдался:       — В старших классах мне нравился один альфа.       Тэхён едва ли не присвистнул, вовремя успев себя остановить, потому что момент был неподходящим.       Чонгук был влюблён? Да ещё и в альфу? Этот омега предстал перед ним в ещё более неожиданном свете.       — Уже тогда я был омежистом, так что ты не думай, что это какая-то сопливая история про становление героя. Просто тогда я был…       — Не таким вредным?       — Менее радикальным.       Зрачки напротив озарил огонёк лукавства, который тут же погас.       — Мы не встречались. Я альфам тогда тоже не особо нравился, в этом плане мало что изменилось. Но этот казался мне на голову выше остальных. Он был добрым, всегда помогал мне, у него были хорошие манеры, а ещё он был очень умным. Я впервые так увлёкся кем-то.       Что-то ударило Тэхёна по внутренностям болючим хлыстом, после чего осело противным ужом на дно желудка, продолжив там копошиться.       Слушать про сердечные подвиги зануды оказалось не так уж и легко.       — Это была юношеская влюблённость, которую не нужно было как-то подпитывать. Меня вполне устраивало держаться на расстоянии, потому что я не хотел разрушать тот образ, который нарисовал у себя в голове. Я остерегался альф и не был готов вступать с кем-либо в отношения. Но, похоже, мои чувства были слишком очевидны.       Ким замер в ожидании продолжения про большую светлую любовь, которая закончилась громким расставанием. Но то, что он услышал дальше, не шло ни в какое сравнение с этим шаблоном.       — В один из дней я задержался в школе после внеклассных занятий. Был вечер, в здании практически никого не осталось, кроме нескольких учеников с дополнительных курсов, пары учителей и престарелого охранника, поэтому меня очень удивило, когда кто-то окликнул меня в коридоре. Это были друзья того альфы из параллельного класса, которые агрессивно меня зачем-то к себе подзывали. Я не был дураком, чтобы вестись на их провокации, поэтому просто направился по своим делам дальше.       Чужой тон помрачнел, когда Чон приступил к кульминации тех событий:       — Я мыл руки в туалете и как раз собирался идти домой, когда дверь распахнулась и на порог ввалились те альфы, совершенно не стесняясь, что это была омежья уборная. Я сразу понял, что началось что-то неладное, когда один из них направился ко мне, сразу предъявив, что, дескать, какого чёрта я их игнорирую и как посмел уйти от них, даже не обернувшись. Он говорил ещё что-то про то, что для омежиста уж больно голодно я пожираю их друга глазами и что они помогут мне утолить нужду в альфей ласке, если я хорошо их об этом попрошу.       На этом моменте Чонгук скривился, и Тэхён был с ним солидарен.       — Когда один из них прижал меня к стене, я не на шутку запаниковал. Не знаю, как так получилось, но я действовал на каком-то автопилоте и двинул в нос кулаком тому, который находился ближе, да так, что у него кровь хлынула брандспойтом. Это было очень больно. Как потом выяснилось, я даже вывихнул себе один палец, но сбежал оттуда так быстро, что они ничего мне не успели сделать.       Он поймал себя на мысли, что после озвученной фразы облегчённо выдохнул.       — Скандал был тот ещё. Целый месяц потом в школу приходила полиция и опрашивала учеников, потому что этим альфам грозило кое-что похуже отчисления. Но что ещё более отвратительно, так это то, что их в конечном итоге отмазали. Не последнюю роль в этом сыграли показания других мудаков из их компании, включая моего «рыцаря». Он сказал, что те просто хотели пошутить надо мной, а я воспринял всё слишком серьёзно. Как сейчас помню рожу этого ублюдка, когда он строил из себя идиота и душевно всё это рассказывал. После этого я окончательно разочаровался в альфах и решил податься в юриспруденцию, чтобы у таких мразей, как они, больше не было шанса выйти сухими из воды.       Под конец истории Чон разве что только молнии не метал, вернувшись к привычному обличью грозной, но справедливой фурии.       Ким зацепился за упомянутую в чужом рассказе деталь и потребовал без каких-либо предисловий:       — Покажи, как ты кулак держишь, — а на вопросительно вскинутую бровь объяснил: — Ты вывихнул палец, потому что неправильно его ставишь. Дай руку.       Тот протянул ему свою конечность, чем сбил Тэхёна с толку непривычной покорностью.       — Видишь? — Ким обвёл выпуклые костяшки огрубевшими от баскетбольного мяча пальцами, после чего деловито констатировал: — Будешь так делать, сломаешь их. Смотри, как надо.       Поправив кулачок парой манипуляций, он сжал его крепкой хваткой и шутливо провозгласил:       — Вот так нужно бить морды обидчикам.       Чонгук уставился на собственную кисть, которая находилась в данный момент в Тэхёновой, и заинтересованно уточнил:       — Откуда такие познания в битье чужих морд?       — Занимался когда-то боевыми искусствами. Если хочешь, могу научить тебя паре приёмов.       — Это ты пытаешься меня так замотивировать общаться с тобой?       — Подловил. Но, согласись, было бы неплохо убить двух зайцев одновременно?       Чужая ладонь, о которой он на мгновение забыл, обожгла ему кожу раскалённым железом, когда Чон вдруг посмотрел на него, практически не моргая и молчаливо гипнотизируя бездонными глазищами.       Киму начало казаться, что он проваливался в какую-то бездну, пока запретная близость одурманивала его, в то время как необъяснимый жар поднимался из самых глубин, обволакивая нутро.       Наваждение исчезло как по волшебству, стоило Чону расцепить их руки и неожиданно объявить:       — Я подумаю.       — Это значит «да»?       — Это значит, я подумаю, но ничего не обещаю.       Удовлетворившись таким ответом, который ощущался не менее сладко, чем победа, Тэхён поддразнил игриво:       — Тогда веди меня на экскурсию, господин гид. Я ведь ничего толком не успел посмотреть, пока бегал тут за тобой.       Чонгук бросил на него насмешливый взгляд и предъявил с наигранным недовольством:       — То есть мои работы ты тоже не видел? — после чего нескромно похвастал: — Тогда сейчас ты сам убедишься, что они не хуже, чем у Хосока.       Остаток вечера они провели, блуждая от одной картины к другой, при этом неустанно друг над другом подтрунивая.       В тот день он узнал много нового о различных направлениях искусства, но что ещё более важно — оказывается, глаза у зануды горели магнетическим огнём, когда тот о чём-то увлечённо рассказывал.       Про себя же Ким выяснил, что от чужой улыбки у него всё чаще стало барахлить сердце, то и дело сбиваясь с ритма, и с этого момента у него, похоже, начались серьёзные проблемы.       А как хорошо всё тогда начиналось.