10 причин твоей ненависти

«Я убеждён в том, что ни один альфа никогда по-настоящему не поймёт переживания омеги, потому что альфы и омеги проживают разный опыт, их мироощущение формируется под влиянием разных гендерных установок: пока альф учат быть амбициозными и настойчивыми, омегам внушают, что они должны быть покорными. Наши физические отличия также создают пропасть непонимания между нами. Альфа никогда не поймёт, каково это — идти вечером по тёмному переулку и переживать за свою безопасность; как порой бывает тревожно отказывать кому-то, кто тебя больше и сильнее. Но надо отдать им должное: некоторые из них хорошо имитируют это пресловутое «понимание».

@jjkseagull

      В начале декабря Тэхён отважился на важный шаг — он решил, наконец, позвать к себе Чонгука, чтобы провести занятия у него дома. Причина заключалась в том, что таким образом Ким хотел развеять последние сомнения, которые до сих пор могли одолевать осмотрительного омежиста. По мнению Тэхёна, показать своё жилище приравнивалось к тому, чтобы обнажить себя, ведь за стенами своего дома мы прячем всё самое сокровенное — мечты, страхи, прошлое и настоящее. То, что можно доверить лишь особенным людям. Он надеялся, что зануда оценит этот жест и перестанет быть таким настороженным.       С осени их отношения значительно улучшились и стали даже отдалённо напоминать приятельские. Чон, конечно, всё так же ворчал на Кима, когда проверял очередной его тест или высказывался насчёт какой-нибудь его выходки, но всё это было без прежней ядовитой злобы. Иногда тот даже позволял себе бросить остроумный комментарий, над которым Тэхён и сам мог посмеяться. Он же, в свою очередь, тщательнее следил за словами, обходя острые темы. Получалось у него это всё лучше, словно нашёлся такой «металлоискатель», который обнаруживал уязвимости в чужой защите, чтобы эффективнее обходить их.       В общем, их взаимодействие не трансформировалось в лёгкое и беззаботное. Оно оставалось всё таким же осторожным, иногда с перегибами в виде кратковременных ссор, изредка забавным и почти ненапряжённым. Но всё это до сих пор сложно было назвать «дружбой», а если и напоминало таковую, то только ту, где ты не знаешь: поддержат тебя в следующий момент или тебе прилетит за неаккуратно брошенное слово.       Дружить с Чонгуком было равносильно хождению по канату, и Тэхён планировал это исправить.       — Звучит сомнительно, — отреагировал Чон без энтузиазма.       Они сидели в кофейне возле кампуса, пока за окном стремительно вечерело. В этом году пока ещё не было ни одного снегопада, поэтому улицы пестрили всеми возможными оттенками серого, навевая тоску и уныние. Всё это непотребство разбавляли разве что огни города, которые повсеместно загорались и отражались золотистыми искрами в зрачках Чонгука.       — Расслабься. Как я уже говорил, ты не привлекаешь меня в этом плане. — Тэхён, будто в опровержение своих слов, плотоядно улыбнулся и интригующе добавил: — Просто хочу показать тебе кое-что.       Он несколько привирал, потому что сидящий человек напротив всё чаще цеплял его взгляд, но далеко не в том смысле, в каком хотелось бы. Если раньше Ким пытался испепелить того гляделками или изучал, как энтомолог диковинную букашку, то сейчас подмечал всё новые детали или пересматривал старые под другим углом.       Теперь он мог с точностью уловить, когда Чон был чем-то недоволен, потому что тот надувал щёки, в которые хотелось ткнуть и проверить, сдуются ли те с комичным звуком. Когда Чонгук беспокоился, то жевал губы с таким усердием, что желание разомкнуть стиснутую плоть пальцем становилось почти непреодолимым. Тэхён был готов поклясться, что, если бы он это сделал, реакция была бы фееричной. А когда Чон о чём-то увлечённо рассказывал, то щипал мочку уха так, будто боялся увидеть нежелательную реакцию, которая обычно не следовала, потому что Ким всё чаще проявлял тактичность.       За эти несколько месяцев он накопил так много информации о Чоне, что впору было энциклопедию составлять. Зачем Тэхёну эти сведения, он не знал, природу несвойственной себе наблюдательности старался не анализировать, но однозначно было одно: времяпрепровождение с Чонгуком перестало быть таким утомительным. Эти перемены, признаться, ему даже нравились.       Чонгук глянул на него исподлобья и хмуро потребовал:       — Что ты задумал?       На лице напротив так ясно отражалось нетерпение, что оно приятно щекотало Тэхёново эго.       — Сюрприз на то и сюрприз, потому что должен быть неожиданным. — Ким усмехнулся, когда заметил, как капризно надулись чужие губы.       — Мне не нравится, когда я чего-то не знаю. Не люблю оставаться в неведении.       Тэхён хотел было посвятить насупившегося буку в их планы, но тут к ним подошли двое омег и прервали его.       Один из них, тот, что с ярко выраженными ямочками, улыбнулся ему, затем скользнул незаинтересованным взглядом по сидящему на другом стуле Чонгуку и обратился к Тэхёну:       — Привет. Помнишь меня? — Незнакомец получил в ответ лишь непонимающе вскинутую бровь и пояснил следом: — Мы ходили с тобой на курсы английского. Я сидел позади тебя.       Чон, которого оставили за бортом происходящего, елозил соломинкой по стакану и не отрывал глаз от молочной пены, оставляя вопрос без ответа: грел тот уши или нет.       — Ки… бом?       — Киён, — поправил его тот и, несмотря на очевидную ошибку, просиял от счастья. — Я так рад, что ты узнал меня.       Киён замолчал, не переставая смотреть на него с неприкрытым обожанием.       Когда пауза затянулась и стала неуютной, друг омеги пихнул того, видимо, тоже ощутив неловкость, и продолжение не заставило себя ждать:       — У меня день рождения в эту субботу, и я устраиваю вечеринку в одном клубе. Мне было бы приятно… Я бы хотел… В общем, я приглашаю тебя. Было бы круто, если бы ты пришёл. Если тебе не сложно, конечно. Будет весело.       Тэхён встретился с Чонгуком глазами, и тот смотрел на него так внимательно, словно тоже ожидал его ответа.       Их зрительный контакт прервал всё тот же омега, нерешительно напомнив о себе:       — Ты сможешь?              Ким обаятельно улыбнулся и сокрушённо покаялся:       — Я действительно не могу. Мне очень жаль.       Увидев, как потускнели чужие лица, он предложил альтернативу, чтобы сгладить осадок:       — Давайте в качестве извинения я оплачу вам то, что вы сейчас закажете. Идёт?       Омеги переглянулись, но в конечном итоге закивали, как китайские болванчики, и направились к кассе, заговорщицки шушукаясь.       — Что? — спросил он у Чонгука, когда наткнулся на его задумчивый взгляд. — Можешь сказать, я не обижусь. Думаю, у меня выработался иммунитет к твоему сарказму, так что я готов принять на себя удар.       Тот не спешил делиться с ним своими размышлениями, вместо этого рассматривал его с любопытством неясной этиологии. Тэхён глядел на него с не меньшим интересом, пытаясь уловить ход чужих мыслей, но лицо напротив оставалось нечитаемым.       — Ничего.       Не став заморачиваться, Ким подошёл к ожидающим его омегам, на что те смущённо захихикали.       Он расплатился и получил ещё уйму благодарностей напоследок, после чего вернулся за их столик, где его встретили неожиданным вопросом:       — Ты всегда такой?       — Какой? Вежливый? — недоумевал Тэхён, а затем отрапортовал с нарочитой иронией: — Только по четвергам и пятницам. Иногда по понедельникам, если есть настроение.       — Я серьёзно.             — А что тебя удивляет? — уже откровенно не понимал он, после чего подытожил с ощутимой прохладой: — Я, может, и не принц на белом коне, но базовое уважение к омегам у меня всё-таки есть, чтобы ты там себе ни напридумывал.       Чонгук не стал отвечать на его сарказм, вместо этого посмотрел на него непроницаемыми глазами и заявил не шибко воодушевлённо:       — Пойдём. Покажешь мне свой сюрприз.

***

      Квартира встретила их тишиной и зябкостью от работающего кондиционера, который Ким забыл выключить, едва не проспав первую пару. Роскошные апартаменты располагались на пятнадцатом этаже и могли похвастаться современным ремонтом и панорамными окнами во всю стену, открывающими вид на иллюминацию вечернего города.       Чон поначалу мешкался в проходе, вцепившись в рюкзак, как в спасательный круг, но, когда наткнулся на насмешку в чужих глазах, получил прилив уверенности в виде желания доказать, что не страшно это — ступить на чужую территорию.       Чонгук снял шапку, повесил куртку на вешалку и с осторожностью наблюдал за тем, как Тэхён бросил на диван пальто, залез в огромный раздвижной шкаф и пытался оттуда что-то вытащить.       — Зачем тебе мат? — изумился Чон, когда Ким достал искомый предмет и бросил тот посреди просторной гостиной.       — Я же обещал, что научу тебя приёмам, — торжественно объявил Тэхён и подначил его: — Только не говори, что испугался. Я думал, ты обрадуешься возможности выбить из меня дух. Готов поспорить: спишь и видишь, как бы отправить меня на больничную койку.       — А по-моему, это ты хочешь сделать из меня грушу для битья, — отозвался Чонгук, не без опаски поглядывая на разложенный на полу спортивный инвентарь. — И как ты себе это представляешь?              Ким пренебрежительно фыркнул.       — Как всегда бежишь впереди паровоза, — беззлобно поддел его Тэхён, после чего решил не забывать и про гостеприимство: — Будешь что-нибудь? Я знаю один европейский ресторан с доставкой.       — Нет, спасибо.       Поняв, что оттягивать зубрёжку не получится, он принял поражение со всей трагичностью:       — Тогда доставай своё орудие пыток.       Чон бросил на него хитрый взгляд и не удержался от колкой шпильки:       — Это уголовное право, а не БДСМ-сессия, так что не драматизируй.       Когда реакции не последовало, а пауза затянулась, Чонгук понял, видимо, что ляпнул что-то странное, и испуганно вперился в Тэхёна, который неумолимо приближался к нему.       Отметив с хищным довольством, как сбилось чужое дыхание, стоило ему подойти практически вплотную, Ким не смог отказать себе в слабости проговорить не особо двусмысленное:       — Может, мне такое как раз по душе.       Откуда в нём эта жажда искать потайное дно там, где оно, возможно, даже не подразумевалось? Откуда это стремление пошатнуть чужое хладнокровие каждый раз, едва маячила такая возможность? Все эти вопросы вспыхивали в голове и гасли, как метеоры, пока сладкое ликование млело у него в груди от вида пунцовых щёк, что говорили красноречивее некуда о реакции их обладателя.       — Много лишней информации. — Чон отошёл от него и отвернулся, избегая его пристального внимания.       — С виду такая невинная ромашка, а набор терминов, как у эксперта, — глумился Ким, на что получил несильный толчок в живот, который должен был сбить с него спесь, но вместо этого только раззадорил ещё больше. — Мы даже не начали, а ты уже проявляешь свою страстную натуру. Полегче, развратник, я ведь не железный.       Чонгук, как ни странно, оставил реплику без ответа, вместо этого рассерженно плюхнулся на диван, ознаменовав тем самым, что обмен любезностями окончен. Тэхён не стал испытывать его терпение, которое и так напоминало больше сидение на пороховой бочке, и тоже устроился на противоположной стороне с максимально нейтральным видом.       Следующие два часа прошли спокойно, хотя Ким то и дело бросал на Чона хитрые взгляды, на что тот в недовольстве поджимал губы.

***

      — Понятно?       Расправившись с учёбой, они переместились на маты, на которые Тэхён секундой ранее опрокинул Чонгука и теперь возвышался над ним с покровительственным видом.       Взгляд у неискушённого в единоборствах новичка выражал такую степень задумчивости, словно тот пытался не воспроизвести мысленно то, что ему только что показали, а решить загадку Мироздания.       Сжалившись над распластанным оппонентом, Ким протянул ему руку.       — Вставай. Сейчас сам попробуешь.       Чон принял стоячее положение и замер в ожидании его дальнейших указаний с ершистым видом. Роль ведомого ему, похоже, не особо нравилась, так что вывод напрашивался однозначный — зануда являлся фанатом контроля, зацикленным на том, чтобы всё шло по его плану.              — Нет, так не пойдёт. — Тэхён подошёл к скованной фигуре со спины и бесцеремонно схватился за чужое бедро, на что Чонгук заметно вздрогнул. — Встань устойчивее. Так тебя будет сложнее выбить из равновесия.       Властная хватка переместилась на внутреннюю сторону бедра, чтобы отставить ногу чуть шире, но даже тогда Чон не издал ни единого возмущения, стоически терпя возникающие тут и там прикосновения.       Удовлетворившись тем, какой получилась конечная поза, он вновь предстал перед своим новоиспечённым учеником и продолжил:       — Теперь подойди и возьмись за моё плечо.       Чонгук выполнил требование, подойдя к нему, только вот почему-то избегал его взгляда, вместо этого направил свой взор им обоим куда-то под ноги.       Ким блуждал глазами по мягкой на вид коже, которая казалась очень гладкой и нежной, а про себя удивлялся тому, что Чон не пах, как другие омеги, приторной отдушкой, которая оставляла бы за собой яркий шлейф. Вместо этого тот источал едва уловимый аромат чего-то свежего, похожего на кондиционер для белья, и просто был собой в самом бесхитростном смысле.       Не скрытые очками глазища воззрились на него с немым вопросом, вынудив его тем самым вернуться к тому, на чём они остановились.       — А сейчас тебе нужно ударить сюда со всей силы. — Тэхён указал на область паха, но, немного подумав, внёс небольшую ремарку: — Только не по-настоящему, а то мне моё хозяйство ещё пригодится.       — Что я сказал насчёт лишней информации?       — Что мой голос — музыка для ушей, и ты готов меня слушать вечно? — потешался Ким, но засранец не оценил его чувства юмора:       — Твои попытки в остроумии вызывают только тягу к насилию.       — Сексуальному, я надеюсь?       — Надейся.       Насладившись тем, что в очередной раз выбил собеседника из колеи, он бесстыже ухмыльнулся, но не рискнул вновь проверять и без того хлипкую выдержку вредного засранца.       — Так вот, когда противник согнётся, как я сейчас, обхвати его голову. — Тэхён продемонстрировал на себе захват, соорудив тот из чужих рук. — Потяни вниз и сделай кувырок назад, чтобы опрокинуть его на спину.       После чего высвободился и дал отмашку своему подопечному:       — Давай сам.       Чонгук не кинулся на него в тот же миг, вместо этого продолжал сомневаться и всем своим видом демонстрировал, что не знал, с чего начать: то подходил к нему, то снова отступал, не решаясь на активные действия.       — Может, лучше нарисовать для наглядности? — Тэхён издал снисходительный смешок, который прокомментировали убийственным взглядом.       Придя, видимо, к какой-то стратегии, Чон, в конце концов, осмелился.       Не успел Ким опомниться, как ему зарядили коленом по промежности, что оказалось не больно, скорее, неожиданно. Затем нерасторопно, со всей имеющейся прытью попытались заставить согнуться, но, столкнувшись с сопротивлением, которое было больше обусловлено внезапностью, чем действительно желанием дать отпор, сделали неуклюжую подсечку, и в конечном итоге побороли свою жертву.       Комната пронеслась у Тэхёна перед глазами, как если бы его запустили вместо шара для боулинга, перекатив через себя. Только вот, несмотря на то, что он очутился на лопатках, как и планировалось, Чонгук не совсем рассчитал свой манёвр, так как сам оказался в довольно компрометирующем положении.       Ким пялился на ошарашенного Чона, выпучившего на него глаза на манер совы и восседающего на нём в позе наездника, пока сам, к своему ужасу, совсем не к месту начал чувствовать, как знакомая горячая стрела возбуждения направилась в его наливающийся кровью орган, ощутивший на себе приятное давление.       Член упирался в упругую задницу, а низ живота сводило раскалённым жгутом, что являлось знамением апокалипсиса, которого Тэхён боялся больше всего, — он хотел этого омегу в самом страшном и разрушительном смысле.       Он так яростно оказывал сопротивление все эти месяцы, так отчаянно душил этого паразита в зародыше, стараясь не дать ему обосноваться в своём разуме. Но отравляющая симпатия всё-таки пустила свои корни и теперь буйствовала в полном цвете, грозясь внести в его жизнь ненужную смуту.       Она обещала ему ещё не раз аукнуться желанием в будущем, которое будет дурманить голову похлеще крепкой выпивки, и похотью, от которой кровь будет кипеть в жилах. Но в данный момент всё это меркло перед осознанием того факта, что с такой заявочкой на успех можно было смело идти на гильотину.       Осмыслив, наконец, весь кошмар ситуации, Чонгук вскочил с него, как ужаленный, и спешно отвернулся в попытке скрыть багровые щёки. Тэхён тоже последовал за ним и встал на ноги, в то время как гнёт животрепещущих вопросов давил на него, вводя в настоящую панику.       Почувствовал ли Чон что-нибудь? Заметил ли что-нибудь по его лицу? И самое главное — что ему теперь, блять, со всем этим делать?       Он ждал нелестной характеристики в свой адрес или, того хуже, унизительной пощёчины.       Но вместо этого Чонгук в несвойственной себе манере начал чужеродно кротко:       — Я… — Тот глянул в его угрюмое лицо, которое, наверняка, пугающе лишилось каких-либо эмоций. — Не хотел. Это вышло случайно.       Тэхён чуть не выдохнул от облегчения, когда понял, что его внеплановый стояк не станет предметом их обсуждения, но вместо этого наспех изобразил непринуждённость.       — На будущее: садиться на противника — такая себе идея, потому что это только в боевиках так работает. В жизни это опасно, потому что тебя могут в любой момент скинуть и подмять. Это уязвимая позиция.       Чон кивнул как-то неопределённо, то ли соглашаясь, то ли, наоборот, отрицая сказанное. Ким же, в свою очередь, молился всем богам о том, чтобы его состояние так и осталось незамеченным, потому что в штанах до сих пор пульсировало, а в ушах стучало от разыгравшегося адреналина.       — Можешь пока себе кофе сделать или телек там включить. Я вернусь и отвезу тебя домой.       Он ретировался в ванную так быстро, что со стороны, вероятно, это выглядело подозрительно, но ему срочно нужно было привести в порядок свои чувства.       Как только Тэхён оказался в уборной, он плеснул себе в лицо ледяной водой, после чего уставился в зеркало и увидел там человека в состоянии экзистенциального кризиса.       Отражение, ожидаемо, не дало ответов на насущные вопросы, лишь показало физиономию, по которой безрадостные мысли бежали субтитрами, делая и без того жалкую картину ещё более удручающей.       Он и Чонгук? Скорее солнце встанет на Западе, чем тот когда-либо ответит ему взаимностью.       Но что, если абстрагироваться от контекста, отречься от неудобных фактов и просто представить себе такой расклад хотя бы на одно мгновение, на один краткий миг?       В груди что-то волнующе сжалось, стоило вообразить себе, как ощущался бы капризный бантик губ под напористым поцелуем, а своенравное тело — в собственнических объятиях.       Отдался бы тот в его власть без раздумий или же сопротивлялся бы по инерции? Жар страсти охватил бы вредного омежиста незамедлительно или накрывал бы постепенно, как ласковое одеяло?       От навеянных образов спираль возбуждения снова начала скручиваться внизу живота, обжигая внутренности, а табун мурашек пробежал по разгорячённой коже и оставил после себя зудящий след.       Нет, это исключено. Чонгук точно убьёт его, если узнает. Ему сто процентов несдобровать, если тот обо всём догадается, поэтому опасный недуг необходимо было искоренить, пока не стало слишком поздно.       Тэхён до тошноты страшился погружаться в эту эмоциональную одержимость, потому что та не сулила ему ничего хорошего.       — Ты готов? — спросил он как ни в чём не бывало у предмета своих терзаний, когда вернулся в гостиную.       Вечерний Сеул окончательно погрузился во тьму, а блики огней от небоскрёбов играли на чужом лице затейливыми всполохами, являя сказочную картину.       Они покинули его квартиру в странном напряжении.

***

      Всю дорогу Тэхён хранил пасмурное молчание, словно сказать хоть одно слово — значило бы изобличить свои сомнительные чувства и сделать их ещё более очевидными. Он смотрел на тянущуюся впереди дорогу тяжёлым взглядом, периодически нажимая на коробку передач, а про себя надеялся, что сидящий рядом с ним пассажир не заметит бушующую внутри него бурю.       От столь частого общения с занудой он, похоже, стал забывать тот ориентир, который и побудил его ввязаться во всю эту авантюру, поэтому ему срочно нужно было вернуть прежнего себя, войти в привычную колею и избавиться от этой аномальной тяги, что влекла его к строптивому омежисту.       Что-то протестующе съёжилось в груди от этой мысли и оставило после себя горчащий осадок, который он предпочёл игнорировать.       Автомобиль затормозил перед знакомым домом как раз к моменту, когда заморосил противный дождь, под стать паршивому настроению, что обуревало его с тех пор, как они вышли за порог его квартиры.       Пересилив себя, он наконец бросил осторожный взгляд на Чонгука с целью сухо с ним попрощаться и уехать восвояси.       Но тот, будто вспомнив что-то, раздосадованно ругнулся:       — Чёрт. — Чон покопался в своём рюкзаке, после чего сконфуженно уставился на него. — Я забыл очки у тебя дома. Мы должны за ними вернуться.       Ким всматривался в чужую физиономию и с недоумением констатировал:       — Мы ехали сюда больше двадцати минут.       — Они единственные. — Чонгук даже не думал сменить тон на просящий, вместо этого продолжил настаивать в своей дурацкой требовательной манере: — Я не могу завтра пойти без них в универ.       Тэхён полюбопытствовал о том, что давно его мучило:       — Зачем они тебе? Ты и без них прекрасно видишь.       — Ты всё равно не пой… — начал тот знакомую отговорку, но оказался беспардонно прерван:       — Не пойму, да-да, — процитировал он заученную фразу, а затем спросил не без усталости: — Тебе самому не надоело?       Чон насупился, но на провокацию не повёлся, поэтому Ким решил сменить тактику:       — Давай так: ты либо рассказываешь, как есть, и мы возвращаемся. — Тэхён надеялся таким образом разговорить собеседника, поставив его в безвыходное положение. — Либо остаёшься без своих драгоценных очков. Выбирай.       — Это шантаж? — Чонгук выглядел почти что уязвлённым.       Ким сверкнул во все тридцать два зуба на манер акулы и подтвердил догадку:       — Всего лишь небольшой ультиматум.       Не получив, правда, долгожданного отклика, он чуть ли не взвыл от нетерпения:       — Боже, да скажи уже. Обещаю, не буду осуждать.       Только вот Чонгук не спешил внимать его просьбе, вместо этого отвернулся к окну, по которому бежали мокрые дорожки, и в полутьме салона его профиль казался ещё более далёким и отчуждённым.       Тэхён отчаялся уже было добиться вразумительного ответа, решив, что на этом они сегодня разойдутся, как вдруг раздалось неожиданное:       — Я не хочу привлекать внимание.       Изумление на его лице, должно быть, выглядело комично, но Ким совсем не иронично хотел побиться головой о руль.       Нет, этого омегу точно высадили на Землю пришельцы с целью какого-то хитровыдолбанного эксперимента по уничтожению мозгов человечества, потому что иного объяснения он не находил.       — Ты делаешь это намеренно? — озвучил он очевидное, всё ещё пытаясь отойти от ступора.       — Я не хочу, чтобы альфы смотрели на меня, как на… — Чон скривился и кисло закончил: — кусок мяса.       Тэхён постарался выразить молчаливое понимание, как и положено хорошему другу в первые десять секунд, но, в конце концов, не выдержал.       — То есть ты терпишь дискомфорт, — начал перечислять Ким обрисовывающиеся выводы, в то время как внутри у него клокотало негодование вперемешку с необходимостью во всём разобраться, — меняешь свою внешность, чтобы ни у кого на тебя не вставало? Серьёзно?       Тот вперил в него полный осуждения взгляд и напомнил сердито:       — Ты обещал, что не будешь осуждать. — Чонгук откинулся на спинку сиденья, скрестил руки на груди, после чего подытожил с угрюмой убеждённостью: — Я знал, что тебе нельзя верить.       Тэхён устал от того, что его каждый раз тыкали в одно и то же опостылевшее дерьмо, поэтому накинулся со взаимными упрёками:       — Зачем ты общаешься со мной, раз я такой хуёвый? — Он чувствовал, как на языке таял желчный вкус обиды, подстёгивающий его выплеснуть наболевшее, и не сбавлял обороты: — У тебя реально есть склонность к мазохизму? Нравится тусоваться с долбоёбами?       Обстановка накалилась, став почти осязаемой, а напряжение между ними превратилось в оголённый провод, что казалось: одно неосторожное движение, и шарахнет.       — Я всего лишь указал тебе на твои же слова, а в итоге сам оказался виноватым. — Чон потянулся к дверной ручке, бросив на него ещё один колючий взгляд. — Мне надоел этот разговор.       Ким среагировал молниеносно, заблокировав все двери, на что Чон обернулся на него с возмущёнными глазищами и, очевидно, собирался высказать всё, что по этому поводу думает.       Опередив назревающую гневную тираду, Тэхён опустил руки на плечи своему незапланированному заложнику и объяснился со всей серьёзностью:       — Я просто хочу сказать, что таким образом ты проигрываешь в своей же борьбе за эту твою независимость, за которую ты сражаешься, тебе не кажется? Вместо того чтобы делать то, что считаешь правильным, и оставаться собой, ты делаешь то, что тебе неудобно. Это глупо.       Чонгук сидел так ещё какое-то время без движения, осмысливая сказанное, но немного погодя скинул с себя крепкие ладони и набросился на него с ответными обвинениями:       — То же самое могу сказать о тебе. Ты тоже притворяешься тем, кем не являешься. Только вот я, в отличие от тебя, делаю это не ради одобрения или жажды внимания, а по веским причинам.       — Когда это я притворялся?       — Только не делай вид, будто не понимаешь. Ты просто трус, чтобы признать это.       — В таком случае ты тоже трус, если боишься показаться на публике без очков, которые тебе, блять, даже не нужны.       — Я не боюсь.       — Так докажи.       — Я-то докажу. — Чонгук не упустил возможности уколоть его и ехидно подначил: — А вот у тебя хватит духу сделать то, что может не понравиться твоим дружкам?       Тэхён всматривался в миловидное лицо напротив, находящееся сейчас так волнующе близко, погружаясь в знакомое томление, а вслух на автопилоте поинтересовался:       — Причём здесь они?       Чонгук раздражённо выдохнул.       — Ты предлагал дружить, но, судя по тому, как избегаешь меня в универе, когда находишься в их компании, всё ещё стыдишься этого. — Тот блеснул прищуренными глазищами и подытожил прямолинейно и грубо: — Сдаётся мне, что ты пиздабол.       Ким глубоко вдохнул и уточнил сипло:       — Что ты сейчас сказал?       — Что слышал.       Он прикрыл потяжелевшие веки, потому что ярость вновь начала затапливать его изнутри, в то время как желание встряхнуть человека напротив так, чтобы дурь навсегда покинула чужую светлую голову, буквально душило его. Порыв впиться в мягкие губы ожесточённым поцелуем, чтобы потушить пылающий в груди пожар, был не менее оглушительным, доводящим почти до дрожи.       Похоже, нечто опасное мелькнуло в его глазах, раз Чонгук отпрянул от него, как от прокажённого, но Тэхён всё равно приблизился к сжавшейся под его напором фигуре.       — Хочешь придать нашим отношениям официальный статус, м? — промурлыкал он с придыханием, любуясь растерянностью на чужом лице, и склонился непозволительно близко. — Мои намерения как никогда серьёзны, и такое недоверие даже оскорбляет. Я должен разубедить тебя? Начать прямо сейчас?       Ким по-хозяйски положил руку на изголовье сиденья, нависнув над своей жертвой почуявшим кровь хищником, зловещим и опасным, чем сильнее заставил того вжаться в дверь автомобиля в попытках избежать надвигающейся угрозы, а другой потянулся к кнопке.       Послышался спасительный щелчок.       — Беги, пока я не доказал обратное.       Чонгук вылетел из машины, будто за ним стая волков гналась, чуть не выронив рюкзак по дороге.       Тэхён смотрел на удаляющуюся спину, наслаждаясь оказанным эффектом, но в последний момент чертыхнулся и окликнул его, пока тот не успел скрыться:       — Подумай над моими словами.       Чонгук посмотрел на него с какой-то непонятной эмоцией, которую скрывал полумрак переулка, но потом вернул себе прежний наглый вид и высокомерно вскинул подбородок.       — Без тебя разберусь.       Тэхён ухмыльнулся, на что получил такую же хитрую улыбку, после чего захлопнул дверь машины, чтобы остаться наедине со своими чувствами.       Ким не знал, сколько так проторчал, пялясь в окна напротив, будто какой-то сталкер, но в какой-то момент поймал себя на том, что сидел всё это время и улыбался, как придурок, пока в груди лихорадочно стучало сердце.       Как же он встрял, чёрт возьми.

***

      На следующей неделе их команда победила с разгромным счётом, что наверняка долго ещё будет обсуждаться в каждом будничном разговоре, хотя студенческая жизнь и так была насыщена событиями.       Разгорячённые альфы выходили из душевой, смакуя мельчайшие детали игры, в особенности — тот классный данк, который Тэхён забил на последней минуте. Ким, в свою очередь, отшучивался от их похвалы беззлобными комментариями, в то время как сам лениво собирался, ощущая приятную усталость в мышцах.       Всё было прекрасно: каждый пребывал в послепобедной эйфории, будучи опьянённым победой и всеобщим ликованием, пока сплоховавший на нескольких пасах Ли не разразился внезапным вопросом:       — Видели зануду сегодня?       Услышав знакомое прозвище, Тэхён навострил уши.       — Прикиньте, наш мистер «до всех доебусь» пришёл без своих окуляров, и знаете, что? — Тот гадко присвистнул, после чего разошёлся в тошнотворной вульгарности: — Я бы вдул.       Раздалось понимающее улюлюканье, состоящее из сальных комментариев, удивлённых вопросов и прочей неразберихи. И только Ким сжимал в это время кулаки, стараясь подавить то уродливое чувство, которое охватило его в этот момент и почти силком тянуло кинуться на всех участвующих в разговоре, чтобы выбить из них всю дурь.       Он так отчаянно жаждал заткнуть их паршивые рты, что сила этого желания его безмерно напугала, настолько она была чудовищной.       — Страхолюдина-то ничего, оказывается, — поделился своим мнением Минсок, а затем добил с обескураживающей прямолинейностью: — Интересно, в постели он такая же языкастая сучка? Ставлю на то, что с членом в заднице молчит, как давалка. Я не прочь распробовать начинку у этой конфетки.       Монстр, которого Тэхён держал всё это время на привязи, сорвался с цепи и впечатал пиздливого балабола в шкафчик с оглушительным грохотом.       Все шокированно замерли.       — Какого… — подал голос кто-то из ребят, собираясь вмешаться, но Ким метнул в него свирепый взгляд, после чего вернул его обратно на озадаченного Ли и встряхнул его.       — Только попробуй, — прорычал он с открытой угрозой, не сводя буравящего взора с прижатого к железной дверце товарища. — Башку оторву.       Минсок оторопел, явно не понимая причину такого внезапного альтруизма, а потом просканировал его с какой-то ненормальной дотошностью и припеваючи выдал:       — Да ты к нему неровно дышишь, я смотрю. — Тот осклабился как-то омерзительно всезнающе, а затем уточнил с насмешкой: — Неужто трахаешь его?       Ким, будто только сейчас придя в себя, приложил остряка ещё раз о дверцу, после чего грубо отмахнулся от него:       — Ебать тебя не должно.       Он буквально кожей чувствовал, как остальные глазели на развернувшуюся сцену, а про себя понимал, что только что нажил себе целую кучу врагов, ведь наверняка нашлось немало несогласных с его выходкой. Только вот сдержать то оголтелое нечто, что руководствовало им в данный момент, было выше всяких сил.       — Это что же получается… — продолжил вынюхивать Минсок, будто голодная гиена, почуявшая добычу. — Крошка Чимин теперь не занят? А то я как раз с ним давно хотел покувыркаться.       Остатки благоразумия, что удерживали его до этого момента, исчезли, и Тэхён впечатал кулак в ехидное лицо с пронзительным хрустом, без зазрения совести получив от этого тёмное удовольствие.       Сторонние наблюдатели ринулись в этот момент, чтобы оттащить озверевшего Кима, пока он окончательно не превратил провокатора в кровавое месиво. Сам Ли же в это время потрясённо щупал пострадавший участок физиономии и с ужасом осознавал, как вляпывается во что-то мокрое.       — Какого хуя?       — Ты ему нос сломал!       Кровь стекала на чужую футболку, намертво впитываясь в неё багровыми пятнами, но ни одна, даже самая крошечная часть Тэхёна не сжалась от укора вины при виде этой устрашающей картины.       Минсок собрался уже было взять реванш, дёрнувшись, видимо, чтобы разукрасить его лицо не менее живописно, но его спешно вывели, чтобы оставить Тэхёна наедине с их центровым, который ошарашенно пялился на него.       — Да что с тобой творится в последнее время? — Тот с опаской оглядел играющие на его лице желваки и бугрящиеся под смуглой кожей мышцы, словно те могли в любой момент сдетонировать, и хмуро посоветовал: — Завязывай с этим, окей? Нам нужен прежний Тэхён, а не этот. Вы же друзья, а тут такое, да ещё из-за каких-то…       — Оставь меня, — потребовал Ким не терпящим возражений тоном, после чего бросил на него ледяной взгляд, пробирающий до поджилок. — Мораль будешь потом зачитывать. Я хочу побыть один.       Тот стушевался, словно сомневался, стоит ли это делать, но всё же вышел, напоследок хлопнув дверью.       Когда Тэхён остался один, он ударил по ближайшей дверце с такой силой, что та жалобно лязгнула, оставив на его и без того потрёпанных костяшках новые ссадины. Вспышка ярости не принесла ему долгожданного облегчения, лишь разворотила мечущуюся, как озлобленный зверь, душу и распотрошила зияющую в груди черноту.       Он знал, что этим мерзопакостным чувством была ревность.

***

      После того эпизода в раздевалке Тэхён несколько дней не ходил на тренировки, кое-как отмазавшись от тренера, что, дескать, будет закрывать долги по учёбе, но потом обязательно наверстает упущенное. Благодаря усилиям Чонгука никаких долгов у него, конечно, в помине не было, а с недавних пор он мог похвастаться приличной успеваемостью.       Намджун гордился, Чонгук, хоть и пытался сквасить строгую физиономию, тоже наверняка был доволен, и только сокомандникам не нравились эти перемены, судя по тем взглядам, что они бросали на него, когда он сидел в столовой с Юнги и слушал, как тот критиковал очередную смутно знакомую игру. Минсок пилил его особенно кровожадно, в то время как Тэхён едва сдерживал сытую ухмылку при виде того, как на чужом носу красовался лейкопластырь.       Ещё вчерашние приятели вызывали у него неприязнь, правда, Ким пока не утруждал себя размышлениями о том, что ему теперь со всей этой ситуацией делать. На время небольшой передышки он предпочёл просто наслаждаться обществом Мина, радуясь тому, что хоть что-то в его жизни оставалось стабильным, а ещё, как ни странно, радовался любой возможности побыть с Чоном, словно его тянуло к нему, как магнит к противоположному полюсу.       Когда они сели каждый на своём сиденье — Чонгук на пассажирском, Тэхён на водительском — в тот памятный четверг, он поддался порыву побыть с ним ещё немного, увидев раскинувшуюся впереди набережную, которую украсили перед рождественскими праздниками.       — Хочешь немного прогуляться?       С недавних пор Чон действительно избавился от очков и теперь заставлял в его животе что-то сладостно подрагивать каждый раз, когда Ким бросал взгляд на него, чтобы втихую полюбоваться. Даже сейчас, когда тот перевёл на него глаза, в которых сияли звёзды, собранные из глубин далёких галактик, он замер в ожидании решения, пока сам внутренне плавился от тепла, окутывающего его в районе желудка. Или это так топила печка, которую он включил, чтобы они не замёрзли? Хотя кого он обманывает.       Чонгук помолчал немного, после чего простодушно ответил:       — Давай.       Тэхён ликующе улыбнулся и заглушил двигатель

***

      В это время года количество туристов возле реки Ханган значительно снижалось, поэтому сейчас здесь в основном сновали только редкие студенты, которые спешили по своим делам, да влюблённые парочки, о чём-то воркующие и неспешно гуляющие.       Ким шёл неторопливым шагом, засунув руки в карманы, а про себя думал о том, что они тоже могли бы походить на последних, если бы между ними не было такого расстояния, которое было слишком большим даже для далёких знакомых.       Тэхён смотрел на идущих впереди них, судя по всему, возлюбленных и мысленно пытался представить такое же выражение лучистой нежности, как у омеги перед ними, который слушал своего альфу, на лице вечно надменного Чонгука. Нарисовавшийся в голове образ был настолько смехотворен, что он не смог сдержать смешка.       Тот вопросительно уставился на него, привлечённый этим звуком.       — Не обращай внимания, — отмахнулся от него Ким и рассеянно улыбнулся.       Чон высматривал в нём что-то ещё какое-то время, будто выискивал что-то только ему понятное, но в конечном итоге отвернулся, то ли потеряв интерес, то ли придя к каким-то своим выводам.       На том сегодня красовалась нелепая шапка с пушистым помпоном, явно ручной работы, и тёплый массивный шарф, который замуровывал зануду на манер мумии. Ким вынужден был признать, что с какого-то момента даже этот безвкусный вид стал вызывать у него нечто похожее на умиление, а незамысловатую простоту он всё чаще находил очаровательной.       — Часто бываешь тут? — попробовал завязать незатейливую беседу Тэхён таким неуклюжим способом, так как растянуть прогулку хотелось до щекочущего нетерпения.       Чонгук отзеркалил его вопрос не менее неловко:       — Нет, а ты?       Прежде чем ответить, Ким едва успел увернуться от несущегося на всех парах чьего-то ребёнка, что вынудило его посмотреть вслед засранцу.       — И куда только родители смотрят? — пробурчал он недовольно, а затем увидел, как за ушлым альфочкой спешил молодой омега, рассыпающийся перед прохожими в извинениях. — Хотя, помню, таким же был в младшей школе. Наверное, моим родителям тогда тоже было несладко.       Чонгук впервые за их встречу тепло улыбнулся, будто действительно мог представить себе Тэхёна в образе несносного сорванца, поэтому ему стало интересно, какие мысли крутились у того в голове, какую картину тот видел, но, как всегда, сдержал своё любопытство, боясь вновь быть отвергнутым.       Ким снова заговорил, чтобы заполнить затянувшуюся паузу:       — Иногда я был послушным. — Он заметил, что этим только ещё больше усилил чужое веселье, поэтому настоял совсем неубедительно: — Я серьёзно, хорош лыбиться.       Чонгук шутливо покачал головой, очевидно, не поведясь на эту байку, после чего вновь стал отстранённым, как холодная гладь озера.       Через некоторое время они подошли к берегу, ограниченному прозрачным забором, и заглянули вниз, где о каменные стены билась пока ещё не успевшая замёрзнуть река.       Сильный порыв ветра сдул с Чона смоляную чёлку, тем самым обнажив выражение глубокой задумчивости на его лице, которое не покидало его всю их сегодняшнюю встречу.       — Жаль, уток нет. — Тэхён указал головой вниз, чтобы привлечь внимание спутника, и пояснил, кивнув в сторону: — Могли бы покормить их. Тут поблизости есть магазин с выпечкой.       — Им нельзя, — категорично отрезал Чон и строго посмотрел на него. — От хлеба они жирнеют и не могут потом улететь.       — Всё-то ты знаешь, — отметил Ким неохотно, правда, в следующий момент поддразнил уже более игриво: — И за всех переживаешь. «Защитник омег и бедных уточек».       Чонгук, по-видимому, согласился с таким доводом, раз слабо усмехнулся, но парировать никак не стал, чем лишил Тэхёна удовольствия завязать очередную безобидную перебранку.       Поняв, что собеседник так и не настроился на легкомысленные темы, он начал уже более серьёзно:       — Раньше мы часто гуляли здесь, когда отец был ещё жив. — Ким поддался ностальгической грусти и пояснил следом: — Ты спрашивал, бывал ли я тут.       Своим проницательным взглядом Чон побуждал его к ещё большей откровенности, как всегда тонко чувствующий и понимающий, когда наступает важный момент.       — Иногда я думаю: что бы он сказал, если бы увидел меня сейчас? Был бы он мной доволен?       По иронии судьбы ещё некогда враг стал для Тэхёна единственным человеком в его окружении, с которым он мог поделиться своими самыми сокровенными переживаниями. Словно луковица, слой за слоем, он обнажался перед Чонгуком с каждой новой встречей, чтобы, в конце концов, добраться до ранимой сердцевины.       Понимание того, насколько тот близко подобрался к нему, беспокоило и будоражило одновременно. Чон действительно стал для него кем-то особенным и мог так же легко его этим разрушить.       Тот смотрел на него немигающим взором продолжительное время, после чего убеждённо выдал:       — Думаю, он бы гордился тобой.       Землю буквально выбило из-под ног, когда эти слова сорвались с уст, потому что чего-то настолько мощного и бьющего в коронарную артерию Ким не слышал очень давно. Даже Намджун не говорил ему таких слов, а Чонгук так изящно вспорол ему уязвимое брюхо одной единственной фразой, что это поразило его до глубины души, будто какое-то откровение.       Уголки глаз обожгло знакомой горячей влагой, которую Тэхён попытался скрыть за вымученной шуткой, игриво толкнув Чонгука плечом:       — Кто ты и что ты сделал с нашим занудой?       Чон не купился на эту клоунаду, впрочем, внимание на ней акцентировать тоже никак не стал, вместо этого в свойственной себе манере рассудительно высказался:       — Просто говорю как есть. Ты усердно стараешься, чаще принимаешь самостоятельно решения и упорно идёшь к своей цели. Мне кажется, ты на верном пути. Он не может не гордиться тобой.       Сердце ударилось о рёбра в сумасшедшей попытке проломить их, а в голове так потрясающе опустело, что Тэхён несколько секунд просто пытался научиться дышать заново, гоняя кислород туда-сюда в лёгких.       Чонгук был таким безжалостным в своей искренности и восхитительным в своём непреднамеренном очаровании, что под влиянием момента Тэхён точно не знал, как и почему он совершил финт, по силе равный тому, когда дрессировщики засовывают голову в пасть тигру: он развернул к себе не сопротивляющегося Чонгука и сжал его в объятиях так крепко, что зажмурился от ощущения этой близости, прошибающей его тело мелкой дрожью.       Хватка была властной, а руки — голодными и вездесущими, жаждущими урвать от этого мгновения как можно больше, в то время как обострённые до предела чувства, наоборот, замерли в ожидании удара, который обещал быть как никогда безжалостным и жестоким, разрушительным и болезненным.       Чон оттолкнёт его, будет бить словами до тех пор, пока не убедится, что сделал достаточно больно, что оставил долгозаживающий шрам, как напоминание о его самонадеянности. Но каково же было его потрясение, когда вместо этого его спину накрыли ладонями, будто невесомым касанием пёрышка, издав при этом тихий вздох, осевший ему теплом в районе шеи.       Невероятно.       Просто не верится.       Похоже на сон, на горячечный бред, навеянный фантазиями и самыми смелыми мечтами. Но вот они стоят посреди улицы в объятиях друг друга, так близко и тесно, что это можно даже потрогать, впитать всеми органами чувств, чтобы убедиться: нет, не сон.       Долгожданная взаимность наяву оказалась настолько катастрофической и фатальной, заставляющей его убеждения в собственной неуязвимости перед этим омегой таять, как разрушающийся под давлением времени айсберг, что противоречивые эмоции обуревали его: смятение, благодарность, притяжение, отчаяние, страх и огромная всепоглощающая нежность.       Чонгук доверчиво прижимался к нему, словно ищущий тепла зверёк, смяв куртку у него на спине со слышимым шорохом, в то время как сам Тэхён вёл неравный бой с желаниями, опутывающими его, как паутина — липко и неумолимо. Стройное тело откликалось под его прикосновениями слишком трепетно, слишком пленительно, что это становилось опасным.       Поддавшись зову, влекущему его, как смертоносная сирена, ладони Кима, как зачарованные, направились вниз по чужой спине с томной оттяжкой и спустились ниже — на тонкую талию, вырисовывающуюся под плотной курткой соблазнительными изгибами. Его губы почти нашли висок, чтобы оставить поцелуй, почувствовать вкус кожи…       Но Чонгук вовремя остановил его, словно почуяв сомнительность его намерений:       — Ты чего?       Тэхён замер, прислушиваясь к чужой реакции, но, когда понял, что его пока не собирались отталкивать, потёрся о подставленное плечо странно интимным жестом.       — Это всего лишь объятие. Не пугайся так.       — О таких вещах надо спрашивать или на худой конец хотя бы предупреждать. — Чон выпутался из кокона его рук, сняв тем самым с них обоих тягучий морок.       Ким отстранился, испытав при этом отвратительное чувство незавершённости, но обнаружил, что на хорошеньком личике вместо недовольства играла самоуверенная усмешка.       — Я теперь могу постоять за себя. Забыл?       Тэхён видел, как в чужих глазах горел вызов, такой нахальный и непокорный, что не смог сдержаться, чтобы не разразиться язвительным комментарием:       — И что, будешь теперь бить каждого альфу за безобидные обнимашки? А если он захочет большего, отправишь бедолагу в реанимацию? Ты, похоже, смирился с тем, что умрёшь девственником, но я бы так на это не надеялся. Кто знает, куда повернёт судьба. У неё довольно специфичное чувство юмора.       Хоть сказанное и походило больше на издёвку, он поймал себя на мысли, что такая принципиальность вызывала у него скорее искушение проверить, до куда простираются чужие границы, чем раздражение.       Как далеко ему позволят зайти? Насколько глубоко проникнуть?       Тэхён чуял, что под неприступным панцирем прячется что-то более отзывчивое и чувственное, неистовое и дикое, такое, что он однажды планировал распробовать.       — Я не верю в судьбу. И вообще, тебе-то какое дело? — Чон вперил в него глазища, словно и впрямь хотел разгадать причину такой зацикленности. — Или хочешь принять непосредственное участие?       Ким на это только бесстыдно оскалился и вызывающе выдал:       — Это предложение?       Чонгук не дрогнул под его испытующим вниманием, в котором сквозило нечто многообещающее и тёмное, скрывающееся в двоякой фразе скрытым смыслом, и остался при этом чудесно смущённым с румянцем на щеках, ясно дающим понять: несмотря на жалящие слова, тот ни на миг не оставался равнодушным.       — Меня больше беспокоит, не хочешь ли ты, чтобы это было предложением.       Нить шаткого равновесия повисла между ними в воздухе, как натянутая струна, грозясь в любой момент лопнуть, и Ким чуть не оборвал её, когда пространно ответил:       — Тебе ответить честно или как? — Он видел, как Чон нахмурился, сбитый с толку этой фразой, и готовился взять реванш, поэтому кивнул на стоящий неподалёку кофешоп, чтобы не дать развиться очередной перепалке. — Ладно, пойдём, я угощу тебя, а то ты скоро в ледышку превратишься.       Чонгук не был бы Чонгуком, если бы не заупрямился:       — Твои джентльменские замашки ни к чему. Я уже говорил: на меня они не действуют.       — Никто не сомневается в этом, о гордый, независимый омега. — Тэхён поймал на себе невпечатлённый взор и обезоруживающе улыбнулся. — Ты слишком много думаешь. Иногда кофе — это просто кофе.       — Твоим должником тоже быть не хочу.       — Это безвозмездно, — пообещал он с нарочитым великодушием, но потом как бы невзначай обронил: — Ну, почти.       — Тогда я точно пас.       — Трусишка, — ласково пожурил его Ким и подтолкнул по направлению ко входу. — О чём ты подумал, раз так распереживался?       Чон воздержался от гипотез на этот счёт, предпочитая отмалчиваться, хотя кто знает, может, какая-то из них и оказалась бы верной.

***

      Они расположились у окна, где с потолка на них свисала цветастая гирлянда, бросающая по помещению мигающие блики. Место было не шибко уединённым, так как кофешоп оказался тесным, едва вмещающим даже пять человек, а стол находился спиной к выходу, через который то и дело заходили и выходили посетители. Только вот всё это казалось сейчас таким незначительным, когда Вселенная сузилась до одного человека, который сидел сбоку от Тэхёна и задумчиво наблюдал за тем, что происходило на улице, постепенно погружавшейся в сумерки.       Присутствие Чонгука всегда ощущалось остро, но в этот миг, когда их колени прижимались друг к другу под столом, отдавая взаимное тепло, оно усиливалось многократно.       Из колонок играла пресловутая «All I Want for Christmas Is You», потому что мир сходил с ума в преддверии Рождества, в то время как Ким сходил с ума от своих чувств, которые росли в нём, как грибы после дождя, многократно и в геометрической прогрессии, и делали с ним что-то невообразимое наперекор голосу логики.       Чон повернулся к нему, будто уловив интенсивность его размышлений, и вопросительно вскинул бровь, застигнутый врасплох его пристальным вниманием.       Чёрные волосы пушились в свете ламп, как у трогательного цыплёнка, а лицо излучало такие спокойствие и безмятежность, словно компания Кима ему действительно в данный момент казалась приятной и интересной. От понимания этого в груди разлилось ласковое тепло, которое нашло выход в виде обольстительной улыбки, растянувшейся на губах красивой дугой, из-за чего Чонгук заметно стушевался и уткнулся в стакан, трогательно заалев ушами.       Тэхён не выдержал и заговорил первым:       — Пообещай, что выслушаешь меня.       Чонгук с любопытством посмотрел на него, но от прямого ответа всё же уклонился:       — Зависит от того, что именно ты хочешь сказать.       — Мог бы подыграть ради приличия, — съёрничал Ким, интонацией давая понять, что укор был вовсе не серьёзный.       Чон отбрил его без капли иронии:       — Не люблю притворяться.       — Я заметил. Ты бываешь очень прямолинейным.       — Какой есть, и не собираюсь оправдывать чьи-либо ожидания.       — Я не говорил, что мне это не нравится.       В глазах напротив мелькнуло нечто похожее на польщение, правда, тут же сменившись колючей подозрительностью.       — Значит, прямолинейность тебе по вкусу?       — Хочешь поговорить о моих вкусах?       — Нет, спасибо, — скрылся тот поспешно бегством, ощутив неловкость от того, куда именно их завёл этот разговор.       Тэхён разразился смехом, бархатной хрипотцой льющимся из лёгких, на что Чонгук сердито насупился и демонстративно отвернулся, пристыдившись такой реакцией.       Откровенно говоря, Ким пристрастился к тому, чтобы провоцировать в Чоне такие эмоции, потому что видеть его таким — значило обладать уникальной возможностью: быть одним из немногих, кто мог лицезреть эту его сторону. Это стало его маниакальной идеей — испытывать чужую броню на прочность и с интересом наблюдать, с какой отдачей та треснет под его ментальными тычками.       Чонгук заёрзал под его немигающим взором, который Тэхён приковал к нему, и ворчливо осведомился:       — Будем и дальше обмениваться любезностями или ты всё-таки скажешь, что хотел?       Ким обнажил резцы в довольной ухмылке, потому что, несмотря на тон, с которым ему адресовали фразу, истинное состояние её обладателя выдавал румянец, проступивший на щеках розовыми пятнами. Ещё одна причина лезть под кожу Чону — такая вот реакция, которая делала его до щемящей тоски прелестным.       Тэхён туманно ответил:       — У меня есть предложение насчёт того, как можно разнообразить твой досуг.       Чонгук недоверчиво прищурился.       — Это такой эвфемизм к «переспать»?       — А что, есть варианты на этот счёт?       — Никаких. — Чон скривился до обидного правдоподобно и отчеканил безапелляционно: — Абсолютно.       Категоричность сказанного больно резанула Кима по внутренностям, в очередной раз напомнив ему о том, насколько его надежды на взаимность были далеки от реальности так же, как Луна от Земли, но он загнал это чувство как можно глубже, будто эта категоричность его ни капельки не тронула. В последнее время он научился это делать так хорошо, что иногда и сам готов был в это поверить.       — Думаешь, это настолько плохо? Я не про себя, а вообще имею в виду.       — Люди переоценивают важность некоторых вещей. В мире есть гораздо более интересные занятия, чем…       — Секс?       — В том числе.       — Ты же не пробовал.       — Я уверен. Оно того не стоит.       Тэхён знал множество способов доказать Чонгуку обратное, поэтому, если бы тот однажды пришёл к нему, чтобы удостовериться в своих убеждениях, он бы разубеждал его со всем тщанием и старательностью, долго и мучительно, пока не обратил бы в свою веру.       В глазах Кима плясали отголоски фантазий, как необузданные бесенята, которые засасывали его в свои зыбучие пески, как в пучину, но собеседник был чересчур наивен, чтобы обнаружить их, поэтому не насторожился из-за его внезапно осипшего голоса.       — Заметь, ты начал эту тему, а не я. — Тэхён отвернулся, чтобы прочистить горло, но затем вернул своё внимание Чонгуку, будто и не было этого момента, когда его желания немного приоткрыли завесу. — Я про менее радикальные способы, вообще-то.       Ким заметил, что Чон начал терять терпение, когда нервно затарабанил пальцами по стакану и в ожидании уставился на него, поэтому сжалился над ним, перестав играть в загадочность:       — Ты знаешь, что в эту субботу будет рождественский вечер?       Чонгук непонимающе нахмурился, но всё же рассеянно кивнул.       — Я в курсе. — Тот озадачился на мгновение, но потом, словно осознав что-то, сардонически усмехнулся. — Хочешь намекнуть, что мне стоит пойти туда с кем-то и перестать быть унылым чучелом?       Режущая, как грубая наждачка, насмешка в чужом голосе и скептическое выражение, застывшее на Чоновой мордашке, подрывали надежду Кима на то, что его предложение воспримут адекватно, но отступать было уже слишком поздно.       Он скрыл свою нервозность за натянутой ухмылкой и выдержал драматичную паузу, прежде чем ответить:       — Не «с кем-то». — Тэхён отпил уже успевший остыть кофе и встретил чужой взгляд, наполняющийся озарением, как медленно загорающаяся лампочка, со всей имеющейся у него невозмутимостью. — Со мной.       Чонгук был шокирован, растерян, а ещё почему-то убийственно зол. У Тэхёна неприятно засосало под ложечкой и беспокойно зачастил пульс, будто он совершил чудовищную ошибку и теперь его ждала неминуемая расплата.       — Это шутка такая?       Ким дёрнул бровью и хладнокровно ответил:       — А что, похоже?       Чон крепче вцепился в стакан и глубоко втянул воздух.       — У тебя реально дерьмовое чувство юмора, если ты считаешь, что это смешно. Из всех низостей, которые ты делал, эта входит в топ три самых худших, если не самая худшая.       Грудь тут же сдавило от удушающей обиды и боли, которые нанесли так несправедливо и неосторожно. Тэхён чуть было не поддался первому порыву сказать в ответ что-то такое же унизительное и токсичное, оставляющее в чужой душе клеймо не менее жестокими словами, чтобы хоть немного отыграться, но вместо этого спросил серьёзно и холодно:       — Хоть раз можешь перестать искать подвох там, где его нет? Скажи, пожалуйста, почему это так сложно?       Похоже, его уязвлённый вид несколько отрезвил Чона, потому что тот потрясённо уставился на него.       — Так ты серьёзно?       Собственное молчание сейчас казалось как никогда оглушительным.       — Почему? — выпытывал у него Чонгук, выискивая что-то на его лице своими невозможными глазами.       Тэхён поджал губы и вымученно посмотрел на него.       — Что «почему»?       — Кандидатуры получше не нашлось?       Правильный вопрос, требующий правильного ответа, который наверняка не понравился бы Чону, поэтому Ким решил ограничиться полуправдой:       — Помнится, ты называл меня «пиздаболом». — Тэхён отметил, как Чонгук на этих словах напрягся, но после следующих ощутимо расслабился: — Хочу доказать обратное.       Чон, казалось, позабавился таким предложением, поэтому пренебрежительно фыркнул:       — Тогда ты нашёл дурацкий способ, чтобы сделать это.       — От перспективы со мной потанцевать у тебя уже коленки затряслись? Ты поэтому отмазываешься?       Чонгук не впечатлённо закатил глаза и всё же добродушно улыбнулся ему.       — На такую манипуляцию даже дети не поведутся.       — Ладно, это была неудачная попытка. — Ким поверженно поднял руки, чем вызвал ещё одну усмешку у Чона. — Тогда как насчёт того, чтобы пойти туда просто, чтобы составить мне компанию?       Чонгук неопределённо повёл плечом, после чего стыдливо признался:       — Я не умею танцевать.       — Я тоже. Но ведь всегда можно переставлять ногами и делать вот так руками. Никто даже не заметит.       — Это нелепо.       — Тогда оба будем нелепыми.       Чонгук всё ещё не выглядел достаточно убеждённым, поэтому продолжал упрямиться:       — Почему именно туда? Мы могли бы сходить…       — Только не говори, что в библиотеку, — съехидничал Тэхён, на что получил осуждающий взгляд, — или на любую другую фигню, которую ты называешь «весельем».       — Я не настолько скучный.       На самом деле, это был ещё один вопрос, подводящий их близко к краю, за которым зияла пропасть из смутных перспектив и неопределённого будущего, поэтому он откупился следующим:       — Мы ведём себя по-разному в зависимости от ситуации, согласись? Я просто хочу узнать тебя с другой стороны. Мне кажется, это будет полезно для нашей дружбы, — постарался как можно более искренне ответить Ким, доверительно всматриваясь в глаза напротив. — А ты бы не хотел? Знаешь, я не всегда такой…       — Самовлюблённый придурок? — закончил за него Чонгук и улыбнулся кроличьими зубами.       Тэхён почесал шею и глупо отшутился:       — Процентов на сорок я, вообще-то, душка.       — Ого, это даже больше, чем я думал.       Он хотел было ответить на эту нахальность чем-то не менее остроумным, заразившись такой же игривостью, но тут к ним подошёл бариста, чтобы вежливо оповестить их:       — Простите, ребят, мы закрываемся.       Тэхён разблокировал телефон, чтобы убедиться, что они действительно засиделись, после чего направился к кассе, всё ещё по-идиотски лыбясь от того, какое беззаботное направление принял их разговор. Чон последовал за ним, чтобы отстоять своё право заплатить за злополучный кофе, но покорно заткнулся, когда Ким ласково посмотрел на него и натянул ему на макушку шапку, что, как тумблер, отключило все его дальнейшие возмущения.       Когда они вышли на улицу, с неба уже начали сыпаться первые хлопья снега, покрывая асфальт пушистым ковром и смывая опостылевшую серость белоснежной краской.       Чонгук остановился, чтобы задрать голову и блаженно прикрыть глаза, ничуть не стесняясь ни стоящего рядом Тэхёна, ни снующих мимо прохожих, любопытно поглядывающих на него.       — Ловишь связь с космосом? — спросил Ким, рассматривая лицо напротив.       Угольные ресницы трепетно подрагивали, словно крылья бабочки, собирая снежные крошки, так трогательно и очаровательно, а в купе с по-детски радостным выражением лица, которое на его памяти украсило эту физиономию лишь однажды, картина представала поистине потрясающей.       Ким задержал дыхание от почти зудящего желания прикоснуться к чему-то настолько прекрасному, что сжал руки в кулаки, чтобы не сделать какую-нибудь глупость.       — Я просто ждал, когда выпадет первый снег. — Чон посмотрел на него из-под прикрытых век и простодушно признался: — Обожаю зиму.       Чужой голос был таким доверчивым и хрупким, что сдерживать себя стало в разы сложнее.       — Только не говори, что откроешь рот и будешь ловить им снежинки, как пятилетка.       Чонгук на данное замечание действительно вытащил язык и замер в ожидании, когда ледяная колючка упадёт на него, оседая промозглой каплей. Это должно было выглядеть глупо, но вместо этого стало только ещё более милым, из-за чего выдержка Тэхёна затрещала по швам.       Он не выдержал и резонно заметил:       — Зато сейчас ты не боишься показаться нелепым.       — Ты ведь сам говорил: это весело. Как видишь, просто следую твоему совету.       — Тогда что тебя останавливает от того, чтобы пойти со мной в субботу?       Чон посмотрел на него с какой-то незнакомой эмоцией, которая не отражалась в его глазах ранее, но нашла отклик в его сердце и сделала его иррационально счастливым. Такая тёплая и чистая, искренняя и нежная. Он так отчаянно жаждал, чтобы этой эмоцией оказалась…       Чонгук прервал поток его размышлений, когда заговорил снова:       — Как ни странно, я согласен. — Тот выглядел странно задумчивым, когда произнёс это, но затем лукаво улыбнулся ему. — Просто подумал, что дружить с альфой, оказывается, не так уж и плохо.       И тут Тэхёна шарахнуло осознанием, ударило пониманием того, насколько он всё это время был слепым и недальновидным, таким, что собственная слепота показалась ему настолько до смешного трагичной в этот момент, что захотелось гомерически рассмеяться. А ведь в глубине души он знал, слышал этот вкрадчивый голос, шепчущий ему страшную истину уже давно, указывающий на очевидное, но только сейчас всё сошлось в до боли прозаичный пазл: и неконтролируемые желания, и пугающие своей глубиной чувства, и непривычная неуверенность, и срывающая голову эйфория, когда ему кидали крохи взаимности, когда протягивали навстречу руку.       Он впервые по-настоящему…       — Если это всё-таки дебильная шутка, я тебя убью.       Ким пришёл в себя, как если бы его резко выдернули из транса, и сокрушённо выдохнул, пока сам всё ещё пытался отойти от леденящего его душу ужаса:       — Ты самый непредсказуемый омега из всех, что я знаю.       Чонгук уставился на него, искренне заинтригованный этой репликой, и любопытно спросил:       — И как мне на это реагировать?       Тэхён покачал головой, тускло улыбнувшись, потому что это всё, на что у него хватало сил в этот момент.       — Просто прими как факт.       — Ладно, — с лёгкостью согласился тот и кивнул в сторону, намекая, что им пора выдвигаться. — Тогда по домам?       В тот четверг в Сеуле выпал самый сильный снегопад за последние сто лет, о чём ему воодушевлённо поведал Намджун, когда Тэхён пришёл к нему в гости на следующий день. А ещё в тот день он понял, что влюбился в самого проблемного омегу на Земле, что это ощущалось, как беспросветная западня, как ловушка, из которой не было благополучного выхода, как нечто изначально обречённое на несчастливый финал.       И всё же где-то в глубине души, засыпая ночью под тёплым одеялом, пока сердце стучало в груди, вдоволь накачанное этим болючим чувством, жутким и тяжёлым, то ускоряющим, то замедляющим пульс, Ким был ему даже рад.       Потому что ещё никогда он не чувствовал себя таким живым.

***

      Тэхён критично осмотрел себя в зеркале заднего вида на предмет изъянов, и отражение явило ему красивого молодого человека со скульптурно уложенными локонами и гладко выбритой линией подбородка, привлекательность которого разве что портили сошедшиеся на переносице брови — явный признак смятения.       Он ещё раз глянул на роскошные цветы, которые лежали на соседнем сиденье и распространяли по салону чарующий запах, после чего постучал пальцами по рулю и вперился в горящие напротив окна, про себя прикидывая: с какой вероятностью его огреют этим же букетом и сразу выставят за порог? Вряд ли омежисты хорошо относятся к подобным жестам, разве что согласны получать такие вычурные веники только на похороны. Господи, о чём он только думал?       Тэхён взял злосчастный букет, захрустев крафтовой бумагой, после чего выбрался из автомобиля и направился к дому.       Дверь ему открыл Сокджин, который уставился на красные розы с восторгом и добродушно уточнил у него:       — Я так понимаю, это Чонгуку? — Старший Ким не стал дожидаться ответа, потому что и так знал его, и заговорщицки подмигнул ему. — Это первый букет, который ему подарю не я, так что реакция может быть непредсказуемой. Не бойся, в случае чего я тебя прикрою.       Данное обещание служило довольно-таки слабым утешением, но Тэхён не стал огорчать родителя своего зазнобы, поэтому театрально подыграл ему:       — В таком случае я рассчитываю на вас. Моя жизнь в ваших руках.       Омега расхохотался, пустив его за порог, и на его смех отозвался знакомый голос, который шёл откуда-то из глубины дома:       — Это Тэхён?       Названный с нетерпением ждал, когда Чонгук выйдет к ним, чтобы выяснить, о чём они тут шушукаются, но тут же пожалел об этом, когда его желание исполнилось, потому что…       Ну, просто охуеть.       Вечно пушистые волосы были уложены в аккуратную причёску, заканчивающуюся художественными завитками, в то время как непроглядно чёрные глаза усиливали свою и без того зияющую глубину за счёт деликатно нанесённых теней. От вида сверкающих блеском губ и голубой шёлковой блузки, подчёркивающей достоинства подтянутой фигуры, а также бесконечно длинных ног, упакованных в неприлично узкие брюки, Киму стало откровенно плохо.       Тот выглядел настолько умопомрачительно, что это сошло бы за преступление, за вопиющую дерзость, за которую его следовало бы упечь за решётку. Он просто надеялся, что благоговение на его лице читалось не так явно.       На языке вертелась целая куча комплиментов: от высокопарных до откровенно похабных, которые хотелось сказать прямо-таки до словесного недержания, но вместо этого Тэхён просто молчал и бегал глазами по манящим изгибам, чем вызвал смешок у Сокджина.       — Удачно повеселиться, голубки.       Чонгук метнул в родителя возмущённый взгляд, на что тот спешно ретировался, после чего вскинул бровь на букет, который Тэхён до сих пор нелепо держал в руках на манер бутафорского щита.       Ким неловко прокашлялся.       — Если хочешь, можешь его потом выкинуть.       Чон очаровательно фыркнул и язвительно закатил глаза.       — Я не настолько расточителен. — Тот посмотрел на него своим непроницаемым взором и с интересом спросил у него: — И какому социальному конструкту ты следуешь, раз принёс его мне?       — Ты же знаешь, я не силён в таких заумных терминах, — напомнил Ким без капли стеснения, потому что хуже незнания могло быть только нежелание знать.       Тот нахально прищурился.       — Это ухаживание?       Несмотря на пикантность вопроса, Чонгук напоминал в данный момент, скорее, затаившуюся перед прыжком кобру, чем флиртующую кокетку, отчего у Тэхёна скрутило желудок от нервозности.       Он криво усмехнулся и попытался худо-бедно объясниться:       — Так вообще-то принято, когда альфа приглашает куда-то омегу. — Ким состроил самую невозмутимую мину, когда протягивал цветы, будто подношение капризному, своенравному божеству. — Мне показалось, это будет уместно.       Чон не стал указывать на то, что не поверил в его глупую отмазку, вместо этого втянул аромат багряных бутонов с нечитаемым видом и поднял на него глаза с какой-то затаённой в них искрой.       — На будущее. — Тот выдержал драматичную паузу, после чего неожиданно выдал: — Я люблю гвоздики.       На чужом лице отражалось вовсе не предостережение, как Ким думал, а беззлобная насмешка, поэтому он облегчённо просиял, воодушевлённый этим признанием.       — Интересный способ сказать, что ты не против.       Чонгук что-то смущённо проворчал, после чего унёс букет в другую комнату.

***

      Местом для проведения мероприятия послужил спортзал университета, который был заставлен столами с закусками и напитками, а также элементами рождественского декора в виде серебристых ёлок и прочей мишуры. Под потолком на железный каркас повесили диско-шар, отбрасывающий по залу зеркальные зайчики, и уличные гирлянды, представляющие собой круглые прозрачные лампы, что горели уютным жёлтым светом. За диджейской установкой орудовал профессионал, потому что из колонок играла музыка, пускающая по телу заразительный импульс.       В помещении собралось много народу: кто-то фотографировался на фоне дизайнерского пресс-вола, по бокам которого стояли заснеженные искусственные деревья, в то время как другие танцевали под хиты из «Топ-50» на «Мелон», пока какие-то важные шишки в костюмах разговаривали с Намджуном — приглашённые гости для никому не нужной пафосной речи.       Старший Ким изумлённо вскинул брови, когда заметил, кем являлся его сегодняшний спутник, одобрительно улыбнулся, после чего снова продолжил беседу со стоящим рядом с ним альфой. Тэхён ощутил гордость от того, что дядя, очевидно, похвалил его выбор, хотя и понимал, что они ещё вернутся к этому разговору.       Чон неуютно поёжился, когда начал ловить на себе первые взгляды тех, кто не привык его таким видеть, на что Ким моментально среагировал:       — Хочешь чего-нибудь выпить?       Чонгук натянуто усмехнулся и неуклюже ляпнул:       — Решил напоить меня?       Сложно было винить того, чей вид буквально кричал о том, насколько ему было некомфортно, поэтому Тэхён снисходительно улыбнулся.       — Тебе не повредит немного расслабиться. — Он кивнул на ближайший столик и заверил его: — Я скоро вернусь.       Подойдя к столу, Ким обнаружил, что выбор не отличался разнообразием, поэтому взял первые попавшиеся бокалы и собирался было уйти, как вдруг его окликнули:       — Интересную компанию ты себе нашёл.       Чимин был поразительно привлекательным в этой своей кофте с пайетками, когда к тому же ещё сиял улыбкой, которая, несмотря на прозвучавший упрёк, казалась дружелюбной, но при этом не вызывал прежних чувств. Тэхён умом понимал, что тот, как и прежде, был чертовски красивым и обаятельным, но струны его души молчали, когда некогда обожаемые глаза-полумесяцы смотрели на него с любопытством, а собственный пульс оставался ровным.       Ничто не было важным вне поля зрения одних восхитительных глаз, ничто не казалось интересным без колкостей одного небезызвестного зануды. Ким в полной мере мог ощутить те перемены, что произошли с ним, потому что раньше он принял бы внимание от столь привлекательного омеги с охотой, но сейчас подобная перспектива навевала на него скуку. Мысли о собственных метаморфозах вызывали у него странную тревогу.       Пак пригубил шампанское, не подозревая о ходе его мыслей, и с ожиданием уставился на него.       — Кое-что произошло, — начал Ким издалека, лихорадочно обдумывая, как бы из этого выкрутиться.       — Я вижу. — Чимин махнул бокалом на стоящего спиной к ним Чонгука и иронично заметил: — Это немного не то, о чём мы договаривались.       — Знаю, просто…       — Что «просто»?       — Я влюбился в него, ясно? — резко выпалил Тэхён, впервые вербально озвучивая свои чувства, которые ложились на язык чужеродно и слишком громко. — Не знаю, как так вышло, но это случилось.       Пак не выглядел расстроенным, скорее, заинтригованным и, судя по всему, намеревался его дослушать.       — Поначалу я и сам не мог в это поверить, но сейчас… — Ким пытался подобрать слова, которые могли бы описать весь тот сумбур, что он испытывал, но все они казались такими незначительными, поэтому красноречие покинуло его. — Я виноват перед тобой, знаю, и мне очень жаль, правда. Но я больше не заинтересован в тебе. Прости.       Чимин потянулся за новым бокалом, сохраняя при этом буддийское спокойствие, из-за чего его настроение трудно было считывать, что порядком нервировало.       — Что изменилось?       Тэхён лаконично отрезал:       — Я сам.       Пак понимающе улыбнулся. Тот вообще выглядел чересчур довольным для того, кого только что отвергли, но следующее внесло свои коррективы:       — Я рассчитывал не на это, когда решил вас познакомить. — Чимин казался до невозможности самодовольным, из-за чего у Тэхёна возникли некоторые смутные подозрения. — Но так даже интереснее.       И тут на него будто кувалду сбросили, которая прочно пришпилила его к полу.       — Так всё это время ты?..       — Хотел немного проучить тебя, ну и посмотреть, как мой категоричный друг повлияет на твоё поведение. — Тот походил на хитрую лису, пока всё это рассказывал, даже глазом не моргнув. — Думал, ты либо сдашься, либо станешь не таким стереотипным альфачом, но это превзошло мои ожидания.       Ему следовало, наверное, разозлиться, разразиться обвинениями или сделать хоть что-нибудь, чтобы показать, насколько это было унизительно — быть пешкой в чужих руках. Но обиду притупило иррациональное облегчение от того, что всё складывалось удачным образом, а подобная изощрённость в некоторой степени даже вызвала уважение.       И всё же Ким не мог удержаться, чтобы злорадно не отметить:       — Ты переусердствовал немного. Не думаешь?       Чимин не смутился из-за прохладного тона, с которым это было сказано, и грациозно покрутил бокал за тонкую ножку.       — Всё же хорошо закончилось. Это главное.       Тэхён хотел было примирительно согласиться с ним, поставив на этом точку, но потом вспомнил про другую деталь в чужом рассказе, которая выбивалась из общей картины:       — Ты сказал «друг»?       — Если бы я сказал, что Чонгук мне не брат, а друг, это не побудило бы тебя к активным действиям. — Чимин невинно пожал плечами, после чего кивнул ему куда-то за спину, чтобы привлечь его внимание. — Похоже, там что-то назревает.       Ким обернулся, чтобы обнаружить, что над Чоном возвышается какой-то долговязый альфа, плутовато ухмыляясь ему и о чём-то с ним непринуждённо болтая. Ревность мгновенно взъелась у него в груди, сумасшедшая по своей силе, и становилась всё более чудовищной, чем дольше он стоял, чем внимательнее всматривался в эту до боли неприятную картину.       Пак покосился на него и сухо прокомментировал его реакцию:       — Если устроишь драку, Чонгуку это не понравится.       Ким плотоядно оскалился, не сводя глаз с долговязого муденя.       — Я буду паинькой, — отмахнулся он небрежно, давая понять, что нет, не будет.       Чимин неодобрительно цокнул, наблюдая за тем, как Тэхён напрягся, словно перед схваткой, и прежде чем отпустить его, ещё раз обратился к нему:       — Только не говори ему ничего. — Пак впервые на его памяти казался таким человечным, будто сбросил на секунду безупречную маску. — Он не знает.       Тэхён невольно задумался, не запутался ли сам Чимин в своих же интригах, но быстро откинул эти размышления, потому что сейчас у него были дела поважнее, чем копание в чужих скелетах.       Он кивнул ему, после чего направился к ничего не подозревающей парочке, заставляя толпу перед собой расступаться: омег — в восхищении, альф — от зависти, и предвкушая реакцию на своё появление.       Как оказалось, назойливое внимание Чону тоже было не по нраву, потому что тот шипел, словно взбешённый кот, и весь вздыбился, фоня раздражением. Ким, похоже, был единственным альфой, к которому тот относился с какой-никакой благосклонностью, потому что всех остальных, судя по всему, к себе даже на пушечный выстрел не подпускал.       — Сколько ещё раз нужно повторить?       Недо-Дон Жуан, похоже, воспринимал отказ за изощрённую форму флирта, поэтому упорно настаивал:       — Назови причину.       — То есть «не хочу» уже не считается достойной причиной?       — Так и скажи, что у тебя кто-то есть. Хватит мозги парить.       Когда Тэхён возник перед Чонгуком, будто герой из дорамы, пафосно и кинематографично, маленькие глаза незнакомца уставились на него, как на непонятный, лишний предмет.       Ким всем своим видом источал угрозу, которую не заметил бы разве что слепой, и мрачно ощерился.       — Съебнул отсюда.       Тот оглядел его внушительную мускулатуру, которая прослеживалась под тёмно-зелёным элегантным костюмом, высокий рост, а также предупредительно играющие желваки, и поражение так ясно отразилось на его физиономии, что впору было бы сжалиться, но вместо этого Тэхён закрепил триумф хищной ухмылкой, наверняка смотревшейся довольно жутко.       — Он мне ничего не сказал, вот я и подумал… — Тот мотнул головой на Чонгука, словно он один был виноват в сложившейся ситуации. — Я ни на что не претендую, чувак, честно. Вышло недоразумение.       Горе-ухажёр скомканно извинился и ушёл под Тэхёновым испепеляющим взглядом, пока сам он ещё несколько секунд боролся с желанием начистить ему рожу, но решил, что это и вправду будет лишним.       Усмирив своих демонов, Ким обернулся, чтобы услышать слова благодарности, но вместо этого наткнулся на возмущение, пылающее в чужих зрачках, и сжатые в полоску губы, говорившие о недовольстве их обладателя. Похоже, его ждал очередной разнос.       — Ну, что опять не так?       Чон выхватил из его рук шампанское, залпом выпил его под недоумённым взглядом со стороны, скривился то ли от вкуса, то ли ещё от чего-то, и только затем гневно выплюнул:       — Бесит, что именно ты заставил его свалить. — Чонгук вручил ему опустошённый сосуд, после чего взялся за ещё один, видимо, тоже намереваясь его выпить. — Вы, альфы, понимаете слово «нет» только когда территория уже кем-то занята. Почему моего отказа недостаточно? Я человек, а не вещь.       Ким наблюдал за тем, как под алкоголем ходило ходуном чужое горло, а про себя прикидывал, что на это следовало ответить. В словах Чона сквозила такая же горечь, как и в том газированном напитке, которым тот пытался утопить её, но в них была доля правды.       Когда Чонгук заявил, что ему нужно ещё выпить, Тэхён перехватил его за талию, на что тот капризно надулся и попытался высвободиться, чем вынудил его немного усилить хватку.       — Думаю, тебе пока хватит. — Ким никак не отреагировал на очередную попытку вырваться и поучительно констатировал: — А то с непривычки тебя быстро унесёт.       Чон скептически фыркнул.       — Может, я просто хочу выбить стандартное бинго. — Тот немного расслабился, когда его поясницу стиснули в успокаивающем жесте, призывая не трепыхаться, и слегка откинулся, чтобы вызывающе сощуриться на него. — Ну, знаешь: набухаться, наделать глупостей, и всё в таком духе. У вас ведь так принято.       Заиграла медленная музыка, усыпляющая танцующих своими плавными битами и побуждающая Тэхёна сделать первое пробное движение в надежде на то, что Чонгук ему не откажет. Тот нахмурился, когда они неуклюже качнулись в сторону, но в конечном итоге положил ладони ему на плечи и тоже начал переступать ногами, всё ещё излучая сомнение.       Ким едва ли не замурлыкал от удовольствия, когда осознал, что его не собираются отталкивать, но постарался подавить идиотскую улыбку, лезущую на лицо ослепительным оскалом. Чужая уступчивость опьяняла, творила с ним какую-то магию и в то же время заставляла его бояться этой непривычной мягкости, бояться в ней потеряться. Держать Чона в своих объятиях ощущалось так сладко и так правильно, что легко было соскользнуть на тёмную сторону сознания, где бурлили котлы похоти и горел жар желания.       Чтобы не дать волю рукам и сохранить ясность рассудка, Тэхён зацепился за чужую фразу:       — У кого «у нас»?       Чонгук продемонстрировал свою изящную шею, когда отвернулся, чтобы обдумать вопрос, и Тэхён невольно залюбовался ею, в то же время сражаясь с приступом неуместно разыгравшегося голода, превращающего его мозги в сахарную вату.       Песня была завораживающей, освещение — таинственным, прикосновения — электризующими, а человек напротив выглядел как настоящее произведение искусства, даже не подозревая об этом.       Чон вцепился в него крепче, и Ким неосознанно сглотнул от этого.       — Выпендрёжников. — Тот оглядел резвящуюся толпу, будто зверей в зоопарке. — Халявщиков.       — Скажи ещё «бездельников», — подсказал ему Тэхён, на что получил лукавый взгляд из-под ресниц, бросающих на щёки длинные тени.       — Читаешь мои мысли. — Чонгук озорно улыбнулся ему, словно искренне обрадовался возможности поглумиться с ним над этим.       Тэхён прильнул к чужому лбу своим, взял на прицел непроглядно чёрные зрачки напротив и тягуче выдохнул:       — Хотел бы я забраться к тебе в мысли.       Очень близко, очень остро, так, что пальцы смяли голубой шёлк в отчаянном порыве удержать, притянуть ближе, но Чон отодвинулся от него, увеличивая между ними дистанцию, на что Ким раздосадованно стиснул челюсти.       — Тебя там и так хватает, — признался тот, а потом, словно смутившись этого, шутливо осадил его, чтобы разрядить возникшее между ними напряжение, затягивающее их обоих в нечто вязкое и опасное: — Чаще я, правда, думаю о том, как ты меня бесишь, так что не зазнавайся.       Интересно, заметил ли сам Чонгук, как дрогнул его голос, словно обнажив на секунду иной смысл сказанного, но, похоже, тот и сам это понял, раз спрятал от него свой взор.       Тэхён мог бы обернуть всё в глупую шутку, сказать что-то легкомысленное и тем самым снизить градус неловкости, но вместо этого обронил с пугающей серьёзностью:       — А у меня по-другому.       Чон скептически хмыкнул и уточнил с нарочитой небрежностью:       — Неужто сочиняешь мне оды и поёшь дифирамбы?       Одна песня сменяла другую. Чонгук всё ещё полагал, что это очередная перебранка, повод проявить остроумие, в то время как Тэхён просто устал копить в себе эти разрывающие его на мелкие части чувства, что лились из него, как из переполненной чаши.       — Можешь не отвечать. — Тот повёл плечами и сконфуженно закончил: — Это шутка.       Возможно, разочарование на красивом лице ему только померещилось. Возможно, омежьи пальцы соскользнули ему сзади на шею, где собрались мурашки, по неосторожности. Возможно, Чон прижимался к нему не так тесно, как ему показалось, соприкасаясь животом с пахом.       Тем не менее Тэхён приблизился к растерянному Чонгуку так, чтобы жар дыхания опалил чужую щёку, и проникновенно выговорил:       — А что, если так?       Чон насмешливо прищурился, очевидно, не поверив ему.       — Тогда осторожнее, а то кто-нибудь подумает, что ты влюбился.       Когда ответа так и не последовало, а Ким выглядел так, будто готовился сказать шокирующую новость, которая звучала бы так, будто кто-то умер, вся весёлость в Чоне мигом улетучилась и сменилась мрачным пониманием.       Тот отпрянул от него и неверяще забегал по нему глазами.       — Ты же не…       Люди восторженно закричали, послышался звон бокалов, заиграл какой-то энергичный трек, которому все подпевали, и только Чон смотрел на него так, что разрывалось сердце.       — Сделай мне одолжение: скажи, что ты пошутил.       Тэхён кисло усмехнулся самой вымученной из всех своих усмешек.       — Не до смеха как-то, знаешь ли.       — Это меня и пугает. — Тот выскользнул из его пальцев, отчего атмосфера между ними сразу стала напряжённее.       Тэхёну не нравилось, какой оборот принимала ситуация. Ещё минуту назад он держал Чонгука в своих объятиях, как самое драгоценное в мире сокровище, и тот льнул к нему, а теперь стоял на расстоянии вытянутой руки, бесконечно далёкий, но всё ещё невыносимо прекрасный в своей отчуждённости.       — Нам нужно поговорить. — Ким не узнал собственный голос, поблёкший, как выцветшая на солнце бумага.       Чон мгновенно ощетинился.       — Даже, блять, не начинай. — Тот уставился на него с жалящей обидой. — Ты повёлся на весь этот макияж и дурацкие шмотки, я понял, вот тебе и ударила сперма в голову. Но, знаешь, завтра я опять надену очки и толстовку, и волшебство исчезнет: карета превратится в тыкву, а лошади станут мышами. Спорим, сразу тогда разонравлюсь?       Теперь уже Тэхён начинал злиться, потому что его чувства обесценивали так, словно он вообще не был способен на какую-либо сознательность. Пустой, глупый и поверхностный — так его косвенно охарактеризовывали.       Ким глубоко вдохнул и постарался успокоиться.       — Давай выйдем и просто поговорим, как взрослые люди? — дипломатично предложил он, но собеседник отбросил это предложение с обескураживающей категоричностью:       — Нечего тут обсуждать. — Чонгук скрестил на груди руки и ядовито оттарабанил: — У тебя встал на меня хуй, поздравляю, но помочь с этим ничем не могу. Мне без разницы, как красиво ты собираешься обозвать это: взаимным притяжением или ещё чем-то. Мне просто обидно, что ты привнёс эту грязь в нашу дружбу. Я думал, мы уважаем друг друга, что мы относимся друг к другу как к равным…       Каждое слово било наотмашь, каждое обвинение превращало внутренности Тэхёна в кровавую кашу. Он зажмурился, принимая эти удары, потому что хуже, чем получать их, — было видеть, как чужое лицо кривится от отвращения, словно его чувства — нечто отвратительное, проказа, к которой не хотелось даже прикасаться.       Ким выдавил сквозь стиснутые зубы, мучаясь от беспомощности:       — Послушай…       — Нет, ты послушай. — Чон мотнул головой, а его глаза повлажнели, как два беспокойных океана в разгар страшного шторма. — Решил, что я сгожусь только на то, чтобы меня трахнуть? Что я очередное смазливое личико, красивая кукла с текущей задницей? Со мной это не прокатит.       Чонгук кусал губы, словно сдерживался от того, чтобы позорно не разреветься, пока Тэхён пытался справиться с собственной горечью.       Они причиняли друг другу боль, оставляли вербальные шрамы, превращая разговор в пытку, где каждый был как жертвой, так и мучителем. И ему нужно было что-то сказать, чтобы прекратить это, разубедить его, дать ему понять, что он был намного больше, намного лучше, намного значимее. Но вместо этого Ким стоял как вкопанный и лихорадочно соображал, как достучаться до него, донести до него…       В конце концов, Чон решил за них обоих, когда бросил на него последний взор и развернулся, видимо, чтобы уйти, и это сработало как катализатор: Ким схватил его за запястье, где суматошно стучал пульс, и глянул на него с горячей решимостью и твёрдым намерением так просто это не оставить.       Кровь шумела в ушах, звуки слились в какофонию, где любой голос мог затеряться, как капля в море; в груди грохотало, словно перед прыжком с обрыва.       Несмотря на весь творящийся вокруг хаос, он проговорил на удивление чётко:       — Ты можешь хоть на секунду заткнуться и просто послушать меня? — Тэхён был не на шутку уязвлён чужими словами, брошенными в него с неоправданной жестокостью, поэтому следующее вышло у него куда злее, чем он планировал: — Я люблю тебя. Ясно? Можешь в это не верить, но правда от этого не изменится.       Чон изумлённо моргнул, растеряв всю браваду, пока Ким внутренне трясся от зубодробительного адреналина, вызванного собственным признанием, что ощущалось во рту вкусом пепла.       Он сделал это: избавился от груза, тянувшего камнем в груди, и это оказалось так же болезненно, как сорвать с незажившей раны пластырь, но в то же время стало освобождением, разрывающим оковы молчания.       Время застыло в стазисе, секунды замерли в мучительном ожидании. Лицо напротив меняло эмоции: от шока и неверия до чего-то похожего на разочарование, пока не остановилось на самой привычной из них — злости.       Чон уставился на него полными презрения глазами и потрясённо осведомился:       — Это типа твой коронный козырь, чтобы разводить омег? Ты настолько отчаялся?       Тэхён прикрыл глаза и сосчитал до пяти, чтобы не дать волю оголтелой ярости, пронзившей его до самых костей, после чего дёрнул Чонгука за руку и потащил его сквозь толпу, игнорируя попытки вырваться и удивлённые взгляды зевак, что провожали их с любопытством, пока не вывел его из зала.       Что ж, в уединённом месте он донесёт свою мысль более доходчиво.

***

      Ким завёл того в раздевалку — безлюдную, освещённую лишь лунным светом, — которая как раз находилась возле спортзала, решив, что это вполне подойдёт.       Скинув пиджак на скамейку остервенелым движением, он направился к растерянному Чону осторожной поступью, на что тот опасливо попятился назад, пока не упёрся спиной в шкафчик и обеспокоенно не проворчал:       — Зачем ты притащил меня сюда?       Бледное лицо в полумраке выглядело напуганным, поэтому, чтобы не напрягать его ещё больше, Тэхён сел перед ним так, чтобы смотреть на него снизу вверх, и взял его за руки.       Ощущение нежной кожи обожгло его своей прохладой, заставив на секунду замереть, но всё же он собрался с мыслями и решительно начал:       — Я наслушался тебя, теперь ты меня послушай. — Тэхён сохранял внешнее спокойствие, хотя внутренне подрагивал от волнения, что Чонгук наверняка должен был заметить. — Пожалуй, начну сначала.       Из коридора доносились голоса и смех каких-то пьянчуг, но судорожное дыхание Чона и глубокий баритон Кима, заполняющий собой всё пространство, казались сейчас громче любых звуков в мире. Атмосфера звенела чем-то предвкушающим.       — Кажется, это началось несколько месяцев назад. — Он отмерил мысленно точку отсчёта и снова продолжил: — Но понял я это только недавно. Сначала я тебя терпеть не мог, хотя ты и сам, наверное, знаешь, как-никак, это у нас было взаимно. Но потом в какой-то момент я будто зациклился на тебе.       Тэхён не ожидал, что слова будут литься из него, как из рога изобилия, но картина событий складывалась без особых усилий.       — Сначала я пытался тебя разгадать, потому что ты был для меня как пришелец: никого похожего на тебя в моём окружении никогда не было. Но потом, когда ты каждый раз тыкал меня в мои недостатки и вообще на меня не вёлся, мне захотелось это как-то изменить. Это было как вызов. Я думал, думал и много размышлял о том, как сделать так, чтобы я был тебе хотя бы чуточку менее противен. И это не очень-то приятно, знаешь: постоянно копаться в себе и пытаться что-то исправить. По крайней мере, я к этому не привык.       Он ощупал Чона пристальным взглядом, на что тот поёжился, и иронично подметил:       — И ты вообще не очаровываешься. Я столько раз пытался флиртовать с тобой, а ты даже не замечаешь. Любого нормального человека это бы оттолкнуло, но меня почему-то, как бы это сказать… цепляло, что ли? А потом стало только хуже: ты засел у меня в голове, я не мог тебя оттуда вытравить. Помню каждое твоё слово, каждую обиду, которую ты мне причинил, хорошее тоже помню. И ведь ты даже не понимаешь, какой урон мне наносишь, какое влияние на меня оказываешь…       Тот, казалось, совсем не дышал и только блестел своими глазами, в которых мерцала сама ночь.       — И дело даже не во внешности, хотя ты очень красивый, правда. А ещё умный, и смелый, и честный. Я восхищаюсь тобой и хотел бы взять хотя бы часть твоей уверенности.       Чонгук выглядел так, словно слова Тэхёна причиняли ему дискомфорт: кусал губы и недоверчиво хмурился. Ким надеялся, что, если будет говорить искренне, от всего сердца, то сможет достучаться до него.       — Это даже несправедливо как-то, что ты совмещаешь в себе столько всего хорошего. Похоже, у меня изначально не было шанса устоять. — Тэхён выдавил кривую улыбку, которая рассекала его лицо уродливым шрамом, и риторически поинтересовался: — Ты был послан мне, чтобы помучить меня, да?       Чон потрясённо заморгал и немного не к месту ответил:       — Я говорил, что не верю в судьбу.       — А я верю. — Ким кивнул больше для себя, но затем вернулся к своему повествованию: — Но вообще я хочу сказать…       Он прижался лбом к чужим рукам, на что те попытались высвободиться, но, в конце концов, снова замерли, смирившись со своим положением.       — Давай попробуем? Ты не представляешь, как много значишь для меня, Чонгук, как сильно я хочу этого.       Тэхён ожидал чего угодно: недоумения, обиды, отвращения, и был готов ко всему перечисленному, но только не к тому, что тот заплачет как-то горько и совершенно безмолвно. Ким был так ошеломлён этой картиной, сюрреалистичной и душераздирающей, вместе с тем жадно впитывал её глазами, записывал каждую деталь на подкорку сознания, даже несмотря на то, что она причиняла ему почти физические страдания. Чонгук продолжал тихо плакать, пачкая щёки солёной влагой, пока Тэхён пребывал в ступоре, а его сердце ныло под рёбрами от непонимания и беспомощности.       Чон заговорил первым:       — Почему я должен тебе верить? — Тот спрятал слёзы, уставившись в пол, будто смутился собственной эмоциональности, и отрицательно покачал головой.       — Потому что я говорю правду.       — Это ты сейчас так думаешь. — Чонгук выдернул руки из чужой хватки, вытер рукавом щёки и сердито вперился в него. — Но чем этот раз отличается от предыдущих? Ты говорил так много кому до меня, скажешь ещё после. Через месяц или через год ты решишь, что ошибся, или найдёшь себе кого-нибудь другого. Ты ветреный и эгоистичный. Это вполне в твоём духе.       — Причём здесь другие? — Тэхён тяжело вздохнул, раздосадованный очередными упрёками в свой адрес, но всё же постарался успокоиться. — Послушай, я не экстрасенс и не провидец. Я не знаю, что нас ждёт в будущем, но это неважно, потому что здесь и сейчас мои чувства к тебе реальны. Я верю в то, что судьба может подталкивать нас к нужному направлению, но мы сами решаем: воспользоваться этим шансом или нет. И ты упустишь его из-за какого-то гипотетически хренового будущего, которое, может, никогда и не случится? Что, если ты ошибаешься? Что, если нам будет хорошо вместе?       — Слишком много «если». — Тот скользнул по нему уязвлённым взглядом, после чего направил его в другой конец комнаты, оставив на обозрение только изящный профиль. — В любом случае я доверяю своей интуиции и своему эмпирическому опыту. И они мне подсказывают, что твои клятвы не стоили ничего тогда, не стоят и сейчас. Я не вижу ни одной причины доверять тебе, потому что ты альфа, но, что ещё хуже, легкомысленный альфа. Хотя говоришь красиво, признаю.       Ким всматривался в Чона, на лице которого подсыхали дорожки слёз, в полнейшем недоумении, пока до него не дошла простая, очевидная истина, прячущаяся за всем этим оборонительным фасадом.       — Тебе нужны гарантии? В этом дело? — Тэхён понял, что угадал, когда Чонгук глянул на него, перестав гипнотизировать стену. — Я впервые признался кому-то в любви, хотя, догадываюсь, что для тебя это мало что значит, но могу пообещать, что для меня это серьёзно. Ты можешь посадить меня хоть за детектор лжи, но даже тогда не будешь достаточно уверен, я прав? Похоже, ты и сам не знаешь, что может тебя переубедить. Ты бы предпочёл вообще ничего не менять, потому что в случае неудачи цена будет слишком велика. Но, знаешь, я в таком же положении, как и ты: не знаю, что из этого получится и как долго это продлится. Не исключено, что именно ты меня бросишь. Но пока мы оба в этом заинтересованы, всё в порядке, разве нет?       Чон, кажется, был впечатлён его речью, потому что вместо того, чтобы, как всегда, оспорить или перевести стрелки, неохотно, но в то же время восхищённо признал:       — Это самое зрелое, что я от тебя слышал.       Ким насмешливо вскинул бровь.       — Звучит как комплимент.       — Это он и есть.       Тэхён неловко почесал шею, польщённый сказанным, хотя получал в свой адрес куда более щедрые комплименты, но почему-то именно эти четыре скупых слова произвели на него куда бóльший эффект, чем все высокопарные эпитеты, которые он слышал ранее. Возможно, потому что Чонгук, в отличие от других, видел в нём в первую очередь личность, а не смазливую мордашку, деньги и статус. Это было приятно, безусловно, но в то же время порой до щемящей тоски хотелось хотя бы раз услышать от него что-то тривиальное: про улыбку и красивые глаза, про то, как подгибаются колени и как порхают в животе бабочки.       Устав мучиться от неопределённости, Ким спросил прямо:       — Ты согласен встречаться со мной?       Чон вздрогнул, посмотрев на него с какой-то необъяснимой мукой, причиной которой мог стать как страх перед своими чувствами, которые могли казаться ему обузой, так и боязнь ранить отказом. Оба варианта могли оказаться правдой, когда дело доходило до Чонгука, поэтому Тэхён терпеливо ждал, опасаясь спугнуть хрупкость момента, и отсчитывал секунды до долгожданной развязки.       Чон механически облизнул губы и неуверенно начал:       — Я…       Но, как бы Ким ни храбрился, как бы ни собирался с духом, всё же оказался не готов, когда услышал следующее:       — Не могу.       Тэхён догадывался, что его чувства могли быть не взаимны, но услышать это вживую оказалось настолько больно, что долгие-долгие секунды он просто пытался заставить своё сердце биться заново, потому что оно застыло в груди обескровленным куском мяса, не подающим признаков жизни.       Он снова и снова прокручивал в голове эти слова, не в силах поверить в них, примириться с ними, но они были такими однозначными и безальтернативными, что его прошибло мрачным осознанием: его отвергли.       Человек, в которого Ким был влюблён, не будет оправдывать его ожидания, он не разделит с ним радости первой любви и не сделает его счастливым. Всё, что Чон мог дать ему, — горький вкус разочарования и пресную констатацию факта.       Смотреть на Чонгука было тяжело, говорить с ним — и того хуже, но, в конечном итоге вернув себе самообладание, Тэхён с почти мазохистским рвением поинтересовался, видимо, чтобы добить себя:       — Скажи честно, я тебе хоть немного нравлюсь?              Тот обнял себя, словно хотел уйти от вопроса, но спустя пару бесконечных мгновений вымученно объяснился:       — Одними чувствами ничего не решишь. Это… — запнулся Чон и поглубже втянул воздух. — Это не панацея.       Сердце Кима пропустило удар. Он застыл, пристально вглядываясь в Чона, и пытался определить, правильно ли понял услышанное, и, судя по тому, как тот избегал смотреть на него, ему не почудилось.       Его потянуло к Чонгуку, словно куклу за ниточки: Тэхён встал, чтобы притиснуть его к двери шкафчика, но вынужден был замереть на расстоянии вытянутой руки, потому что тот отпрянул от него, испуганный его внезапной импульсивностью.       Ким пожирал Чона глазами и упрямо потребовал:              — Просто ответь.       Тот уставился ему куда-то на ключицы, переливающиеся в темноте глянцевым потом, и вёл внутреннюю борьбу, которая выражалась в нахмуренных бровях и закушенной губе, выглядящей провокационно соблазнительно.       Молчание затягивалось, становясь всё более плотным, как статика в воздухе, пока Чонгук, наконец, не откинулся на шкафчик и вымученно не вздохнул:       — Помимо всего прочего? — Тот зажмурился, словно боялся смотреть на него, и сокрушённо выдохнул: — Да.       Осознание обрушилось на Тэхёна, как цунами, а тело наполнила такая чистая, незамутнённая энергия, что её давление казалось по-настоящему чудовищным. Он всерьёз боялся, что не сможет вынести физически весь тот шквал эмоций, который нахлынул на него в тот момент, поэтому ему понадобились все силы, чтобы сохранить ясность рассудка.       Хотелось закричать, взорваться на кусочки или разорвать что-нибудь самому, но вместо этого он подошёл к Чону, который продолжал стоять с закрытыми глазами в ожидании его дальнейших действий, положил голову ему на плечо и глубоко вдохнул, чтобы пропустить через себя его запах, его присутствие, его слова.       Ким спрятал в изгибе подставленной шеи свою счастливую улыбку, будучи не в состоянии контролировать мышцы лица, потому что в груди у него зажглось солнце, способное сжечь всё дотла, но вместо этого ласково согревающее и наполняющее живительным светом.       Он был так окрылён эйфорией, которая возносила его куда-то в стратосферу, выше облаков, в космос, что сам не заметил, как начал водить губами по чёрным завиткам волос очень близко к уху, абсолютно пьяный и влюблённый.       — Поверить не могу. — Тэхён опалил дыханием чувствительную кожу над ушной раковиной, отчего Чонгук вздрогнул, пустив по его телу ответную дрожь. — Ты меня любишь.       — Не… — Тот смял рубашку у него на груди, в которой сквозь клетку из костей рвался обезумевший пульс, то ли в попытке притянуть к себе, то ли, наоборот, оттолкнуть, и произнёс неубедительно: — Не думаю, что это подходящее определение.       Ким прижался своим лбом к чужому, как тогда, на танцполе, и заглянул в лицо напротив мутными от удовольствия глазами. Обычно бледные щёки выглядели настолько пунцовыми, что, казалось, о них можно было обжечься, в то время как губы были закушены до побеления, а брови изогнулись в страдальческом изломе. Чон источал смертельную красоту, пока стоял в лунном свете, обрисовывающем его черты бледным свечением, и казался таким бесподобным, что от него невозможно было глаз оторвать.       — А по-моему, очень даже. — Тэхён сверкнул в полутьме плутоватой улыбкой, которая была слишком яркой и самодовольной.       Чон застенчиво глянул на него, и Кима прошибло током от копчика до затылка, потому что чужие глаза слезились от болезненного стыда, ошеломляя его своей эмоциональностью. Возбуждение пронзило его ядовитой стрелой, вскипятившей кровь в венах, из-за чего он был вынужден прикрыть глаза, чтобы не сорваться в ту же секунду и не сделать что-нибудь непоправимое.       Тэхён старался быть сдержанным и спокойным, но жар желания всё же окрасил его голос тёмными нотками:       — Я собираюсь поцеловать тебя, — предупредил Ким с мрачной напряжённостью, исходившей от него тяжёлыми волнами.       К его удивлению, Чонгук не попытался вырваться в тот же миг и как-то остановить его, наоборот, ещё больше размяк, словно из него вытащили скелет и превратили в безвольную субстанцию. Тот смотрел на него мокрыми от слёз глазами со слипшимися ресницами и с чем-то, напоминающим смирение, отчего мотыльки в животе Тэхёна закружились ещё более неистово, пуская по его телу приятное томление.       Он положил свою ладонь ему на шею, где, как у маленькой птички, стучал неровный пульс, отдающийся пульсацией под кожей, затем сжал её с почти садистской бережностью и неприкрытым обожанием, из-за чего Чон выпустил резкий вдох, заставивший их обоих замереть от сверхчувствительности.       Напряжение трещало между ними, как электричество, а каждое прикосновение жалило не хуже удара током, но, несмотря на это, Ким всё же возобновил движение вверх, пока не остановился на ровной линии челюсти, чтобы облюбовать её осторожным поглаживанием.       — Могу я?.. — Тэхён обвёл большим пальцем подбородок, после чего надавил им на нижнюю губу, чтобы раскрыть её, наслаждаясь её мягкостью и податливостью.              Чон зажмурился в мученической гримасе, выражающей противоречивые эмоции: — от испуга до предвкушения, и стоял в ожидании своей участи, будто жертвенный ягнёнок. Не в силах больше сдерживаться, Ким сократил оставшееся между ними расстояние до тех пор, пока не столкнулся собственным носом с чужим, умилительно прохладным, после чего потёрся о него своим, умирая внутри от нежности, сдавливающей диафрагму.       Чонгук дышал ему в рот и всё ещё не издавал ни звука, замерев будто в ожидании удара, но всё же не сумел сдержать судорожного всхлипа, когда Тэхён слил их дыхания в одно, чтобы прижаться к нему в первом поцелуе. Всего лишь целомудренное касание без языка, без грязи, абсолютно невинное, но казавшееся чем-то грандиозным и поистине сакральным, навсегда оставившим след в памяти, переписавшим саму структуру ДНК. Целовать Чона было как держать обоюдоострый меч, который мягко, но неумолимо впивался в брюшную полость, чем сильнее ты давишь на него: так потрясающе и ни на что не похоже.       Первым из оцепенения вышел Чонгук, когда вцепился в его предплечья до углублений от пальцев и приоткрыл рот, чтобы дать таким образом Тэхёну зелёный свет, на что тот без промедления раздвинул языком его губы, после чего проник им внутрь и прошёлся по внутренней стороне щёк, упиваясь вкусом недавно выпитого шампанского, оседающего на языке терпкой горечью.       Тот, как и ожидалось, отвечал неумело, неуклюже царапая его зубами, и то и дело сбивался с ритма, но был так очарователен в своей усердности, что Ким распалялся от этих несмелых попыток подстроиться под его беспощадный темп только ещё больше.       Он самозабвенно вылизывал чужой рот, как самое вкусное лакомство, наслаждаясь его сладостью, пока Чонгук шумно дышал через нос и хватался за его плечи так, будто искал в них опору, которая не дала бы ему окончательно потеряться в этом безумии.       Вслед за губами в ход пошли руки, что огладили острые лопатки, после чего спустились вниз по спине, ощупав каждый позвонок, и стиснули поясницу до скрипа натянутой до предела ткани. Чон выгибался под его ладонями, как послушная глина, в то время как поцелуи становились всё более отчаянными, а беспомощные всхлипы, что вплетались в их сбитое дыхание чарующей симфонией, — просящими.       Возбуждение скручивалось внизу живота и недвусмысленно обрисовывалось в брюках, но Тэхён так увлёкся происходящим, что не утруждал себя тем, чтобы скрыть свою реакцию. Вместо этого он соскользнул губами с раскрасневшегося рта на линию челюсти, после чего спустился вниз, на шею, и слизал с неё солоновато-сладкий вкус пота и парфюма горячим языком со сводящим желудок бесстыдством. Чон попытался увернуться от него, протестующе захныкав, но Ким был беспощаден в своём стремлении заласкать его до смерти, поэтому удерживал того за талию, пока сам вылизывал бархатную кожу за ухом, чем заставлял его дрожать ещё сильнее.       Тэхён собирался выжать из этого момента всё, что только мог, словно хотел надышаться перед смертью, напиться перед столетней засухой, так как опасался, что другой такой возможности не представится, поэтому самозабвенно целовал и гладил всё, до чего мог дотянуться, окончательно пропав в собственной страсти.       Когда он сжал Чона за бёдра, оставив на его шее пылкий укус, вонзив в нежную плоть крепкие зубы, тот издал первый стон, который заставил у него всё в глазах резко потемнеть, а волосы на загривке встать дыбом. Ким застонал в ответ, ошеломлённый этим звуком, что был таким порочным, но в то же время невинным и робким, после чего подхватил его под ягодицы, потому что тот повис на нём безвольной марионеткой, и впечатал его тело в шкафчик с металлическим лязгом, разнёсшимся по комнате гулким эхом.       Это и стало поворотным моментом, который вернул их с небес на землю, будто окунув в ледяную воду.       — Хва… — Тот упёрся ему в плечи, чем вынудил его отстраниться. — Хватит.       Ким, всё ещё возбуждённый и поплывший, а также дезориентированный тем, что его одёрнули, как непослушного пса, тяжело дышал, как если бы у него вместо лёгких были кузнечные меха, но всё же повиновался. Чон отвернулся, схватив себя за плечи так, словно таким образом мог оградиться от нежелательных поползновений в свою сторону, снова далёкий и холодный, чем непреднамеренно ранил его и заставил чувствовать себя униженным.       — Что-то не так? — спросил Тэхён сипло, чувствуя, как у него внутри что-то обрывается при виде того, как Чонгук стирает след от слюны со своей шеи, будто таким способом хотел смыть с себя любые признаки их недавней страсти.       Тот глянул на него, перестав строить из себя оскорблённую невинность, и, оказывается, тоже был в не меньшем раздрае, чем сам Ким: чёрные глаза лихорадочно блестели, как две нефтяные лужи, а губы налились цветом ядовитого ликориса, что было самым наглядным доказательством того, что, несмотря на весь свой сдержанный облик, Чон тоже был подвержен человеческим порокам.       Чонгук молчал, потому что, видимо, не знал, что ответить, а сам при этом невербальными сигналами — поверхностным дыханием и дрожащими ресницами — так и просился, чтобы его снова ублажили поцелуями, расплавили интимными прикосновениями, раскрыли нежное нутро настойчивыми ласками.       Похоже, ход мыслей отразился у Кима на лице, раз Чон спешно отвёл взгляд, будто смутился от того, что увидел за его расширенными зрачками.       Поняв, что тот не собирался как-либо комментировать свою реакцию, Тэхён прочистил горло, но всё равно звучал так, будто его голосовые связки протёрли наждачкой:       — Если дело в сексе, то мы не будем с этим торопиться. — Он почесал шею и простодушно обозначил: — По крайней мере, для этого должна быть подходящая обстановка. Ну, знаешь… чтобы тебе было комфортно.       Чонгук задохнулся от возмущения и весь залился краской.       — Ты так уверен в том, что это вообще произойдёт?       Тэхён ничуть не смутился от нападки и саркастично вскинул бровь.       — Судя по тому, как ты отвечал мне? — Он выдержал многозначительную паузу прежде, чем уверенно подытожить: — Да. Тебя останавливают только твои принципы, но язык тела говорит честнее.       Чон нервно сдул спадающую ему на глаза растрёпанную чёлку и язвительно осведомился у него:       — А ты в курсе, что реакция тела не всегда означает, что человек получает удовольствие от того, что происходит, и что вообще делает это осознанно? — Тот скрестил на груди руки и поучительно уставился на него. — Оно зачастую предаёт разум.       Ким просканировал его невпечатлённым взглядом и едко заметил:       — Что-то не похоже было, что ты был против.       Чонгук дёрнулся, будто ему влепили пощёчину, и расширил и без того большие глаза, словно не мог поверить в то, что Тэхён не погнушался тем, чтобы ткнуть его в это, как провинившегося котёнка.       — Я… — замялся Чон, вероятно, пристыженный тем, что вообще вынужден был оправдываться, будто они на какое-то время поменялись ролями, и, судя по всему, новая роль ему не нравилась, — не знаю, что на меня нашло. У меня не получается это контролировать. Я будто себе не принадлежу.       — Это называется влечением. — Ким попробовал взять его за руку, чтобы установить утерянное между ними доверие, но тот отдёрнул её, поэтому он оставил эти попытки пойти на сближение. — Нравится тебе или нет, но оно есть между нами.       — Я не животное.       — Это не просто физиология. — Тэхён всматривался в хмурое лицо напротив, надеясь обнаружить там хотя бы намёк на принятие, но видел только всё то же осточертевшее сопротивление. — Поэтому ты так боишься этого.       Чонгук усмехнулся, задрожав истерзанными губами.       — У меня есть все причины для этого. — Тот выпустил из лёгких судорожный выдох, словно слова весили целую тонну. — Ты говоришь, что в этот раз всё по-другому. Но сколько раз ты так думал до меня? Обеих рук хватит, чтобы сосчитать?       Киму захотелось вымученно застонать, потому что ему уже начало казаться, что он чёртов циркуль, который вынужден кружиться по одному и тому же заданному кругу. Он потёр переносицу и впился в Чона колючими глазами.       — Опять эта чушь. — Тэхён не хотел поддаваться разочарованию, которое мешало ему оставаться хладнокровным, но оно уже заразило его разум и вело по скользкой, опасной дорожке. — Я уже не знаю, как ещё доказать тебе, что я люблю тебя.       От Кима не ускользнуло то, как Чон попытался скрыть за густыми ресницами вновь намокшие глаза, будто признание звучало для него не как слова любви, которые должны были растопить его недоверчивое сердце, а как оскорбление. Тот вообще удивительно много плакал в этот паршивый вечер.       — Как ты можешь так легко разбрасываться этими словами?              Тэхён дёрнул щекой и едко огрызнулся:       — Нихрена это нелегко. — Он начал расхаживать туда-сюда по комнате, потому что негодование было слишком сильным, чтобы безучастно стоять и терпеть его. — А знаешь, почему? Потому что я знал, что так будет, что должен буду вывернуться наизнанку, чтобы ты мне поверил. Что ещё я должен сделать для этого? Может, вырезать сердце на груди или сброситься с обрыва?       Чон покачал головой и совершенно бессердечно выдал:       — Просто оставь меня в покое. По крайней мере, это меньшее, что ты можешь сделать для человека, которого, как утверждаешь, любишь.       Киму показалось, что его в этот момент пропустили через мясорубку: настолько это было больно.       — Я что, настолько заебал тебя своими чувствами? — проговорил он грубо, чувствуя, как в груди у него пылает обида на вопиющую несправедливость по отношению к себе. — Я ещё даже не начинал, а ты уже делаешь из меня какого-то грёбаного сталкера.       Тот снисходительно фыркнул, будто хотел выглядеть циничнее, чем он был на самом деле, но грустные глаза и натянутая на лицо дрожащая усмешка выдавали его состояние.       — Сам факт того, что мы до сих пор продолжаем вести этот разговор, хотя я тебе ответил, говорит о том, что это не так уж далеко от истины.       Судя по всему, Чонгук манипулировал его чувством вины, чтобы заставить его отступить. Может, раньше Тэхён и повёлся бы из опасения быть отвергнутым, но сейчас он намеревался докопаться до истины, потому что слишком уж неоднозначными были чужие действия. На выжженном пепелище всё ещё цвёл росток надежды.       — Ты признался мне. — Он пристально всматривался в глаза напротив, чтобы не дать им ускользнуть от своего внимания, и сурово напомнил: — И ответил на мой поцелуй. Чем были мотивированы твои действия?       Чон потупил взор, немного ссутулив плечи, словно чувство вины давило на него, и нехотя начал:       — Даже… — Тот сглотнул, после чего вновь вернул взгляд, в котором вспыхнул огонёк упрямства, и уверенно закончил: — Даже если так, это не значит, что теперь всё будет как в дораме: и жили они долго и счастливо. У нас разные цели, разные интересы, разный круг общения. Да мы даже пять минут не можем поговорить, чтобы не разосраться в пух и прах. Противоположности не притягиваются. Это только в сказках так бывает.       Тэхён выпустил шумный вздох, кое-как поборов порыв подойти к Чонгуку, чтобы вытрясти из него эту дурацкую манеру увиливать от ответа, засунул руки в карманы и указал на предвзятость чужих суждений:       — Ты концентрируешься только на негативном. — Он видел, как Чон недовольно хмурится от этого. — И намеренно игнорируешь хорошее. Нам всегда есть о чём поговорить, всегда интересно друг с другом, но ты предпочитаешь не обращать на это внимания, потому что тебе так удобно. Не всё гладко, знаю, но так работают отношения: они не идеальны, потому что никто не идеален. За идеалом можно гнаться хоть всю жизнь и никогда его не найти.       Чонгук не выглядел убеждённым, скорее наоборот, ещё более раздражённым его пламенной речью и, похоже, намеревался спорить с ним до посинения.       — А тебе не приходило в голову, что я просто не считаю тебя подходящим человеком для этого?       Тэхён не мог понять: искренне тот в это верил или таким образом хотел отбить у него желание продолжать настаивать, специально задев его побольнее, но это ощущалось, как если бы ему вонзили нож в солнечное сплетение и несколько раз там прокрутили. Удивительно, как один и тот же человек мог заставить его ощущать себя как никогда лучше в его жизни, а потом безжалостно растоптать его, будто его чувства вообще ничего не стоили.       Ким попытался скрыть за ровным тоном, как тяжело ему давалось оставаться спокойным, но голос всё равно вибрировал от напряжения, как дребезжащее стекло:       — То есть я тебя недостоин? Это ты хочешь сказать?       — Мы… — Чон посмотрел на него с чем-то похожим на печаль, которая заволокла его глаза мокрой дымкой, и блекло подытожил: — Просто не подходим друг другу.       И тут Тэхён понял, что, сколько бы он ни трепыхался, как пойманная в паутину муха, всё без толку. Чонгук принял решение, которое ему казалось единственно верным, и никакие аргументы не заставили бы его отступить от него. Более того, любую попытку оспорить его, тот будет воспринимать как угрозу своей независимости, что только ещё больше укрепит его во мнении, что все альфы — эгоисты и преследователи.       У Кима начало жечь глаза от безнадёжности своего положения, в то время как и так полуживая надежда окончательно умерла, испустив последний вздох. Это уже стоял не он, нет, это пустая оболочка смотрела на Чона полыми глазами, которые сверкали влагой непролитых слёз.       Тэхён молчал, а про себя задавался вопросом, было ли это его наказанием за беспечность, с которой он играл чувствами влюблённых в него омег ранее, кармой или злой иронией судьбы, но больше всего в этот момент ему просто по-человечески было жаль, что всё закончилось, так и не начавшись. Всё должно было быть иначе, всё могло бы быть по-другому…       Ким всматривался в Чона, который казался не менее несчастным, готовым вот-вот заплакать, в то время как сам он наверняка выглядел ничуть не лучше. Два разбитых человека с вывернутым наружу нутром — вот кем они были в этот момент.       Тэхён попробовал в последний раз вразумить Чонгука, хотя никаких сил у него на это не осталось, слабо возразив:       — Ты ошибаешься.       Чон мотнул головой, разметав по лбу капризные кудри, и произнёс надтреснутым голосом, который был чересчур громким в густой тишине:       — И всё же это мой выбор.       Такую боль Ким не испытывал уже очень давно. Нескольких простых фраз хватило, чтобы его душа рухнула бездыханной грудой на пол, и никакие защитные форты не смогли смягчить урон от них. Поразительно, какой силой обладали слова — всего лишь буквы, произнесённые фонетически, преобразованные в звучание; люди сами наделили их смыслом, но Чон владел ими так хорошо, что, осознанно или нет, наносил ими удары туда, куда нужно.       Тэхён проговорил, чтобы обозначить свою позицию, и прозвучал совершенно устало и измученно:       — Я тебя понял. — Он в итоге сдался, хотя сердце всё ещё не смирилось, перебитое и перешитое за этот день, как чудовище Франкенштейна. — И я принимаю его.       Никаких извинений или слов утешения после этого не последовало. Наверняка в своей сложной моральной системе Чону казалось оправданным не жалеть его и не раскаиваться за свои поступки, но Киму всё равно хотелось, чтобы тот приложил к его ране хоть какой-то словесный пластырь. Чонгук же, напротив, оставался непоколебимым в своём решении, неумолимым в своих принципах, чем, наверное, когда-то и покорил Тэхёна, очарованного такой ярой убеждённостью в правильности своих действий.       Несмотря на гнетущую атмосферу, пропитанную солью застывших слёз, всё ещё обуреваемый горечью, Ким предложил, потому что не мог поступить иначе, особенно по отношению к человеку, в которого был безнадёжно влюблён:       — Я подвезу тебя. — Он взял со скамейки пиджак, после чего надел его под настороженным взглядом Чонгука, который вернул себе прежний воинственный вид, явно не прельщённый такой перспективой.       — Не стоит. — Тот достал из кармана телефон, чтобы начать в нём что-то печатать, и небрежно бросил ему: — Лучше попрошу папу забрать меня.       Ким выхватил смартфон из его рук, взбешённый тем, как Чон пытался избавиться от него, и процедил сквозь стиснутые зубы:       — Ты вроде бы говорил, что терпеть не можешь банальность, поэтому давай обойдёмся без того, чтобы следовать этому дебильному шаблону, где мы делаем вид, что мы теперь друг другу чужие люди. Я не стану лезть к тебе, не буду давить на тебя, пытаться уговорить или плакаться о своих чувствах. Я просто подвезу тебя, и на этом мы разойдёмся. Я больше никогда тебя не побеспокою, не буду преследовать, потому что уважаю твой выбор и принимаю его, пусть мне и очень больно. Мы взрослые люди, так давай вести себя как взрослые люди.       Чон глянул на него с крайне угрюмым видом, поджав губы, очевидно недовольный тем, что с этим трудно было поспорить, помолчал какое-то время, а затем сухо кивнул.       — Ладно.       Тэхён облегчённо выдохнул, обрадовавшись тому, что в этот раз обошлось без препирательств, после чего вышел первым из раздевалки, вконец вымотанный этими эмоциональными качелями и опустошённый чувством потери, которое, как он был уверен, ещё долго будет преследовать его: наяву, во снах, в собственных мыслях, что уже проигрывали события сегодняшнего вечера с мазохистской цикличностью.       Чонгук хранил гробовое молчание до самой машины.

***

      Всю дорогу до дома никто из них не проронил ни слова. Только мерный гул двигателя автомобиля и цокающий звук поворотников разбавляли тишину, которая казалась стерильной. Лишь иногда Чон подозрительно шмыгал носом, отвернувшись, но Ким предпочитал не смотреть на него, полностью сосредоточившись на дороге. Возможно, тому тоже было плохо, но самому Тэхёну было намного хуже, поэтому никаких резервов на сочувствие у него не осталось. Он был выпотрошен, вымотан, разорён и обескровлен, из-за чего на неопределённое время притупил способность к эмпатии.       Мелькающие тут и там праздничные витрины удручали его не меньше, потому что напоминали ему о том, что это Рождество он, скорее всего, проведёт за попытками избавиться от мыслей о Чонгуке, что было равносильно тому, чтобы пытаться вылечиться от рака. Чон пустил в него свои корни, отравил его разум, проник во многие аспекты его жизни, и бог его знает, сколько времени ему понадобится, чтобы выздороветь.       Они остановились у дома Чонгука, в котором не горели окна, и этот момент был ещё более неловким, чем гнетущее молчание, в котором они до сих пор пребывали, потому что не было ни малейшего понятия, что в таких ситуациях принято говорить. «Спасибо за вечер»? «Ну, бывай»? «Здорово, что мы больше не будем общаться»? Тэхён невесело усмехнулся своим мыслям, посмотрев в окно, где простирались знакомые улочки, подсвеченные фонарями, по которым он вряд ли ещё когда-нибудь проедет. Интересно, а как Чонгук объяснит Сокджину его отсутствие? Скажет что-нибудь скупое и обезличенное, что-то вроде: «Так получилось, пап»? «Это только между нами»? А может, «Мы поняли, что слишком разные»? Возможно, он переоценивает свою значимость в его жизни, ведь есть вероятность, что тот вообще не удостоит этот нюанс хоть какой-нибудь отговоркой. Будет ли Чон тосковать по нему так же, как он будет скучать по нему? Хотелось бы верить.       Тот сидел сбоку от него, подозрительно тихий, и почему-то не торопился выходить из машины, хотя они уже достигли пункта назначения. Тэхён искоса зыркнул на него, влекомый любопытством, и обнаружил, что Чонгук разглядывал свои руки, трогательно торчащие из-под пуховика и покрасневшие от холода, и яростно кусал губы, будто опять боролся с тем, чтобы не разреветься.       Боже, этот омега… Ким перенаправил свой взор обратно в окно, не в силах смотреть на засранца, который умудрялся быть главной причиной их теперешнего состояния и в то же время горевал по этому не меньше него самого. Тэхён мог бы подумать, что Чонгук просто являлся любителем драмы, которому нравилось трепать ему нервы, но он неплохо выучил его за это время, поэтому знал, что это не было в его духе. Наверняка тот просто вёл внутреннюю конфронтацию с самим собой, его разрывали противоречивые эмоции, одолевали сомнения, вот и не понимал, как с этим справиться. Мелочно, но приятно было знать, что не только Киму сейчас было хреново.       Чонгук прервал их обоюдное молчание, когда заговорил первым:       — Не хочу расставаться на такой ноте. — Тот, кажется, был честным, чем привлёк внимание Тэхёна, который до этого меланхолично пялился в окно. — Ты прав, мы не чужие друг другу люди. Я в какой-то момент, правда, считал тебя своим другом.       Ким оскалился хищной улыбкой, блеснувшей в полумраке салона битым осколком, и заглянул в лицо напротив, чтобы произнести следующее:       — Предлагаешь засосаться на прощание?       Чон отвёл взгляд, обиженно насупившись.       — Я серьёзно.       — Не дуйся. — Тэхён постучал пальцами по рулю, подавляя очередной приступ желчи, но потом поделился своими мыслями со скорбным пониманием: — Вообще, я догадываюсь, почему ты завёл этот разговор: ты хочешь избавиться от чувства вины, чтобы почувствовать себя лучше. Так вот, знай: я не злюсь на тебя. Я расстроен, да, но не зол. Глупо злиться на то, что кто-то не оправдал твоих ожиданий. Я, вроде как, понимаю, что ты не обязан их оправдывать. Наверное, так бывает, когда реальность не сходится с желаниями. С этим просто нужно смириться.       Чонгук глянул на него, растерянно проморгавшись, но затем искренне усмехнулся.       — Ты сегодня какой-то подозрительно мудрый. Где это было раньше?       — С тобой я раскрываю свой потенциал как хорошего альфы. Жаль, что ты просрал его.       — Тэхён…       — Прости. — Тэхён покачал головой и вымученно улыбнулся. — Я просто всё ещё расстроен, но как-нибудь справлюсь с этим. Не бери в голову.       Чон посмотрел на него большими глазами, сияющими в фонарном свете жемчужинами вновь наворачивающихся слёз, отчего глаза Кима тоже начало жечь, поэтому он вцепился в руль, чтобы не дать волю своим чувствам. Нет-нет, Тэхён не станет плакать, как тот сопливый альфочка, каким был когда-то. Теперь он взрослый и сильный, но Чонгук всё же стал его криптонитом, который делал его слабым. Любопытно было узнать, каково это — направить эту энергию в нужное русло? Не туда, где они постоянно причиняют друг другу боль, а туда, где делают друг друга счастливыми и являются друг для друга местом спокойствия, оплотом утешения. Наверное, это ощущалось бы потрясающе. Ким оборвал эти мысли об упущенных возможностях, о невозможном будущем, потому что они тянули его в пучину отчаяния только ещё глубже.       Чон зашуршал пуховиком, ёрзая, после чего сказал с неподдельным сожалением:       — Жаль, что мы не стали друг другу друзьями.       Киму было ничуть не жаль. Скорее, он жалел лишь о том, что они не стали кем-то бо́льшим, чем просто друзьями, но вслух сказал обратное:       — Да, жаль.       Чонгук не стал прощаться с ним, вместо этого бросил на него последний взгляд, поставивший между ними жирную точку, и вышел из автомобиля, так и не оглянувшись.       Тэхён решил не дожидаться, когда тот зайдёт домой, когда в тени проёма скроется его спина, а желание догнать его станет непреодолимым. Нет, вместо этого он завёл двигатель и тронулся с места, чтобы отправиться в свою пустую квартиру, где тишина, где рой мыслей и одиночество, от которого не убежать, не спрятаться, а сам при этом ощутил, как по щеке всё-таки скатилась предательская слеза.       Вот же блять.