В треугольнике кошмаров

Я — Хайд. Я — монстр. Я — чудовище. Эти мысли стучат в воспалённом сознании подобно навязчивому метроному — невозможно выключить, невозможно поставить на паузу, невозможно абстрагироваться. Отчаянно хочется выпустить когти, которыми были увенчаны мои нечеловеческие лапы на картине долбанного наркомана, вскрыть собственную черепную коробку и залить туда отбеливатель, чтобы едкая жидкость растворила мои мозги вместе с терзающими мыслями. Возможно, тогда мне станет легче. Или совсем никак. Небытие однозначно лучше жестокой реальности, в которой грёбаные гены машины для убийств по умолчанию встроены в мою цепочку ДНК. Моя мать была чудовищем, отец прекрасно об этом знал — и никто из них не позаботился о том, чтобы ввести в курс дела единственного сына. Франсуаза предпочла сдаться и умереть в стенах психушки, оставив меня наедине с чёрствым сухарём Донованом, безуспешно пытающимся отыскать утерянный смысл жизни на дне пивной банки. Прежде моё существование подпитывала сокрушительная ненависть к парочке поехавших психопатов, которые заточили меня в своей блядской золотой клетке — но оказалось, что гораздо сильнее я должен был ненавидеть собственных родителей. За безволие матери, решившей дать потомство, вопреки страшному генетическому недугу, и за трусость отца, не рискнувшего рассказать мне, кто я есть. Меня выпускают из карцера на четвёртый или пятый день, но я остаюсь тотально безразличным ко всему окружающему миру, с головой увязнув в трясине тягостных размышлений. Вся былая агрессия к ненавистному персоналу лечебницы словно обратилась внутрь меня и начала выжигать остатки разума, медленно, но верно подталкивая к точке срыва. Теперь мне постоянно хотелось умереть. Хотелось перерезать себе вены, хотелось разбить голову о стену, хотелось повеситься на пропахших йодом простынях… Но под дверью палаты денно и нощно дежурили здоровенные амбалы, приставленные мудозвоном Штерном — и осуществить задуманное абсолютно не представлялось возможным. На второй день после выхода из карцера я даже попытался разбить тарелку за обедом, чтобы располосовать сосуды на запястье, пустить тёплую липкую кровь и расстаться с жалким подобием жизни, но меня остановили. Скрутили по рукам и ногам в смирительную рубашку и забросили в палату как мешок с навозом — и остаток дня я провёл связанным, даже не имея элементарной возможности почесать зудящую лопатку. Орал в пространство, срывая голос до хрипоты, поносил последними словами весь персонал лечебницы в целом и ублюдка Штерна в частности, но меня игнорировали. Всем было тотально похуй. Никого в этом мире не волновала моя судьба. Даже моих собственных родителей. Пожалуй, парочка чокнутых похитителей были единственными людьми, которые когда-либо проявляли ко мне искренний интерес — пусть и из корыстных побуждений. Пожалуй, в компании развратной психопатки и поехавшего наркомана мне было гораздо лучше, чем здесь. Пожалуй, не стоило пытаться от них сбежать. Как знать, вдруг моё место в жизни было именно там? Мысли в воспалённом мозгу скакали и путались, часы и минуты сливались воедино — ведь меня больше не выпускали из палаты, и я даже не мог скоротать унылые деньки за игрой в долбанные шашки с неизлечимо больным гением. Мог только сидеть в четырёх стенах с зарешеченным окном, за которым виднелся крохотный кусочек неба. То ясного голубого, то ненастного серого, то затянутого белыми хлопьями редких облаков… Там, за окном был целый мир, а мне в этом мире больше не было места. Никогда не было. Череда одинаковых дней тянется уныло и монотонно. Я не знаю, какое сегодня число и какой день недели — да и какая нахрен разница? Доходит до того, что я даже перестаю оставлять на грязно-белой стене своей персональной тюрьмы отметки. Попросту не вижу в этом больше никакого смысла. Не понимаю, зачем мне нужно отсчитывать дни, если освобождение никогда не наступит. Если я расскажу Кинботт, что именно я вспомнил, меня бесповоротно сочтут конченным психом и никогда отсюда не выпустят. В самом начале своего заточения я от скуки прочитал «Божественную комедию» Данте Алигьери… Надпись над вратами Ада гласила: «Оставь надежду всяк сюда входящий». И я оставил. Наконец смирился, что мне не выбраться из этого персонального Ада. Никогда. Ни за что. Незаметно наступает день очередного сеанса. Я не выказываю никакого интереса ни к участливому выражению, намертво прилипшего к лицу моего психотерапевта, ни даже к крафтовому пакету в её руках, источающему аппетитный аромат фаст-фуда. Просто стою посреди кабинета мудозвона Штерна, вытянув руки по швам и невидяще глядя в пространство перед собой — словно каменный истукан. Даже почти не чувствую ноющей боли в левом плече — санитарам снова пришлось скрутить меня, чтобы притащить сюда. — Я принесла тебе бургер, — Валери как-то заискивающе заглядывает мне в глаза и осторожно протягивает еду, словно пытается приручить бродячего пса при помощи лакомства. Но мне глубоко насрать на её подачки. Как и на елейный вкрадчивый тон негромкого голоса. — Тайлер, скажи мне, что с тобой происходит? Тебя действительно посещают суицидальные мысли? — Давайте просто начнём, — глухо бросаю я себе под нос, не поднимая головы. — Хорошо, — блондинка покорно кивает и приглашающим жестом указывает в сторону светлого диванчика. — Ложись. Откровенно говоря, я немного удивлён. Я ожидал, что она начнёт задавать кучу вопросов, попытается снова влезть ко мне в душу — поэтому её согласие становится неожиданностью. В воспалённом сознании вдруг возникает странная, но закономерная мысль. Откуда она вообще взялась? Судя по дорогим шмоткам, за свои услуги квалифицированного мозгоправа Кинботт берёт кругленькую сумму — с каких пор полиция Нью-Йорка стала такой щедрой? Несколько сеансов гипнотерапии не принесли плодов. Вернее, принесли, но Валери я ни о чём не рассказывал. Но она по-прежнему здесь — притащила мне сраный бургер, смотрит на меня взглядом заботливой мамочки, игнорирует стандартные подходы остальных психотерапевтов — и это чертовски странно. Блять, и почему я не задумался об этом раньше?! Кто она вообще такая?! — Кто вас нанял? — резко бросаю я, наконец вскинув голову и смело встречаясь взглядом с небесно-голубыми глазами в обрамлении длинных пушистых ресниц и тщательно уложенных золотистых локонов. — Полиция. Ты ведь уже знаешь об этом, — невозмутимо отзывается Валери с совершенно спокойным выражением лица. Если мой внезапный вопрос и выбил её из колеи, она умело не подаёт виду. — Пожалуйста, ложись на диван. У нас не так много времени. А может, я просто строю бредовые теории. Страдаю паранойей и подозреваю всех и каждого — ведь в моей карте чёрным по белому прописан посттравматический синдром. Мне моментально становится стыдно за свой грубоватый тон. Эта женщина в бежевом шерстяном костюме всегда была ко мне добра, искренне переживала о моём самочувствии, наверняка даже приложила немало усилий, чтобы меня выпустили из карцера как можно скорее — и уж точно не заслужила подобной агрессии. Я просто чокнутый мудак. — Извините, — чувствую, как щеки заливает румянцем. Очередная вспышка бесконтрольной ярости растворяется без следа, оставив чувство неловкости за необдуманно резкие слова. — Всё хорошо, Тайлер, — успокаивающе произносит Валери, а мгновением позже оставляет на столе старого мудозвона запечатанный крафтовый пакет и осторожно приближается ко мне. Мягкие женские ладони ложатся на мои исхудавшие плечи, на которых мешком висит посеревшая от множества стирок больничная пижама. Ноздри щекочет приторный, но приятный аромат духов с ноткой ванили — стойкий сладкий запах окутывает меня дурманящим облаком, и я неосознанно делаю максимально глубокий вдох. Она пахнет жизнью, той самой ненавязчивой роскошью, о которой я всегда мечтал, но к которой так и не успел притронуться. Не успел стать частью шикарного мира большого города, а теперь уже и не успею… Но тоскливые мысли сейчас не приносят привычной горечи разочарования. Недавняя вспышка жгучей ярости вмиг унимается — чудовище, дремлющее во мне на генетическом уровне, сворачивается клубком и довольно урчит. Похоже, для того, чтобы гипнотизировать мой разум, Кинботт вовсе не требуется маятник в виде золотой подвески и размеренная мантра о мягких волнах тепла. Валери шаг за шагом подводит меня к дивану и мягко надавливает на плечи, принуждая откинуться на мягкий подлокотник. Я подчиняюсь ей словно безвольная марионетка, которую ловко дёргает за ниточки умелый кукловод — покорно ложусь на спину, вытянув ноги и сложив руки на груди. Глаза закрываются сами по себе ещё до того, как в сознание начинает ввинчиваться ровный размеренный голос, зачитывающий уже привычные слова. Щелчок. Щелчок. …мои ладони крепко сжимают тонкую женскую талию с выступающими рёбрами и чёткими линиями пресса на плоском животике. Моя восхитительная психопатка изящно выгибает спину и подаётся бёдрами навстречу каждому движению члена, тонущего в душном влажном жаре её блядски идеального тела. У меня ощутимо кружится голова, слабо ноет перебинтованная правая рука, куда совсем недавно вонзился остро заточенный кинжал — но в мыслях только чистейшая эйфория. По всей видимости, я снова под наркотическим кайфом. И снова трахаю грёбаную Аддамс, которая со всей дури вогнала ледяную сталь мне в ладонь. Слегка замедляю ритм толчков, чем вызываю протестующее шипение Уэнсдэй — стилеты длинных чёрных ногтей яростно врезаются в мои запястья, оставляя глубокие красноватые следы. Я тщетно пытаюсь припомнить, каким образом от попытки побега мы снова перешли к блядскому разврату — но ничего не выходит. Наркотик в моей крови путает мысли, не оставляя никаких желаний, кроме как поглубже вонзиться в податливое женское тело. Тугие влажные мышцы сжимаются вокруг моего напряжённого члена, и мне враз становится окончательно насрать на весь остальной мир. Есть только она — бездонная трясина чернильных глаз, прохладный бархат мертвецки белой кожи, густой аромат пряного парфюма. Чёрное на белом, белое на чёрном. Никаких других оттенков, никаких лишних полутонов — единственным ярким акцентом в монохромной картинке являются призывно приоткрытые кроваво-алые губы, в которые мне так хочется впиться жадным поцелуем. Не вижу смысла отказывать себе в этом изысканном удовольствии. Поэтому склоняюсь над Аддамс, перенося вес собственного тела на здоровую руку. Она шире раздвигает ноги, хрупкие голени скользят по моим бёдрам, позволяя входить ещё глубже. Ритм толчков становится ещё быстрее — мой слух ласкают несдержанные протяжные стоны и пошлые хлюпающие звуки в месте соединения наших тел. Блять, какая же она мокрая… Из-за меня. Для меня. Подо мной. Машинально облизываю губы и наклоняюсь к её охренительно красивому лицу, искажённому гримасой наслаждения — глаза полуприкрыты, смоляные брови трогательно изогнуты домиком, высокий лоб покрыт крохотными бисеринками пота. Я уже почти чувствую на своём языке вкус её мягких, нежных губ… — Довольно. Это голос поехавшего наркомана. Блять, и как я мог подумать, что его здесь нет? Одно-единственное слово звучит резко и чётко, словно удар хлыстом. Машинально бросаю быстрый взгляд за спину — грёбаный мудак Торп сидит в массивном кожаном кресле, которого в моей золотой клетке прежде не было. Он полностью одет, если не считать расстёгнутой на груди чёрной рубашки. По-паучьи длинные тонкие пальцы сжимают тлеющую сигарету, а на столе рядом с ним белеет несколько дорожек из кристаллического порошка и свёрнутая в трубочку зелёная купюра. Блядство. Но мне слишком хорошо. И я не намерен подчиняться богатенькому ублюдку и лишать себя удовольствия поцеловать распростертую подо мной Уэнсдэй — и мне тотально поебать, что она его жена. Нужно было задуматься об этом прежде, чем опаивать меня какой-то дрянью и привозить сюда. Назло ему отворачиваюсь и возобновляю ритмичные движения внутри идеального женского тела. Аддамс заходится очередным упоительно громким стоном и трепетно сжимается вокруг меня — так узко и туго, что перед глазами начинают вспыхивать яркие цветные пятна. Острые длинные ногти вонзаются мне в спину, раздирая кожу до кровавых царапин, лодыжки смыкаются на пояснице, притягивая меня ещё ближе. Кажется, ей тоже абсолютно наплевать на присутствие благоверного — и это мстительное осознание заставляет меня ускориться ещё сильнее. Темп глубоких толчков становится почти бьющим, при каждом проникновении с восхитительных кровавых губ Уэнсдэй слетает охренительно громкий стон. Фейерверк ощущений ошеломляет — долго мне не продержаться, но сначала я хочу довести до оргазма её. Разом решившись, я накрываю приоткрытые багряные губы горячечным жадным поцелуем, проникаю языком глубоко в рот… Но Аддамс не успевает мне ответить. Тяжёлая мужская рука запутывается в моих взмокших волосах, грубым рывком дёргает назад, заставляя отстраниться — а мочку уха обжигает низкий шёпот, больше напоминающий рык разъярённого зверя. — Я сказал: довольно, — Торп усиливает железную хватку, больно оттягивая кожу головы. А секундой позже тянет меня вниз, стаскивая с кровати на холодный пол. Пытаюсь сопротивляться, строптиво дёргаюсь всем телом, но щелчок предохранителя моментально охлаждает мой пыл и я замираю. Холодная сталь касается виска, а после скользит вниз к подбородку, медленно цепляя напряженные мышцы челюсти, будто очерчивая блядский, анатомический контур. Уэнсдэй приподнимается на локтях, наблюдая за разыгравшейся сценой без особого интереса — растрёпанные иссиня-чёрные волосы ниспадают по точёным белым плечам, стройные длинные ноги по-прежнему широко раздвинуты, и я невольно упираюсь взглядом в её промежность, истекающую блестящей липкой влагой. Грёбаное блядство, как же она хороша. Не могу отвести глаз от этого охренительно горячего зрелища, даже несмотря на то, что дуло чёрного пистолета, зажатого в огромных ладонях Торпа, в данный момент задирает мне подбородок высоко вверх, болезненно упираясь в кожу над кадыком. Дурь в моей крови выкручивает градус желания до критической отметки и блокирует инстинкт самосохранения. — Ты очень хочешь её, правда? — шепчет ублюдок Торп голосом змея-искусителя. — Очень, — подтверждаю я, сходя с ума от почти болезненного возбуждения и будучи готовым испытать любое унижение, лишь бы только чокнутый мудак снова позволил мне прикоснуться к живому воплощению греха. Мне это нужно. Безумно сильно. Блять, мне просто катастрофически необходимо снова трахнуть проклятую Уэнсдэй Аддамс, иначе я свихнусь. Наркота тут не причём. Это всё она. Она что-то сделала со мной — и теперь единственным сокровенным желанием, буквально смыслом моей жизни стало стремление вогнать в неё свой член по самое основание. Заставить её терять рассудок от удовольствия, заставить кричать в голос от каждого грубого глубокого толчка, заставить стонать моё имя… Но с манящих блядских губ срывается совсем другое имя. — Ксавье, — этот звук чертовски больно жалит мой взбудораженный разум. Уэнсдэй пошло прикусывает нижнюю губу и проводит маленькой хрупкой ладонью по тяжело вздымающейся груди с твёрдыми сосками, а затем опускает руку между призывно раздвинутых ног и накрывает тоненькими пальчиками набухший клитор. — Я не хочу больше ждать. Вряд ли это было адресовано мне, но мы с Торпом подаёмся вперёд одновременно — словно по мановению дудочки крысолова. Он отпускает мои волосы и убирает пистолет за спину. Я осторожно забираюсь обратно на кровать, почти нежно оглаживаю ладонями широко разведённые бёдра Аддамс, неотрывно наблюдая за тем, как бледные пальчики с длинными чёрными ногтями описывают круги на клиторе. Невольно сглатываю, чувствуя, как по позвоночнику бежит жаркая волна мурашек. Поехавший наркоман тем временем становится на колени у изголовья кровати, быстро расстёгивает ремень и немного стягивает брюки, высвобождая напряжённый член. Уэнсдэй развязно скользит кончиком языка по кроваво-алым губам, слегка размазывая помаду, и протягивает к своему ублюдку свободную руку — обхватывает его член у основания и делает несколько размашистых движений вверх-вниз, накрывая большим пальцем головку. Торп прикрывает глаза и запрокидывает голову с низким глухим стоном. Воспользовавшись тем, что наркоман больше не следит за моими действиями, я подползаю поближе к его жене, устраиваясь между раскинутых стройных ног. Нависаю сверху, накрываю совершенное женское тело своим, оставляю влажную дорожку поцелуев от ложбинки между ключицами до впалого животика и обратно... Вбираю в рот напряжённый сосок, дразняще обвожу языком, легонько прикусываю, украв у неё тихий протяжный стон. Ледяная кожа Аддамс заметно теплеет и розовеет под жаркими прикосновениями моих губ, а аромат пряного парфюма окутывает меня густым дурманом. Не имея больше никаких сил ждать, я уже намереваюсь снова войти в неё, но Уэнсдэй прекращает ласкать клитор и переводит на меня свой паранормальный немигающий взгляд. Я мгновенно цепенею. Изящная тоненькая ручка резко взлетает вверх и запутывается в моих волосах. — Знай своё место, Тайлер, — хриплым голосом припечатывает моя восхитительная психопатка, а мгновением позже с удивительной для своей комплекции силой надавливает мне на голову, заставляя двинуться вниз. Её благоверный издевательски усмехается, облизываясь, в ответ на эту колкую реплику — и подносит свой напряжённый член к губам Уэнсдэй. Она с готовностью открывает рот, сразу же вбирая практически до основания без малейшего намёка на рвотный рефлекс. Блять. Блять. Блять. Ублюдок Торп впивается в моё лицо хищным взглядом психически больного человека — на дне его зелёных глаз с расширенными от дури зрачками плещется мстительный триумф. Должно быть, чокнутый мудак вне себя от восторга, что она отсасывает именно ему, а мне о таком остаётся только мечтать. Ненавижу его. Чтоб он сдох. Вот только право выбора у меня отсутствует по умолчанию. Не желая больше оставаться в роли безвольного наблюдателя, я покорно подчиняюсь приказу Аддамс, опуская лицо между её бёдер — и сразу же подаюсь вперёд, невесомо проводя языком по нежным влажным складочкам. Мускусный привкус её возбуждения опьяняет похлеще любого алкоголя и любой наркоты, которую когда-либо производили в этом грёбаном мире. Я разом забываю обо всём на свете, упиваясь охренительным вкусом и ароматом — прямо сейчас мне кажется, что здесь есть только я и она. Насрать на её благоверного. Насрать, что он трахает её в рот. Насрать, что его член проникает ей в глотку так глубоко, что до моего слуха смутно доносятся пошлые задушенные звуки. Прямо сейчас Уэнсдэй получает удовольствие именно от моих губ — а остальное неважно. Поэтому я усиливаю давление языка на набухшем клиторе, лаская мягкую плоть плавными круговыми движениями и одновременно проникая внутрь неё двумя пальцами. Изгибаю их под особым углом, вскользь задевая место наибольшего скопления нервных окончаний — и реакция Аддамс не заставляет себя долго ждать. По напряжённому хрупкому телу проходит лихорадочная дрожь, пульсация тугих мышц стремительно нарастает, влаги становится всё больше… Она уже настолько мокрая, что всё моё лицо и шёлковая простынь под нами перепачканы липкой смазкой с тонким терпким ароматом. Её бледные пальчики не позволяют мне отстраниться ни на секунду, длинные ногти беспощадно царапают кожу головы, но слабые вспышки боли только сильнее распаляют моё желание заставить Уэнсдэй кончить. О собственном возбуждении я практически не думаю — требовательные спазмы в стоящем колом члене воспринимаются совершенно побочно. Значение имеет только она. Увеличиваю скорость движений кистью, по самые костяшки вонзаю свои пальцы в обжигающую влажность её разгорячённого тела — Аддамс выгибается в спине, подаётся бёдрами навстречу, пытается насадиться ещё глубже... Словно нарочно провоцирует меня обращаться с ней максимально грубо. Полностью повинуясь её желаниям, слегка прикусываю набухший клитор и поднимаю взгляд, чтобы иметь возможность следить за её реакцией. Член поехавшего наркомана в глотке не позволяет Уэнсдэй стонать в голос, но, держу пари, ей хочется кричать. Ее мраморно-белая кожа слегка раскраснелась, а по подбородку стекает непомерное количество вязкой слюны — что выглядит отвратительно пошло, но в тоже время блядски возбуждающе. Гибкое стройное тело напряжено, будто туго натянутая тетива, обнажённая грудь часто-часто вздымается, широко разведённые бёдра колотит мелкой дрожью в преддверии мощного оргазма. Хочу увидеть это как можно скорее. Поэтому принимаюсь ласкать чувствительный клитор с удвоенным рвением, подстраивая темп движений руки под прикосновения языка, чередуя их с посасыванием. Грёбаное блядство, ни одна женщина никогда прежде не вызывала во мне такого желания. Тугие внутренние мышцы обхватывают мои пальцы плотным кольцом — неистово сжимаются, отчаянно пульсируют, неуклонно приближая момент бурной разрядки. Секунда, вторая, третья… И это случается. Аддамс содрогается всем телом — я сжимаю её бедро свободной рукой, чтобы удержать на месте, продолжаю жадно ласкать нежную влажную плоть языком, продлевая её оргазм… И одновременно с этим грёбаный наркоман вонзается ей в глотку по самые яйца, после чего замирает, блаженно закатив глаза. Уэнсдэй проглатывает всё до капли и тоже расслабленно опускает веки, смакуя каждую секунду остаточного наслаждения. Торп натягивает брюки обратно, застёгивает широкий кожаный ремень и склоняется над женой, чтобы оставить почти целомудренный поцелуй на её припухших губах — а потом сползает с кровати и направляется к столу, явно намереваясь нюхнуть очередную дозу. Надеюсь, поехавший мудак однажды передознётся и склеит ласты. А я всё же также продолжаю сидеть между стройных женских ног, ощущая почти болезненную пульсацию стоящего колом члена. По всей видимости, Аддамс не собирается об этом позаботиться. Впрочем, глупо было ожидать иного расклада — живая секс-игрушка выполнила своё предназначение, подарив хозяйке бурный оргазм, и теперь может быть заброшена в коробку до следующего раза. Но желание поскорее кончить кажется катастрофически необходимым — поэтому обхватываю член своей ладонью и принимаюсь позорно дрочить, стараясь не думать о том, насколько унизительно это выглядит. Уэнсдэй лениво приоткрывает глаза и приподнимается на локтях, наблюдая за моим жалким самоудовлетворением со своей коронной плотоядной усмешкой. Алая помада размазана по её пухлым губам, все еще испачканным спермой благоверного. Наверное, я окончательно поехал крышей, но даже это зрелище кажется мне охренительно горячим. Поэтому наращиваю скорость движений рукой, уже предчувствуя скорую разрядку. Аддамс хищно ухмыляется и пошло прикусывает нижнюю губу, прожигая меня пристальным взором блядских чернильных глаз. А секунду спустя бросает короткий взгляд мне за спину, на своего богатенького ублюдка. — Проклятье! — она резко соскакивает с кровати и со всех ног бросается к Торпу. Грёбаное блядство, ну что там? Титаническим усилием воли заставляю себя прекратить дрочить и оборачиваюсь назад. В первую секунду мне хочется засмеяться в голос — потому что увиденное слишком хорошо, чтобы быть правдой. Похоже, мои недавние пожелания, чтобы чокнутый мудак словил передоз, сбылись. Бледный как смерть Торп сидит в кресле, безвольно уронив голову на грудь. Руки с паучьими пальцами свисают с широких кожаных подлокотников словно плети, веки опущены, в уголке приоткрытых губ выступила пена. Потрясающе. Великолепно. Ублюдок явно близок к тому, чтобы подохнуть — и это не может не радовать. Но Уэнсдэй суетится вокруг него. Прижимает маленькие ладошки к бескровным, впалым щекам, легонько хлопает, безуспешно пытаясь привести муженька в чувство, но он абсолютно не реагирует. С вымученным громким вздохом она принимается ощупывать его шею и грудь заметно дрожащими руками, явно стараясь уловить биение сердца. Она явно жутко напугана. Никогда прежде я не видел её в таком состоянии. Блять. Блять. Блять. Мне бы радоваться, что грёбаный моральный урод скоропостижно откинется в мир иной — но вместо этого я чувствую, как сердце предательски сжимается от щемящей жалости к Аддамс. Я точно кретин. — Помоги мне, — она оборачивается ко мне, и на кукольном личике уже нет привычного надменного выражения, лишь только безотчётный страх за чужую жизнь. За жизнь того, кто ей так блядски дорог. Колеблюсь пару секунд, за которые Уэнсдэй успевает стать ещё бледнее чем обычно. В голове проносится миллион вариантов дальнейшего развития событий — наркоман с минуты на минуту подохнет, и мы останемся только вдвоём. Он больше не сможет помешать мне сбежать. И не сможет помешать, если я захочу остаться рядом с моей восхитительной психопаткой. Но в чернильно-чёрных глазах застыл такой беспомощный ужас, что мне не хватает силы воли принять единственно правильное решение. И я сдаюсь. Покорно поднимаюсь на ноги, торопливо натягиваю джинсы прямо на голое тело, морщась от неприятного чувства соприкосновения грубой джинсовой ткани с эрекцией, и подхожу к парочке психов. — Нужно отнести его в ванную… — бормочет Аддамс совершенно севшим голосом, подхватывая брошенный на пол халат и набрасывая на обнажённые плечи. Мне снова не остаётся ничего, кроме как беспрекословно подчиниться. Склоняюсь над бессознательным мудаком и тяну его на себя, перекинув длинную руку через плечо. Несмотря на внешнюю субтильность, грёбаный Торп жутко тяжёлый, а у меня по-прежнему ощутимо побаливает раненая ладонь. Уэнсдэй крутится под ногами, бережно поддерживая его сбоку. Распахивает перед нами дверь моей импровизированной тюрьмы и взмахом руки указывает в сторону другой двери, расположенной аккурат напротив — благо, ванная совсем рядом. Перед тем, как покинуть свою комнату, я машинально бросаю взгляд назад. И вижу, как посреди смятых шёлковых простыней лежит блестящий пистолет. Очевидно, Торп был так увлечён желанием поскорее вогнать свой член в глотку благоверной, что даже не заметил, как выпало оружие. — Ну же, у нас мало времени… — Аддамс настойчиво тянет меня прочь, и мне приходится последовать за ней, таща на себе грёбаного ублюдка, впавшего в тотальный анабиоз. Изнутри ванная отделана чёрным мрамором с мелкими вкраплениями белых полос, но у меня нет особой возможности пялиться на роскошный интерьер. От тяжести чужого тела уже начинает ныть поясница, поэтому я торопливо опускаю мудака в огромную ванну на серебристых подставках в форме когтистых львиных лап. Торп абсолютно не реагирует на внешние раздражители, явно пребывая на полпути к яркому свету в конце тоннеля. Длинные каштановые волосы спадают ему на лицо, скрывая мертвенную бледность, уже отдающую лёгкой синевой на приоткрытых губах. Аддамс выкручивает на максимум кран с холодной водой и переключает смеситель в режим лейки. — Держи, — она суёт мне в руки чёртову лейку и направляет таким образом, чтобы ледяная вода лилась ублюдку на лицо, а сама принимается сосредоточенно рыться в ящиках под раковиной. Отыскав аптечку с ярко-красным крестом на крышке, Уэнсдэй вытряхивает содержимое прямо на пол — блистеры и ампулы разлетаются во все стороны. Она торопливо перебирает стеклянные бутыльки с металлическими крышками, а потом подхватывает один из них и тянется за упаковкой шприцов. Отточенными движениями набирает в шприц неизвестный препарат и подскакивает обратно к ванне. Свободной рукой ловко расстёгивает пуговицы на чёрной рубашке благоверного и стягивает промокшую плотную ткань с одного плеча — а потом умело вгоняет шприц в мышцу и нажимает на поршень. Похоже, делать подобное дерьмо ей уже не впервой. Мой разум разрывается на две части. С одной стороны, я хочу вернуться в комнату, взять оттуда пистолет и угрозами заставить Аддамс меня отпустить. Но с другой… она падает на колени перед ванной и тянется дрожащей рукой к лицу своего поехавшего наркомана, бережно отводя в сторону мокрые пряди. И мне становится чертовски сильно её жаль. Быть скованной узами законного брака и цепями страшной тайны с зависимым человеком — это действительно жутко. Как знать, вдруг Уэнсдэй и вовсе не причастна к убийству старшего Торпа? Вдруг чокнутый мудак мне соврал? Вдруг он удерживает её рядом с собой насильно, как и меня? Блять, и почему я не задумался об этом раньше? Как такое хрупкое создание могло расправиться со взрослым мужчиной? Наверняка Ксавье сам прикончил папашу и заставил Уэнсдэй его покрывать. Надо было позволить ему подохнуть. Стоит мне подумать об этом, как ублюдок начинает подавать признаки жизни — морщится от ледяной воды, слабо приоткрывает глаза, громко захватывая ртом воздух, и очень медленно моргает, обводя расфокусированным взглядом полутёмное пространство вокруг себя. У Аддамс вырывается вздох невероятного облегчения. Она что-то бормочет благоверному вполголоса, ласково поглаживает по щеке… Как трогательно, блять. Чёрт бы побрал их блядскую семейную идиллию. Нет, зря я ей помог. Для нас обоих было бы лучше, если бы он сдох. Не в силах наблюдать за слащавой сценой воскрешения из мёртвых, я бросаю лейку душа прямо на кафельный пол. Уэнсдэй оборачивается ко мне, словно внезапно вспомнив о моём присутствии. В уголках бездонных чёрных омутов поблёскивают едва сдерживаемые слёзы, но её выражение лица уже приближается к стандартной маске бессердечной суки. — Помоги мне отнести его в спальню, и можешь принять ванну, — заявляет она своим коронным ледяным тоном и поднимается на ноги, запахнув полы халата на груди. Мне уже тотально поебать на всё. Шанс выбраться из этого грёбаного капкана я безбожно просрал — ровно как и возможность освободить Аддамс от уз брака и сделать её своей. Поэтому я нисколько не реагирую, когда она на минуту выскальзывает из ванной, чтобы вскоре вернуться с пистолетом в руках. Конечно, она его заметила. Но по каким-то необъяснимым причинам не забрала сразу, милостиво позволив мне сделать самостоятельный выбор — самый идиотский выбор в моей жизни. Совместными усилиями дотащив немного очухавшего Торпа до их блядской семейной спальни и убедившись, что он вроде бы отказался от прекрасной идеи склеить ласты, мы возвращаемся обратно в ванную. Уэнсдэй всё ещё выглядит немного подавленной, поэтому я решаюсь задать вопрос, который крутился в голове последние двадцать минут. — Это ведь не первый его передоз, да? — я затыкаю отверстие слива резиновой пробкой, чтобы набрать полную ванну, и оборачиваюсь к Аддамс. Она неподвижно стоит на пороге, прислонившись к дверному косяку и скрестив на груди тонкие изящные руки. И явно не торопится вступать в диалог. Тяжело вздохнув, я запускаю ладонь в свои спутанные и взмокшие от пота кудри и почему-то продолжаю. — Точно не первый. Ты ведь знала, что нужно делать. И этот препарат… — Налоксон, — тихо отзывается Уэнсдэй без тени эмоций на потрясающе красивом личике фарфоровой куклы. — Это уже четвёртый раз. Блять. Моя рука замирает на полпути к бутыльку с пеной, которую я намеревался щедро налить в ванну. Грёбаное блядство, этот наглухо поехавший моральный урод уже в четвёртый раз заставляет собственную жену переживать такое… Неверяще мотаю головой, безуспешно пытаясь уложить в мыслях её шокирующие слова. — Но… Почему ты не уйдёшь от него? — очевиднейший вопрос вырывается у меня раньше, прежде чем я успеваю подумать. Аддамс не без удивления изгибает смоляную бровь, воззрившись на меня со странной смесью снисходительности и интереса. А потом вдруг начинается смеяться. Так громко и искренне, словно я сболтнул какую-то несусветную глупость. — Ты так ничего и не понял? Я никогда от него не уйду. Потому что я люблю его. Щелчок. Щелчок.