Туз (старая версия)

Больше всего я хочу прийти к тебе и лечь рядом. И знать, что у нас есть завтра. © Мацуо Монро «Научи меня умирать»

***

Мне казалось, что я тонул в морской пучине, пока лёгкие наполнялись солёной водой. Тело опускалось всё ниже и ниже, глубже и глубже, пока не достигло дна. Это был конец. Никто не способен выжить после выстрела в сердце, если это не Йосано. Моё тело должно было остыть до вмешательства Тургенева, так что я окончательно умер. Это было… так глупо. Если бы я только не двинулся с места, то убили бы Фёдора, и мне удалось бы его воскресить. Меня же никто не воскресит. Кто-то коснулся моей шеи, проверяя пульс. Что-то изменилось. Я нахмурился, сморщил лицо и ощутил своё тело, но никак не мог понять, что с ним было не так. Подняв налитые свинцом веки, увидел перед собой свежее лицо молодого парня с глазами цвета неба и золотыми локонами. Он нависал надо мной и вглядывался в мои глаза, будто не верил, что я пришёл в себя. Почему его лицо так знакомо? С трудом я приподнялся, кажется, начиная узнавать парня. Тот отсел в сторону и облегчённо выдохнул, голубые глаза прояснились и стали светлее. Как небо, на котором не было ни облачка. — Слава Богу, ты пришёл в себя, — молодой человек улыбнулся, но его губы нервно подрагивали. — Ну, здравствуй, Филипп. Думаю, мне представляться не имеет смысла. — Сергей Есенин? Парень кивнул. Я был по меньшей мере, если выражаться прилично, удивлён появлением самого Сергея Есенина, моего любимого поэта и того человека, на уроке, темой которого он был, умер. Казалось, судьба вовсю надо мной насмехалась. Что ж, не привыкать. Оглядевшись, я помассировал виски, и тут до меня дошло. Тело. — Филипп? — переспросил я, после чего оглядел непривычно большие ладони и впал в ступор. Мозолистые пальцы, ожог на левом большом пальце, рыжие волоски на руках, чуть загоревшая кожа. Всё это вообще не напоминало нежные, испещрённые тонкими шрамами и беленькие ручки Эйса. Есенин смотрел сочувствующим взглядом. — Ну да, первая половина души. Вообще, если так рассудить, то вторая, но так как ты был действующей половиной, то первая. Я судорожно выдохнул и обхватил себя за колени, покачиваясь взад-вперёд. Только я привык к худенькому и изящному телу Эйса, как снова оказался в крепком и грубом, которое было моим в пятой жизни. Хотелось плакать. По-мужицки плакать. И напиться до беспамятства. Сергей поднялся и потянулся, разминая затёкшие конечности. Золотистые кудри немного подпрыгивали при движениях. — Что это за место? — Сознание, — пожал плечами Есенин и развёл руки в стороны. — Оно напоминает обыкновенный дом, состоящий из нескольких этажей, каждый из которых символизирует твои жизни. Всего этажей шесть, а мы находимся на нулевом. На каждом этаже располагаются комнаты воспоминаний, через которые тебе, так или иначе, придётся пройти, прежде чем добраться до шестого, крайнего. — Ага, хорошо… а ты-то здесь что забыл? Замерев, Серёжа скрестил руки и отвёл взгляд. Куда-то пропала беззаботность на его лице, небесный взор снова затянули облака. — Трудно объяснить. Я сам не очень понимаю, но начнём с того, что я тот самый Сергей Есенин, которого ты знаешь из пятой жизни. Но после смерти я оказался в этом мире. А после повторной смерти был заперт в теле Эйса Моррисона. Это всё, что я знаю. Мне никто ничего не объяснял, приходилось самому как-то выручиваться. Вздох. Глубокий и протяжный. Я взъерошил рыжие волосы и посмотрел на поэта безрадостным взглядом. Когда всё так успело усложниться? — Чёрный Человек — это ведь ты? Сергей кивнул. — Да, я. После своей первой смерти, я переродился здесь самим собой. Только тогда у меня не было никаких воспоминаний прошлой жизни, — парень помолчал, прежде чем продолжить. — Был таким же эспером, как многие другие. Жил в России, каким-то образом загремел в Порядок Исполнения, стал напарником этого невежды Маяковского, мы с ним вечно конфликтовали, потому что этот урод шутил о моём росте… Моя способность называлась Чёрным Человеком. Думаю, ты понял, как она работает. Но судьба заставила меня переехать в Англию, где я и обрёл свой конец. Кто-то убил меня, задушил жгутом, и я очнулся здесь, в твоём сознание. И тогда вспомнил всё. Звучало печально. Быть задушенным в обеих жизнях? Хотя… Поднявшись, я фыркнул. — Так, ладно, потом расскажешь подробнее, — махнул рукой я. — Где Эйс? Серёжа улыбнулся и кивнул в сторону белой двери. Сами мы находились в помещении, напоминающем кухню. Белую, чистую, светлую. — Там. Недавно закончил на пианино бренчать. Честно, вот тут он у меня, — провёл рукой над головой, — со своими Бетховеном и Шопеном, убить мало. Я посмотрел на дверь, из-за которой тут же раздалась музыка. Есенин закатил глаза и сел за стол, на котором стояла чёрная чашка. — Давай, иди к нему. Потом все вместе поговорим. А то у меня сейчас истерика случится. Делать было нечего, поэтому я пошёл навстречу к своей половине…

***

На самом деле, это было невыносимо. Фёдор выглядел просто ужасно, и Осаму не нравилось видеть его таким жалким. У него не было сочувствия к давнему врагу, но от одного только убитого вида мужчины он ощущал внутри нарастающую тревогу, панику. Наверное, в тот день, когда Тацухико умер окончательно, Осаму выглядел также. И когда умер Сакуноске. Дазай привык терять, но не привык переживать боль, что не мешало ему понять Фёдора. Это и злило больше всего. А Фёдор не только привык терять, но и привык абстрагироваться от потерь. Только Эйс был совсем иным случаем. Достоевский не переживёт. Сломается и умрёт следом, если Моррисон не очнётся в ближайшее время. Так хотелось схватить британца, встряхнуть и разбудить, чтобы это серое уныние подошло к концу. Чтобы некогда опасный преступник снова стал непоколебимым и хладнокровным ублюдком, а не жалким человеком, чьи глаза постоянно были на мокром месте. Осаму заметил изменения, стоило Эйсу впасть в кому. Будто бы наполненный теплом и красками дом потерял всё это и стал серым, холодным, чужим. Сплошное уныние. Фёдор и дети будто уже похоронили британца, скорбя по нему молча. Тем самым заражая других своей хандрой. Но все знали, что это был далеко не конец. Фёдор помногу раз прокручивал в голове план отмщения Очи, думал, как уничтожить его раз и навсегда. Карме не терпелось всадить старику сотню пуль в голову, поиздевавшись над ним перед этим. А Френ лишь молилась, чтобы мама пришла в себя, при этом не заходя в спальню родителей. Она не хотела лишний раз видеть бледное и худое тело, похожее на мёртвое. Никто не мог её винить. Осаму не знал, что стоило делать ему. Без Эйса в этом доме всё казалось непривычным. Он так привык к его голосу, запаху, теплу… от безысходности хотелось зарыться в одеяла и плакать, словно это у него отняли родного человека. Ведь Эйс так напоминал ему самых близких людей в жизни Дазая: маму, Оду и Шибусаву. Заботливый и добрый, светлый и тёплый. Он завидовал Фёдору, чёрной завистью завидовал. Демон получил в свои руки Святого, который добровольно спустился в Преисподнюю и… невольно вытянул Демона из этого болота. Эйс не страдал синдромом спасателя, не лечил Фёдора намеренно, не пытался повлиять на его убеждения. Что забавно, это и заставило Демона стремиться стать лучше, отринув тёмное прошлое без всяких сожалений. Он действительно становился лучше для себя, Эйса, детей, друзей… Романтично. Этот день, казалось, тянулся вечно. Осаму почти весь день пролежал на диване, накрытый одеялом. Френ сидела рядом и гладила детектива по плечу, что немного успокаивало. Здесь же находился и Карма: сидел на полу, спиной облокотившись о диван, и смотрел в одну точку. А потом появился Фёдор, наконец покинувший спальню. И сообщил всем: — Карма, Френ, временно вы будете жить с Антоном Павловичем. — Чего?! Карма вскочил на ноги и подлетел к Фёдору, смотря ему в глаза с вызовом. Осаму притих и стал наблюдать со стороны, в то время как Франсуаза замерла в испуге. Они же не поругаются снова? В прошлый раз это довело девочку до слёз. Не хотелось повторения ситуации. — Карма, не устраивай истерик. Я не хочу, чтобы вы попали под удар. Мне уже хватило, что пуля, предназначавшаяся мне, досталась Эйсу. Скорее всего, Фукучи уже знает о промахе. Ему это только на руку. Если он узнает про вас, всё будет очень плохо. Собираясь что-то сказать, Карма закрыл рот и задумался, после чего вздохнул и безучастно кивнул. Осаму в очередной раз удивился покладистости подростка. — Хорошо, ты прав… и когда? — Сейчас за вами придёт Ваня, — Достоевский устало прикрыл глаза. — Вы уйдёте с ним. Он передаст вас Антону Павловичу в указанном месте. Поэтому я попрошу вас вести себя тихо и послушно, чтобы не привлекать лишнее внимание. Френ подбежала к отцу и крепко обняла его. Фёдор положил одну руку ей на спину, а другой прижал к себе Карму. Будто они прощались навсегда, а не на короткое время. Осаму почувствовал себя лишним и… несчастным. Его разрывало от всего: от зависти, ревности, обиды. Они были семьёй, в которую детектив не входил. Он просто жил здесь, потому что так было нужно. Отвернувшись, Дазай с ужасом осознал, что плачет, и поспешил стереть слёзы, пока их никто не увидел. Ему стоило собраться! Хотя бы ради самого себя. — Братец Осу, я буду скучать! Внезапно ему на шею кинулась Френ, крепко обнимая и трясь своей нежной щёчкой о щёку Осаму. Парень замер, не зная, как реагировать, и осторожно погладил девочку по чёрным волосам. Её тепло чем-то напоминало Эйса, оно также вызывало трепет в душе. Выдохнув, Осаму приобнял малышку, чуть улыбнувшись. Возможно, для него ещё не всё потеряно. — Я… тоже буду скучать. Когда появился Тургенев, чтобы забрать детей, Фёдор внезапно заплакал, чего даже не стал скрывать. Иван похлопал его по плечу и вместе с детьми ушёл. Оставив бывших врагов одних. Если не считать Эйса. — Почему именно он? Осаму посмотрел на Фёдора, игнорируя его подавленный и откровенно жалкий вид. — Потому что так они вызовут меньше всего подозрений, — Достоевский выдохнул, утирая влагу на щеках. — Карма внешне похож на Ваню. Этого достаточно. И Дазай понял, в чём конкретно заключался план. Что ж, умно.

***

Эйс сидел за пианино, стучал по клавишам и не обращал на меня никакого внимания, даже когда я подошёл достаточно близко. Было странно смотреть на себя со стороны и осознавать, что это ты, пускай и не совсем ты. Уже запутано. Но я убедился в том, насколько же Эйс красивый. И понял, почему Фёдор был без ума от него. Облокотившись о стену, я продолжил вести наблюдение за Эйсом, ожидая конца композиции. Подсказывало что-то, что он не уймётся, пока не доиграет. Но играл он красиво, спору нет. Вот только мне некогда было ждать, и я всё же прервал свою вторую половину, положив руку на его худенькое плечо. Эйс не дрогнул, свесил руки и замер, оставшись в таком положении, словно был безвольной куклой из фарфора. Будем честны, я повёлся на эту лёгкую грацию и тонкие черты. Каково это, очароваться самим собой? Наверное, нарциссично. Наконец Эйс посмотрел на меня, повернув свою белую головушку. Его взгляд казался холодным и колючим, как крещенский мороз, и я ощутил себя грязью на земле, по которой ступало божество. — Уйди, — только и сказал Моррисон, вцепившись в мою руку, чтобы сбросить её. — Настроение портишь. — Что ж, это ожидаемо. Заставив Эйса встать, я вывел его на середину комнаты. Так было проще разговаривать. — Извини. — Иди к чёрту. Эйс начал брыкаться, но я лишь сильнее сжал его в своих руках, и он перестал. Бдительности это не ослабило. Я слишком много прожил с Фёдором, поэтому прекрасно знаю эти уловки. — Послушай, я понимаю твои чувства, но помни, мы — одно целое. — Отвратительно. Отпусти, придурок. — Да, я придурок, но давай спокойно поговорим… — Мне не о чем с тобой разговаривать! И снова Эйс стал вырываться, шипеть, брыкаться, и я понял, как тяжело было другим, когда им приходилось скручивать бешеного меня. Вроде хрупкий такой, а сил, как у слона. — Да прекрати же ты! Мне не до твоих истерик. — Вот и катись к чёрту, мудак! Выдохнув, я выпустил Моррисона из своих рук, и он завалился назад, но мне удалось поймать его в сантиметре от пола. Парень выпучил глаза от страха. — Успокоился? Кивнув, Эйс перевёл дыхание и вцепился в мои предплечья. Я поднял его и приобнял. Как ни крути, но он имел право на обиду и злость. Всё же я совсем не щадил наше тело и связал нас с человеком, из-за которого должны были умереть. И так, по мелочи… Но мы были одним целом. С этим ничего нельзя было поделать. Спокойно поговорить нам всё-таки удалось. Конечно, между нами возникло множество споров и конфликтов, но их удалось минимизировать, так что наш разговор спокойно перетёк на кухню, где ждал Есенин. Дальше труднее: как оказалось, просто так стать единым целым не выйдет, в чём была виновата сущность, находящаяся на шестом этаже. Сергей предполагал, что это и есть там самая метка, о которой говорили Хайд с Юсуфом. И от неё следовало избавиться как можно скорее. Но у меня возник только один вопрос. — А чем вы, блять, тут занимались? Сергей Есенин, сидя за столом, выглядел немного смущённым, когда я задал этот вопрос. Его глаза встретились с моими, но в них читалась и доля вины. — Мы пытались разобраться в том, что произошло, — ответил он, слегка пожимая плечами. — Но очень тяжело, учитывая, что нам мешает Некто. Ну, или как ты там его называл… Змей. Я шумно выдохнул. — Главное на материться. — Да ладно уж, не ограничивай себя, — фыркнул Эйс, качая ногой. Ситуация была напряжённой, и мне нужно было разобраться в том, что происходит. Я видел, как Сергей и Эйс обменивались взглядами, таким образом общаясь. — Ладно, — сказал я, стараясь сосредоточиться на сути. — Змей, значит… Что он делает? Есенин нахмурился, его лицо стало серьёзным. — Он вмешивается в наши воспоминания, в нашу связь. Это как тень, которая постоянно нас преследует. Мы не можем действовать свободно, пока он здесь. Он питается нашей болью и страхами. — Ясно… Вот же… Блядство.

***

Тургенев волновался сильнее обычного из-за того, что пришлось вести за собой детей. Ему лишь нужно было передать их Антону Павловичу и отлучиться по делам, как и задумывал Фёдор, но шестое чувство навязчиво трезвонило в голове. Ваня страдал паранойей. Френ сжимала руку мужчины и невесело смотрела по сторонам, в то время как Карма, свесив голову, шёл впереди, чтобы Иван видел его. Никто из детей не хотел оставлять Фёдора и Эйса, но оба понимали, что так будет лучше для всех. Особенно для них самих. Остановившись у пешеходного перехода, они немного расслабились. — А нашего прекрасного отца безопасно оставлять с Осаму и матерью в коме наедине? — Карма даже не посмотрел себе за спину, произнеся эти слова. Ваня вздохнул, так как и сам не знал, что ответить. В какой-то мере он беспокоился за ментальное здоровье Фёдора. А в какой-то — за физическое здоровье Осаму. — Будем верить в его силы и холодный разум. Движение продолжилось. Ваня с трудом привыкал к японскому образу жизни: тут все куда-то спешили, везде образовывались плотные толпы, через которые невозможно было протиснуться. И если тебя затопчут в этой толпе, никто разбираться не будет, сам виноват. А если тебя унесёт… Тургенев не сразу понял, что его рука внезапно опустела, а когда он это осознал, было уже поздно: они находились по ту сторону дороги. Люди проходили мимо. Карма побледнел, в его глазах поселился страх, когда он всё понял. — Френ! — крикнул он, пока Иван прирос к земле, в ужасе смотря на кричащего подростка. Сердце пропускало удары, в горле образовался твёрдый ком, отчего дыхание сбилось. Руки задрожали, глаза защипало. Нет… — Френ! Карма хотел было рвануть в толпу, но Ваня схватил его за руку и быстро повёл за собой. — Мы не можем уйти! Она ведь… Но Иван не слушал. Ему нужно было в целости и сохранности довести хотя бы одного ребёнка. А Френ… Этого он себе никогда не простит.

***

Всё произошло слишком внезапно: только она держала дядя Ваню за руку, как тут же её снесло толпой, а в следующую секунду она потеряла сознание и пришла в себя в странном помещении. Рядом лежала девочка примерно её возраста, с красными волосами. Френ она показалась милой, но её мгновенно охватил страх. Похищение. Франсуаза подскочила на ноги и оглядела комнату: полупустое помещение, похожее на кладовку, какие-то инструменты и ящики. А совсем рядом гроб. Внутри всё сжалось. Что происходит? Став беспомощной и потерянной, Френ с грохотом села рядом с девочкой и обхватила себя за колени, дрожа. Её похитили, и она прекрасно осознавала это. Даже догадывалась, кто мог на такое пойти, отчего ужас охватил сильнее, окуная в пучину отчаяния, наполняя лёгкие горькой жидкостью тревоги. Теперь весь мир превратился в одно сплошное, чёрное, пустое пятно, где не существовало ничего. Ничего хорошего, ничего плохого. Только она и этот липкий, проникающий под кожу, забивающийся в порах, страх. От этих ощущений и лёгких судорог сводило живот, протыкало голову тонкими иглами, которых было не счесть. Франсуаза снова стала тем ребёнком, которым была, когда жила со своим биологическим отцом. Маленькая, испуганная и глупая девочка, ненавистная родному человеку из-за того, на что повлиять она не могла. Как же так? Как я буду одна? На пол закапали слёзы, и Френ поджала губы, сдерживая громкие рыдания. Что она сможет сделать без папы и мамы, без братика, дяди Вани, дяди Коли, дедушки? Ничего. Она всего лишь маленькая и беспомощная девочка, монстр и… Родная, это не так. Когда в голове прозвучал голос Эйса, Франсуаза испуганно замерла. Ей ведь не показалось? Ты очень сильная, милая. Теперь это был голос Фёдора, на редкость мягкий и тёплый. Так он разговаривал только с ней, мамой и братиком. Не бойся, мелочь, ты удивительно живучая. Голос Кармы… Френ утёрла слёзы и крепко сжала кулаки. Она сильная, смелая, стойкая и живучая! Она не монстр, она обычная девочка с необычными способностями. Она — человек! Родные сердцу голоса заверили девочку в том, что она не пропадёт одна, она справится и всем им покажет. Ведь папа, мама и братик сильные, а значит и она! Поднявшись, Франсуаза стала обследовать комнату, но, к сожалению, поиски успехом не увенчались. Простая кладовка, дверь закрыта снаружи, а единственное, с чем можно взаимодействовать, — это гроб. Френ помнила, что родители и странные дяди говорили про гроб. Как его там? Брэма Стокера! Графа Дракулу, Короля вампиров! Почему-то Френ это не пугало, поэтому она с трудом, но отодвинула крышку гроба. Подняв голову, девочка увидела удивительно красивую голову мужчины с бледной, немного фиолетовой кожей, серебряными волосами и острыми ушами. Кажется, он спал. Значит, это и есть Брэм Стокер… Он не пугал и казался Френ красивым. Как аристократ. Позади послышалось кряхтение, и Франсуаза обернулась. — Ты пришла в себя! Девочка подняла голову и посмотрела на Френ в недоумении. — Кто ты? — Меня зовут Франсуаза Саган, — представилась Франсуаза. — А тебя? — Кода Ая… — Приятно познакомиться, Ая! Ая встала и огляделась, расширив глаза от ужаса. — Где мы? — Наверное, в штабе ищеек. — Полицейских?! Френ кивнула, совсем не удивлённая реакцией Коды. — У мамы есть знакомые среди ищеек. И они на нашей стороне!.. но здесь ведь есть и тот старый алкаш… — Старый алкаш? — Ая удивилась. — Ну, так его взрослые и братик называют… — Вы когда-нибудь замолчите? Девочки испугались и одновременно повернули головы в сторону заговорившей головы. Алые глаза смотрели вниз, на Френ и Аю, а на лице застыло недовольное выражение. — Вы разбудили меня, глупые детишки, — прохрипел Брэм. — Я так хорошо спал… сколько времени прошло? — Времени? Девочки переглянулись. За дверью раздались шаги. Звук открытия замка. Быстрее!

***

Мы поднялись на первый этаж и прошли вперёд по коридору. Есенин вёл нас за собой и объяснял мне некоторые вещи, а Эйс рассказывал о подробностях первой жизни. И поначалу всё было весьма спокойно, я даже втянулся и приготовился преодолеть миллион этажей, но… — Это ведь и есть он? Позади раздался поразительно знакомый и такой родной, но в то же время незнакомый и чужой голос. Мурашки промчались, — именно промчались, — по позвоночнику, по напряжённым лопаткам. Эйс закатил глаза. — Не обращай внимания, всего лишь белый шум. — Грубовато, мой прекрасный самоцвет идиотизма, не находишь? Я посмотрел через плечо и увидел Фёдора. Но не своего, не того, который ждёт меня в реальности. Другого, чужого мне человека. — Да вы тоже не блещете манерами, батюшка Достоевский, — я ухмыльнулся и под шипение Эйса остановился. — Даже интересно сравнить нас в таком виде. Теперь ты кажешься мне ужасно хрупким. Фёдор поднял брови, смотря мне в глаза. У нас была приятная для меня разница в росте: ровно на целую голову! А вот Эйс рядом с Фёдором казался ещё более хрупким и беззащитным. — Глупо надеяться на силу… — Не переживай, с мозгами у меня тоже всё в порядке. — Это и поражает. И после этих слов с головы Фёдора слетела шапка, а сам он нахмурился и чуть не влетел в стену, прижимая руку к уху. Я удивлённо уставился на Эйса, в чьих глазах кипела ярость, которую он только что выместил на… — Так, а откуда здесь взялся этот идиот? — я повернулся к Серёже, наблюдающему за нами со стороны. — По какой-то причине на каждом этаже затаился свой Фёдор, — Есенин пожал плечами. — Идём уже дальше, пока эти двое друг друга не разорвали в клочья. Вздохнув, я подошёл к шапке на полу, поднял её, отряхнул и нацепил Феде на голову. — Ты ведь знаешь, что в нынешней жизни беззаветно любишь Эйса и взбиваешь ему подушки, чтобы твоему любимому было удобнее? Фёдора перекосило от моих слов, и он с пренебрежением посмотрел на уходящего Эйса. И я уловил в его взгляде кое-что ещё. — Не сдерживайся, милый. И пошёл за остальными, оставив одного Фёдора позади. Ведь меня ждал мой Фёдор.

***

— Только сейчас я осознал, как же мне страшно тебя потерять. Фёдор взял руку Эйса в свои, погладил её и крепко сжал. Губами прижался к нежной и впалой щеке, потёрся о неё носом. От этого стало невыносимо больно на сердце. Это молчание убивало. Слишком тихо, слишком холодно. Фёдор любил Эйса до безумия. До желания умереть с ним в один день. Это было что-то за гранью. Я не хочу жить без тебя. Я и так тридцать лет жил без тебя. Пожалуйста, очнись. — Без тебя этот дом разваливается. Ты его безустанно поддерживал своими худыми ручками, и он креп от твоей заботы. А сейчас он плачет и скрипит от тоски по тебе. Как и я. Он очень хотел верить, что любимый его слышал, но надежда ускользала с каждой секундой. Его грудь вздымалась, сердце билось, веки и ресницы подрагивали, но… его не было рядом. Достоевский поцеловал Моррисона в губы. Это было ненормально. Но он не мог с собой ничего поделать, ему хотелось утешить себя. Хоть немного. Как мне не хватает твоих слов, твоего голоса, твоих прекрасных глаз. Пожалуйста, скажи, что всё будет хорошо. Пожалуйста… Поцелуй в висок. В нос. В подбородок. В скулы. В губы. — Я люблю тебя, моё драгоценное Сокровище… Вздохнув, Фëдор всë же пересилить себя и оставил любимого одного. Прикрыл дверь и, проходя мимо комнаты Кармы, не удержался. Заглянул, осознавая, как тут стало пусто и тихо. Без детей. Без него. Кажется, это убивало. Тоска привела его в гостиную, где тоже никого не оказалось. Достоевский сел на диван, уставился в стену и… — Фёдор, Френ похитили! Фёдор от внезапности подскочил и уставился на влетевшего в комнату Ваню. Из-за его плеча выглянул Осаму, на лице которого отразилось беспокойство. — Как похитили? И весь мир снова перевернулся с ног на голову.