16 марта
«Дорогой дневник, я кажется долбаеб. Нет, серьезно, это пиздец! Вчера мы были на какой-то тусне дома у Дани Кашина (кстати, я пишу этот текст карандашом, который спиздил там со стола) и я че-то по приколу принес ешек… Предложил Русе и всë, пиздец!»
Поздним вечером Ромадов сидит у себя за столом и делает очередную запись в своëм личном дневнике. Казалось бы, столько тайн хранит в себе этот блокнот, столько эмоций Коля выплëскивал на его страницы… Но этот раз — словно особенный, потому что делиться сокровенным стыдно даже с дневником, самым надëжным собеседником, который ни за что не осудит и не разболтает никому ни единого секрета. Что-то чересчур личное, о чём не стоит знать даже листу бумаги.
«Короче, мы объебались и начали приставать друг к другу, это типа было очевидно, что так и будет, но блять! Руся говорил о том, как хочет потрахаться со мной. Я конечно не удивлен нихуя, но я вчера с ним соглашался! Я что, конченый? Охуеть! Причем я наверное и сам был не против того чтоб он меня выебал…»
Карандаш случайно падает на пол. Коля скрывает лицо ладонями, изнутри сгорая от стыда за написанное — больше всего напрягает то, что это не просто текст, а самая настоящая действительность, которую Коле пришлось пережить буквально менее суток назад.
«Самый пиздец был, когда мы поцеловались. Блять, я целовался с пацаном, это чо за хуйня вообще??? Я уже ничего не понимаю если честно».
Неясно — сон это был или, может, всего лишь фантазия разыгралась от бэд трипа. Да вроде бы нет: Ромадов отлично помнит, как прекрасно чувствовал себя вчера на вечеринке. Интересно, помнит ли об этом Руслан?..
«Мне кстати понравилось. Я схожу с ума, да??? Я шизик нахуй, а-ля-ля-ля!!! Да?»
Машинально он переводит всё в шутку даже на письме. Испытывает стресс просто от одной мысли об этих воспоминаниях: неужели это всё было наяву?
«А ведь там ещё дохуя людей было, бляяя… Че они подумали вчера интересно? Пиздец!..»
Переживать, естественно, есть за что. И это пугает, очень пугает, в особенности грядущая неизвестность. Сегодня, благо, выходной, но уже завтра Коле предстоит пойти на занятия в художку, встретиться с одногруппниками, которые весь прошлый вечер наблюдали за цирком от союза двух юмористов, и, конечно, с самим Русланом. Даже с ходу не понятно, чего из этого Коля боится больше: компании, люди в которой наверняка всё не так поняли и уж точно не станут выслушивать сказки об эффекте от наркотиков (что, к слову, всё ещё вне закона), или всё же самого Руслана, которому придëтся объяснять все те выходки и все свои чувства по отношению к нему на данный момент.
«Кажется мне нравится Руся… Блять, нет, ну я конечно допускал такой вариант исхода событий, но никак не мог представить что он станет единственно верным! Я не понимаю, я ничего не понимаю…»
Рушатся все представления о том, каким виделся мир до вчерашнего дня. Это странно — на полном серьёзе ощущать то, что всё время воспринимал обычной шуткой, и не более. Никогда бы не подумал, что придëтся без капли иронии переосмыслять собственную ориентацию.
Коля правда мог допустить то, что ему нравится Руслан как парень, — даже был на грани того, чтобы быть уверенным в своих чувствах. В какой-то момент даже выдумал легенду о том, что ему нравится Лера, и зачем-то придерживается её по сей день. Видимо, как раз-таки для таких ситуаций, когда по приходе на занятия придëтся объяснять всем, что они с Тушенцовым — не геи. Коля уж точно. Так ведь?
«Нахуя я притворяюсь? Зачем я вру всем вокруг, а в особенности Русе, что я натурал? Блять или я правда натурал, просто долбаеб немного? Я запутался…»
Страницы дневника считают пропущенные запятые и орфографические ошибки, горестно сочувствуют автору этих болезненных слов. Закравшиеся сомнения не дают покоя целый день, мучает ежеминутное желание сверлить взглядом потолок лежа на кровати и погружаться в рефлексию. Коля крутит в руках карандаш, который всем своим видом напоминает о произошедшем, и нехотя дописывает финальные строки:
«Он мне просто друг, правильно? Всего лишь друг…»
***
17 марта
Кабинет живописи встречает привычным запахом краски. Сегодня три урока Шизоида Парфентича — можно особо не напрягаться. Коля тихо заходит, стараясь не смотреть в глаза никому из присутствующих. Он даже не сумел разглядеть, кто уже в классе, но, судя по шуршащему звуку где-то рядом, ясно, что это — какая неожиданность! — Кашин и Коряков едят кириешки.
На свободное место он ставит мольберт, направляется к учительскому столу за своей работой и по-прежнему глядит себе под ноги. В стопке работ одногруппников выискивает свою, но вдруг его начинает невероятно настораживать притихший звук шуршания пачки сухарей.
— Ку! — к Коле подошëл не кто иной, как Даня — не сказать, что бывший виновник торжества, ибо даже Колины посиделки с Русланом на крыше куда более праздничные, чем вечеринка Кашина.
— Привет! Как дела? Как жизнь? — нервно начинает нападать с бессмысленными вопросами Ромадов ради собственной безопасности. Он боязливо смотрит наверх, Дане в лицо, в надежде, что всё обойдётся, и претензий к нему — никаких.
— А-а… Это чë позавчера было вообще? — с успехом Кашин игнорирует нападки и начинает вести расспрос уже в своих интересах. «Как дела» и «как жизнь» у Коли он бы тоже хотел узнать, потому что после тех странных похождений с Русланом на тусовке из-за навязчивых мыслей теперь явно живëтся по-другому. И как же Даня, чëрт возьми, прав в своих догадках!
— Ты о чëм? — Коля считает своим талантом уметь вовремя начать строить из себя дурачка, но, справедливости ради, срабатывает это далеко не всегда. Даже наоборот, обычно после такого люди просто думают, что Коля — дебил. Да и целей своих ему редко удаëтся добиться таким способом. В общем, честно сказать, сомнительный талант, но притворяться тупым для Коли — святое.
— Позавчера ты и Русл…
— А-а-а, ты об этом, — Ромадов уверен, что в этот момент, смеясь, по-дружески похлопал бы Даню по плечу, не будь он настолько высоким. — Да мы просто перепили оба пиздец!..
— Даже так? — другого ответа Кашин и не ожидал услышать, хотя даже если воспринимать Колины слова за чистую монету, то всё равно жаль
такое количество алкоголя, купленное на их с Коряковым деньги. Даня действительно думает, что, если эти голубки в самом деле перебрали, то это должно было быть просто несусветное количество бухла, ибо нужно определëнно постараться, чтобы довести себя до такого состояния всего одной баночкой пива.
Пусть Даня верит этим словам — тогда Ромадова это уж точно никоим образом не затронет, если вдруг будут какие-то вопросы от кого-то из свидетелей позавчерашнего театра. Набухались — да и чëрт с ними.
Довольно-таки быстро опрос был окончен, Коля даже не успел почувствовать, что его завербовали. Даня, пожав плечами, отправился на своё место. Коля уже было выдохнул с облегчением, как вдруг почувствовал прикосновение к своему плечу со спины.
— Ну привет, — в голосе подошедшего чувствуется капля безнадëги вдобавок к неловкости и непонятно откуда взявшемуся желанию подколоть.
От испуга Коля резко разворачивается и, к сожалению для самого себя, видит перед собой того, чью личность сразу же узнал в этом голосе.
— Привет… Руся…
Сердце забилось чаще, как будто волнение от разговора с Даней из головы предательски переместилось именно туда. Осталось только перегнать мысли из жопы в голову и начать-таки диалог.
Тушенцов внимательно рассматривает встревоженное лицо напротив — Коля совсем на него не смотрит, а щëки налились пунцовым румянцем от смущения.
— Ну давай, заплачь ещë, — Руслан с озорной ухмылкой стебëтся над Колиной реакцией на его пришествие.
Казалось бы, очевидно, что встретиться придëтся в любом случае, и Ромадов был уверен, что на достаточном уровне подготовился к этому моменту.
Но что-то идëт не так. Почему-то до ужаса стыдно за свои действия в состоянии наркотического опьянения. Коля убеждал Руслана, что наутро — последствий никаких, однако сам уже второй день мучается от желания заживо сгореть со стыда и провалиться сквозь землю. Это хуже любого похмелья, потому что от такого все проблемы — в голове.
Совесть неистово скребëт на душе, заставляя Колю раскраснеться только сильнее. От собственного внешнего вида становится ещë более неудобно, Коля прикрывает лицо ладонями. Что бы там ни говорил Руслан — он ведь и вправду заплакать может. Никогда не ощущал себя настолько застенчивым, как сейчас, чувствуя на себе этот осуждающий взгляд того, кто совсем недавно казался самой крепкой опорой.
Только взгляд этот отнюдь не осуждающий. Наоборот, Руслан даже видит в этом некоторый повод для умиления, чего, естественно, не показывает. Он немного опускается до уровня Колиных глаз и кладëт руку ему на плечо, совершенно не боясь, что может усугубить ситуацию.
— Коль?..
Ромадов спускает руки чуть ниже, совсем не много, и открывает глаза, отчасти боязливо смотря на Руса сквозь пальцы. Сам себе удивляется, как до сих пор хватает смелости глядеть на него, находясь в таком неоднозначном состоянии, вызванном даже не до конца понятно чем. В ответ Коля лишь коротко вопросительно мычит, как будто его насильно здесь держат, и единственное, чего он хочет — это домой. В дом, где можно покричать в подушку или, на худой конец, побиться головой об стену, лишь бы изгнать эти мысли из головы.
— Да чë ты паришься-то так? Всë в порядке, — Тушенцов не очень понимает, как реагировать на это недоразумение, которое абсолютно не свойственно Коле. Обычно он по собственной воле лез да переводил всё в глупую шутку, а сейчас как будто и сам чувствует себя ужасно глупо. Руслан это прекрасно замечает, но в чëм проблема — догадка только одна. Поцелуй. Он вовсе не хотел целоваться в тот вечер и теперь корит себя за несдержанность. Но Тушенцов в самом деле мог только догадываться, и далеко не факт, что был прав.
Но однозначно он был прав, когда без лишних слов обнял Колю. От приятного давления и тепла чужого тела мышцы непринуждённо расслабляются сами собой, но в голове бардак пуще прежнего. Оказывается, прошлые сутки, помимо желания разбить себе голову об стену, было ещё одно — вновь прочувствовать на себе эти объятия. Коля без задней мысли прижимает Руслана к себе в ответ. Перенервничал — с кем не бывает? Но Ромадов всё равно ощущает себя очень жалко, а всё потому, что он понятия не имеет, в чëм конкретно кроется причина такого нестандартного для него поведения. Откуда все эти странные чувства и навязчивые мысли? И почему они бьют ключом только сильнее, стоит Руслану всего лишь подойти ближе?
Уют разливается в крови обоих, заставляя руки обнимать всё крепче и крепче. По какой-то причине Коля ощущал эти объятия особенными, словно время просто-напросто остановило свой ход и наотрез отказывается идти дальше. Они воспринимаются слишком долгими, хотя, вероятно, были не особо дольше обычных, и из-за своей относительной длительности неловкими совсем не кажутся. Напротив, как будто стало проще и легче во всëм. Эти объятия — не простая формальность, которую можно было бы проделать при встрече по привычке. Это попытка успокоить, показать, что всё и вправду хорошо, причëм попытка вполне удачная.
Непонятно одно — откуда вдруг такая интимность? Целовались на крыше, признались друг другу, что непрочь потрахаться, однако эти объятия тотально выделяются на фоне этой нетрезвой феерии.
Руслан кончиками пальцев дотрагивается чужих волос, и сразу же Коля с испугом отстраняется. Вновь пропустить эти ощущения через себя он пока не готов.
— А сейчас вы тоже перепили? — с места выкрикивает Кашин.
— Иди в пизду, блять. Какая тебе нахуй разница? — Руслан вмиг переменился в настроении.
— Э-э-э, блять! Ты ещё помидорами кидаться начни. Где уважение? — голос звучит с тенью иронии, Тушенцов спесиво закатывает глаза. Излишнего внимания всё равно было не избежать, но, несмотря на это, его наличие до жути отвратительно.
С этого подонка Руслан переводит взгляд обратно, на напуганного Колю, который в этой истории места себе не находит. Ромадов кажется даже более странным, чем обычно. Рус не понимает, в чëм дело, и только раздражëнно фыркает.
Аккурат со звонком в класс входит Шизоид Парфентич, а за ним и все опоздавшие. Учитель делает глоток кофе из своей мощнейшей новоприобретëнной кружки с трансформерами, прокашливается и, садясь на своё место, неохотно проговаривает:
— Ох, господи… Здравствуйте, дети. Давно не виделись, соскучились, но давайте не будем расслабляться и сразу приступим к делу, — он лениво зевает, — ставьте работы, дорисовывайте мольберты… Ой…
Шизоид Парфентич слегка хмурится, явно задумавшись о сказанном, но после — только мотает головой, снова попивает кофе и просто замолкает.
***
Уже второй урок подряд Коля чувствует себя как на иголках. Всеми силами он старается не смотреть на Руслана — хочется и не хочется одновременно. Он весь в попытках сосредоточиться на рисовании, только рисует он совершенно не то, что нужно. Коля делает беспорядочные мазки в своëм скетчбуке, бумага в котором — ежу понятно — не предназначена для краски. Но всё же случается дать волю взгляду, и то, что он видит, не может не волновать ещё больше.
Это… Руслан. Всë тот же самый Руся, который всю учëбу в художке донимал Колю со своими признаниями в любви. И который всего пару суток назад казался неимоверно привлекательным, как и всё вокруг. Только эффект от эйфоретика уже давным-давно прошëл, а оторваться от Тушенцова всё никак не выходит. Хотел бы Коля сказать, что видит перед собой совсем другое лицо, отличное от того, что он видел в тот вечер. Хотел бы, но не может. Он больше не может разглядеть в этих тëмно-карих глазах своего лучшего друга и поневоле свою жертву с разбитым сердцем. Он замечает в них только слабую увлечëнность рисованием и до безумия красивый цвет. Руслан, как и всегда, хмурится, смотря на свою работу, как будто в ней что-то не так. Эта вечная угрюмость внезапно начала видеться невероятно милой, Тушенцов даже похож на одного из котят в меме «дебилы злые». Такой же по определению красивый, по натуре пушистый, по масти блатной, но, зараза, злой. И не менее очаровательный.
Страшно одно — столкнуться взглядами. Во мгновение Ромадов смотрит обратно себе в скетчбук и делает вид, что эти переглядки — случайность. От напряжения руки подрагивают, Коля неаккуратно тычет кисть в банку с гуашью, отчего еë волоски безбожно лохматятся. Коля и так не особо умеет рисовать, так ещё и вместо кисти теперь — щëтка для чистки обуви на палочке. Он водит этой кистью по бумаге, давит, словно это вовсе не кисточка, а карандаш, и, как специально, стремится порвать лист. Оценивающим взглядом Ромадов смотрит на своë творение, из которого даже не вырисовывается ничего ясного и конкретного, просто как сорока набродила. Но он-то точно знает, что нарисовал.
Долгожданный звонок с урока наконец-то звенит. Толком поднадоела эта кропотливая работа, хоть никто из учащихся по сути ничего полезного и не делает.
Коля как рисовал в скетчбуке, так и рисует. Взгляд сосредоточен только на бумаге. Если не всматриваться, то его картина отдалëнно смахивает на стилистику импрессионизма.
— Ебать, что это? — Руслан снова подкрадывается со спины и усмехается.
От неожиданности Ромадов захлопывает скетчбук и смотрит на своего нарушителя покоя.
— Да бля, Руся…
— Чë Руся-то сразу? Нахуй ты это сделал, не высохло ж ещё, наверное…
— Ну… Да… — Коля после секунды раздумий, которая показалась ему слишком медлительной, снова открывает скетчбук на нужной странице. На соседних страницах остались едва заметные смазанные вкрапления не до конца высохшей краски.
Он никогда не боялся показывать свои рисунки Руслану, даже самые кривые и стрëмные. Для него ценно, что Тушенцов всегда перед ним честен: если криво — скажет, что криво; если красота — скажет, что красота. Но сегодня он что-то сам не свой, и показывать даже не самую плохую работу для него немного волнительно.
— Рассказывай, — задумчиво произносит Руслан, вглядываясь в рисунок.
— Э-э-э, блять, ну…
Коля ставит палец на два красно-розовых пятна рядом. Эти силуэты не напоминают собой буквально ничего.
— Смотри, это два брата, — неуверенно начинает Коля, — их зовут Яйцесос и Яйчедрот.
От услышанного у Руслана уже вырываются смешки — до того это странное начало истории, но такое привычное для репертуара Коли.
Он передвигает палец по бумаге чуть правее — эти же два пятна делают что-то огромными ножами. Даже после того, как Коля представил Руслану героев сей картины, Руслану сложно воспринимать их как нечто одушевлëнное — это в самом деле самые обычные два пятна, состоящие из множества разноцветных пятнышек поменьше.
— Это Яйцесос и Яйчедрот чистят яички.
— Тесаками? — Тушенцов в замешательстве приподнимает брови.
Коля как-то лукаво улыбается, но ничего не отвечает, а просто продолжает свой рассказ.
— Чистка яичек даëт им энергию на выполнение повседневной работы. Короче, они каннибалы и завтрак готовят себе.
— Они чë, яйца?
— Да я ебу, блять, кто они? — засмеялся Коля, виновато смотря на Руслана. — Может быть и яйца, я хуй знает.
Ромадов передвигает палец и водит им по бумаге уже с большей уверенностью. На листе — магазинный прилавок и «яйца». Только один из братьев почему-то стал адаптацией от Нетфликс.
— Во, а тут Яйцесос и Яйчедрот пришли в Пятëрочку и хотят купить тархун, но тархуна там не было. Они уже собирались уходить, но Яйчедрот внезапно услышал позади себя крик Яйцесоса. Он кричал «Что-о-о? Почему я чëрный?!» Яйчедрот обосрался прям мощно пиздец, повернулся к брату и увидел, что он понегрел нахуй, прикинь? Чëрный Яйцесос — прикол, да?
Коля, сам того не замечая, снова ищет в глазах Руслана искреннее одобрение его творения, которое с трудом можно назвать комиксом. Его голос, как и прежде, полон воодушевления и уверенности в том, что он гений-гуманоид с планеты Жопа, а его картины должны висеть в музеях из-за своего глубочайшего смысла.
Тушенцов только снисходительно хмурится и кивает.
— И во-от, короче, оказывается, что Яйцесоса завербовали работники Пятëрочки. Это у них нововведение такое: они нанимают специальных работников, которые целый день, как долбоëбы, стоят в одном и том же отделе и кричат всем прохожим вопросы про свой ебаный цвет кожи. Круто, да? Это почти обучение толерантности, пиздец же?
Улыбка не сходит с Колиного лица, он уже вовсе не обращает внимания на свою неуверенность.
— Вот смотри, чтобы ты понял, попробуй у меня сейчас спросить «Что? Почему я чëрный?» Только слово в слово надо, чтобы вжиться в роль и прочувствовать этот вайб бытия негром!
Тушенцов настораживается и с неким презрением глядит на Колю. Всматривается в свои любимые глаза и пытается понять, ничего ли он не курил, а то после того вечера Руслан уже во всё готов поверить. Наконец, Руслан собирается с силами и, закатив глаза, удивлëнно, почти с профессиональным актëрским мастерством проговаривает:
— Что-о-о? Почему я чëрный?!
Коля смотрит на него, как на идиота, который попался на уловки мошенников. И улыбается. Снова не чувствует скребущих на душе кошек и
улыбается.
— Не знаю, брат. Такова судьба. Удачи отбелиться. Кстати, так и выходит, что ты — Яйцесос.
Он, как ни в чëм не бывало, ощущает себя свободным рядом с Русланом. Прежнее волнение кажется чем-то неважным и даже глупым с его стороны. Ни к чему переживать — это же всё тот же самый Руся, который готов терпеть любые его проделки. Потому что любит.
Тушенцов делано возмущается:
— Блять, какой же ты долбоëб! — он в шутку ерошит Коле волосы, как вдруг понимает, что сделал. Хотел было извиниться и отдëрнуть руку, но…
— Да ладно тебе, — Ромадов только засмеялся с такой реакции на свою шутку, — чурка…
Едва он успевает договорить, как сразу же получает лëгкий подзатыльник от Руслана, а потому смеëтся ещë больше.
— А дальше чë? — спрашивает Тушенцов о последнем наброске в развороте: те же самые Яйцесос и Яйчедрот с крестами вместо глаз.
— Тут, короче, челы, типа, загорают.
— А почему они подохли?
— Живые они, почему подохли-то?
— Ну, крестики на глазах…
— У них нет глаз, это брови.
— Брови-крестики, блять?
— Да.
— Пизда.
Загорающее темнокожее-темноскорлупное яйцо совсем не удивляет Руслана. Больше его поражает очередная неоднозначная идея Коли.
— Блять, Колян, ну ты фрукт нахуй. А почему оно так через жопу нарисовано?
— Это импрессионизм! Я новый Клод Моне, ты не шаришь, бро, это стиль! Стиль нахуй для тех, кто выкупает, что быть долбоëбом — это пиздато! Смекаешь?
— Не надо разговаривать, как будто у тебя аутизм.
Коля усмехается с того, как Руслан снова ни с того ни с сего начинает угрюмничать — даже не расслышал шутливых ноток в его голосе.
Случайно Рус замечает на Колиной щеке маленькое чëрное пятнышко гуаши.
— Ты запачкался, гений искусства, блять.
— Где? — Коля смотрит на свои полностью перепачканные краской руки и старательно делает вид, что ничего не замечает.
— На щеке.
Коля помедлил. Хлопает ресницами, пытаясь припомнить момент, когда мог мазнуть краской именно там.
— Где? — зачем-то переспрашивает он.
Руслан терпеливо вздыхает и придвигается ближе. Он неаккуратно берëт Колю за подбородок и невзначай проводит языком по щеке, слизывая за раз всю краску. Оставляет на том месте мокрый поцелуй и хладнокровно отстраняется.
— Здесь.
Колины переживания подобны среднестатистическому бате, который ушëл за хлебом, но обещал вернуться. Только вот по волшебным обстоятельствам этот «батя» и вправду теперь снова в семье. В тот момент сердце пропускает удар, и пульс учащается.
— Что ты сделал только что? — спустя пару долгих секунд испуганно-удивлëнно ответил Коля. Действительно можно сказать, что он напуган своими чувствами. Трудно поверить, что это действие со стороны Руслана ему в самом деле понравилось, и он даже не хочет этому возразить.
Странное чувство, когда к страху присоединяется желание сделать то же самое, но без повода. Ромадов в недоумении таращится на Руслана. Не покидает фантомное ощущение пальцев на собственном подбородке — этот в какой-то степени даже грубый жест совершенно не вяжется с ласковыми прикосновениями, что обычно так нравятся Коле. Он лизнул его у всех на глазах — от одной только мысли об этом Коля чувствует, как по щекам расползаются два розовых пятна. Снова. Ему снова безумно стыдно существовать рядом с Тушенцовым.
В ответ Руслан молча благосклонно улыбается. Давно ловит себя на мысли, что хотел бы видеть Колю таким же смущëнным, только у себя в постели. И при виде такого заводящего зрелища наяву уголки губ приподнимаются чуть больше.
— Ты меня облизал, — Коля то ли спрашивает, чтобы удостовериться в том, что правильно всё воспринял, то ли утверждает ради смирения с произошедшим.
— Ну, извиняй, — с усмешкой говорит Руслан просто для галочки.
«Ну да, блять, тут только понять и простить», — Ромадов мысленно беззлобно закатывает глаза, однако на лице его это не отражается никак.
***
И снова утешающий звонок с урока, на этот раз, последнего. Наконец-то Коля сможет сбежать домой, чтобы обдумать всё наедине с собой. Кажется, единственное желание сейчас — это помыться, ибо чувство смущения уже невыносимо чуть ли не физически ощущать на теле. Он точно для себя решил: сразу по приходе домой — холодный душ и горячие мысли.
Коля надевает рюкзак за плечи и собирается сдать недоделанный рисунок учителю, но Шизоид Парфентич внезапно отказывается принимать работу. Он просит Ромадова постоять здесь, около учительского стола. Коля наблюдает, как все одногруппники успешно сдают работы без замечаний учителя и расходятся по домам. Все, кроме Руслана. Его тоже попросят подождать.
Когда класс опустел, оказалось, что претензии есть, как назло, только к Коле с Русланом.
— Ох, господи, мальчики, — Шизоид Парфентич устало вздохнул после тяжëлого
распития кофе рабочего дня, — у нас просмотр скоро, вы помните об этом?
— Ну да, и чë? — Руслан решает отдуваться за двоих, потому что Коля, кажется, совсем не в состоянии.
— Ничего, — учитель немного теряется из-за слегка грубого ответа Тушенцова. Он снимает с лица очки и протирает линзы синенькой тряпочкой из кармана, после чего спокойно продолжает: — Просто вы единственные в группе, у кого не доделаны работы. Вы можете дорисовать их сейчас в классе, пока я буду заполнять журнал. Я подумал, что вам будет не очень удобно нести работы домой, тем более, что осталось закончить вроде бы совсем немного…
Руслан, нахмурившись, поджимает губы и отводит взгляд в сторону. Рисовать после трëх уроков крайне западло. Глаза перебегают в противоположную сторону, на Колю. Тот, похоже, совсем потерял контакт с реальностью, отчего и залип в пустоту. Тушенцов улыбается.
— Ну что? Согласны? — снова спрашивает Шизоид Парфентич. — Если что, я просто предлагаю, не подумайте…
— Я согл, — перебивает его Руслан.
Коля всё так же хлопает ресницами, не реагируя ни каким образом, а стеклянный взгляд совсем не двигается с места.
— А ты, Коля? — понимающе проговаривает учитель.
— Он тоже согласен, — произносит Руслан с улыбкой.
Колю как током ударило. Зажмурился, проморгался, помотал головой — инструкция по возвращению в реальный мир из омута собственных мыслей. Ромадов неуверенно решает перешагнуть через свою мучительную стадию отрицания и всё же подаëт голос:
— А чë ты за меня-то говоришь, дурак, блин? — прикрикнул он, сразу же навешивая цензуру на свои слова.
Глаза Тушенцова округляются от неожиданно нарушенного молчания. Коля похож на маленькую, злую собачку — смотрит снизу вверх, а своими возмущениями вызывает только умиление.
— Не ори на меня, додик. Ну давай, удиви, — саркастически улыбается Руслан, ожидая, что же ответит Коля.
На его реплику Ромадов секунду чешет затылок и гордо отвечает:
— Я тоже согласен.
Руслан вольно приподнимает брови и, смотря в потолок, качает головой.
— Ну, отлично, — с облегчением произносит Шизоид Парфентич. — Вы пока присаживайтесь, можете начинать. А я пойду ещё кофе налью. Ой, то есть… за журналом схожу.
Он едва заметно улыбается — в улыбке читается что-то вроде «вы ничего не слышали» — и покидает кабинет.
Шаги с концом отдалились в коридор. Руслан поворачивается к Коле за разговором.
— Ты будешь чë-то доделывать?
Ромадов не удостаивает его ответом, снова смотрит по сторонам: на доску, где написано сегодняшнее число, красуется аляповатый набросок кувшина авторства учителя, в углу обосновалась коммуна разноцветных магнитиков; на стену, украшенную образцовыми картинами других учеников (правда, не совсем понятно, по какому признаку они выделяются на фоне других, точно таких же по качеству исполнения работ); на потолок, одну из ламп в котором они с Русланом однажды по случайности разбили, когда перекидывались друг с другом чьим-то пеналом (по итогу Шизоиду Парфентичу так ничего и не сказали об образовавшейся трещине); на учительский стол, куда любимый всей художкой дедок-преподаватель зачем-то сложил пару пачек пальчиковых красок.
Последний момент, за который зацепился Колин взгляд, приковывает к себе сильнее других тем, что вызывает некоторые вопросы. Что-то Коле не припомнится, чтобы в этой школе обучались
настолько маленькие дети, которым непосильно даже кисть в руках держать, а потому и рисовать самой обычной медовой акварелью — тоже. Возможно, Шизоид Парфентич на старости лет нашëл себе новое хобби — в буквальном смысле собственными руками творить. Или нашëл, чему можно поучиться у Хача — внимание детей теперь привлекает. На лице Коли появляется мимолëтная улыбка с тенью отвращения.
— Коля? — брови Тушенцова вновь слегка сдвинулись к переносице. — Ты куда смотришь вообще?
Он, проследив за взглядом этой спящей с открытыми глазами красавицы, глядит на детские краски. Не раздумывая, он берëт в руки одну из картонных пачек и открывает крышку. А Коля, между прочим, не спит — специально смотрит куда угодно, лишь бы не на Руса. Но этим жестом последний всё же сумел обратить на себя внимание Коли.
— Нахуя они тебе? — озадаченно спрашивает Ромадов.
— Я ебу? — Руслан улыбается. — Го порисуем?
В его руках — коробка с шестью баночками краски внутри. По виду — обычная гуашь, только пастельных оттенков: красная, оранжевая, жëлтая, зелëная, синяя и фиолетовая — почти все цвета радуги. Только Коле эта шестицветная радуга кажется немного сомнительной.
Руслан не ждëт ответа. Он крутит в руках одну банку со светло-зелёной краской, а остальные — ставит на стол. Стол, где сиротливо валяются незаконченные работы их обоих.
— Доставай скетчбук, будем яйца тебе разукрашивать, — объявляет Тушенцов и осторожно откручивает крышечку. Поднимает глаза на Колю, и вдруг накатывает осознание: — Блять, ну в смысле… эти твои… яйцехуи или как их там…
Пытаясь вспоминать точные имена Колиных героев, Руслан не выдерживает и начинает смеяться с собственной оговорки. Масло в огонь подливает ещё и реакция Коли, который одновременно и смущëн, и выглядит, будто вот-вот сам посыпется со смеху. Его ведь всегда забавляют шутки ниже пояса, однако в этот раз он — морально изнасилованная принцесса Несмеяна.
Коля чувствует себя скованным. Не покидает ощущение, что собственные эмоции, как болото, затягивают его на самое дно, а вслед за ним самим подтянутся и его настроение, и желание чем-либо заниматься изо дня в день. Этот омут нещадно поглощает его в себя, с каждой секундой длинные листья водорослей связывают его конечности, не давая ни единого шанса выбраться. Хочется лишь протянуть свободную руку Руслану за помощью и… в итоге тонуть с ним вместе. Только восприятие этого было бы диаметрально другим — тонуть вдвоëм приносит куда больше удовольствия. Но помощи Коля ни за что не попросит. Проблема в его голове не достойна обсуждения даже с лучшим другом, так как его она, собственно, и касается. И в этом болоте стыда, неловкости и начальной стадии отчаяния Ромадов теряется совершенно один.
Руслан окунает большой палец в краску и мажет еë Коле на кончик носа — быстро, неожиданно и кривовато.
Ромадов машинально дотрагивается собственного носа, марая пальцы зелëной краской, и разглядывает руку. Чувство азарта берëт верх над неловкостью, и Коля невозмутимо хватает из коробки банку красной краски и, открыв, проделывает то же самое, что и Руслан.
— Ты теперь клоун, — с гордо поднятой головой заявляет Коля красноносому Руслану, как будто сам за секунду забыл, что его только что постигла точно такая же участь.
— А ты кто, блять? Шрек? Опять? — Тушенцов открывает новую баночку, синюю, и топит в ней два пальца.
— Майк Айвазовский, — парирует Коля, подходя ближе к Русу, после чего тот продолжает размалëвывать ему лицо. Руслан провëл светло-синими пальцами по щеке Коли, оставляя две вертикальные полосы.
— Кто нахуй? Айвазовский? Ну, пусть будет Айвазовский. Ты только не плачь, — он ехидно улыбается и проводит точно так же по другой щеке. — Слушай, по-моему, Айвазовский из нас — я, потому что я по факту щас у тебя на ебале море нарисовал.
— А если жопу тебе в оранжевый покрасить, то я буду девочкой с персиками?
— Нихуя себе как забазарил, панчер, — Тушенцов удивляется, как резко их ручной пейнтбол превращается в эпичную рэп-битву, к сожалению, не в майнкрафте. — А если тебе залупу, блять, в белый покрасить, я буду девушкой с жемчужной сережкой?
— У меня не настолько маленький хуй, обломись, — Коля макает всё тот же большой палец в ту же красную краску и с улыбкой мажет Руслану по лбу. — Ты, сука, Симба, тут вообще белого цвета нет.
— Зато есть фиолетовый, — Тушенцов взял в руки соответствующую баночку. — Понимаешь?
— Нет.
— Минет, — ловко отрезает Руслан. — Снимай штаны — будем залупу тебе разукрашивать. И всё остальное — тоже.
Коле уже начинают надоедать эти шутки. Он откровенно не понимает, как на них отвечать, и с каждым
намëком прямым предлогом чувствует себя максимально неоднозначно. Всё это ещё больше заставляет его запутаться в своих мыслях.
— Да ла-адно, чë ты? — Руслан неаккуратно закидывает руку Коле на плечо и с ходу мажет по щеке синим ещё разок. — Нормально всё будет. Раздевайся.
— Ты серьëзно, блять? — то ли возмущается, то ли переживает Ромадов. — А Парфентич чë?
— Да пошëл он нахуй. Неужели ты не пон, что, если он съебал, то уже не придëт?
— С чего ты это взял?
— Да бля, Бог велел.
Коля с подозрением косится на Руса. Настораживает то, что, несмотря на все шутки, Шизоид Парфентич правда может вернуться в любой момент, и хуйнёй лучше не страдать. Даже краски со стола брать не стоило, а оргии устраивать и подавно. Но запретный плод сладок.
— Ты правда не шутишь?
— Сука, нет, — Тушенцов усмехается, вызывая ещё больше подозрений у Коли.
Но Ромадову, кажется, уже всё равно, что ему там говорят. Он снова ничего не слышит и пытается принять решение. О каких же глупых вещах он сейчас рассуждает — сам дивится. И параллельно с этим уже держится руками за край собственной футболки, оттопырив цветные пальцы и не касаясь ими ткани.
— Охуеть.
Тушенцов и сам даже думать забыл. Этот вид просто поражает воображение: Коля, как пристыженный, держится за футболку, словно не хочет раздеваться, а, наоборот, ужасно смущается от возможности оказаться в неглиже. Руслан чуть было не воспринял это за немой крик о помощи. О помощи в том, чтобы раздеться. Самому смелости и раскрепощëнности не хватает, так что тут только взять и
выебать раздеть — по ощущениям, даже против воли. И невероятно заводит мысль о том, что Коля всего лишь играет недотрогу, и в самом деле можно делать с ним всё, что вздумается, ибо он, само собой разумеется, согласен на любые авантюры.
Но сам Коля так не считает. Руки словно перестали воспринимать сигналы мозга — очевидно, из-за того, что подаются два совершенно противоположных друг другу сигнала одновременно. Не снимать — и обдумать всё хорошенько ещё раз? Снимать — и… и что, собственно? Коля уверен, что впоследствии об этом очень и очень пожалеет. Не покидает ощущение, что он сам себя обманывает и на деле не хочет ничего подобного, что всё это — ошибка. Что он сам — одна большая ошибка.
— Коль, всё в порядке. Не еби себе мозги, и я не буду тебя ебать. Пока что. Давай, блять, заебал уже.
Ко всем фантазиям присоединяется желание поскорее всё увидеть. Руслану уже совсем невтерпëж — он готов сам стягивать с Коли эту несчастную футболку, теперь не только у себя в голове.
Однако долго ждать не приходится. Ромадов тянет край футболки вверх, сильно оттягивая ворот, чтоб не замарать одежду краской с лица. Он держит футболку на уровне груди, наверное, инстинктивно пытаясь прикрыться. Но Тушенцов бесстрастно надавливает на Колины руки, скомкавшие в себе футболку, отчего они податливо опускаются и окончательно обнажают торс.
Какой это раз? Третий? В третий раз Руслан видит Колю
вот так, и два из них — наяву, а на этот раз ещë и в трезвости. Третий — смешно даже. Что когда-то казалось неосуществимой фантазией одного маленького извращенца, сейчас, прямо в моменте, — перед его глазами, доказывает, что любые мысли — в порядке вещей. Третий. Какова удача, третий! Бог любит троицу, а Бога любит Шизоид Парфентич, так что он (они: и Бог, и Парфентич) в любом случае не посмеет потревожить их дурачество. Да будет так, подумалось Русу. Аминь.
Руслан едва успевает заметить, как дëргается уголок губ. Он макает палец в банку в руках Коли и оставляет красный след у него на груди.
— Ты раненый нахуй.
На это Коля с усмешкой фыркает и берëт со стола оранжевую банку, а Руслан — жëлтую. Пока оранжевые подушечки пальцев Ромадова ищут, где же можно оставить след на Руслане, тот в свою очередь щедро наливает краски на ладонь. Она, как оказалось, не такая уж и густая. Тушенцов проводит рукой от ключиц вплоть до пупка, оставляя длинную, широкую жëтлую полосу, больше напоминающую неказистую выпускную ленту.
— Ебать ты размахнулся, конечно… — Коля наклоняет голову, дабы рассмотреть, что Руслан там натворил. Тушенцов по привычке, из-за своей злостно-клоунской натуры, дëргает Колю за нос. Классический чеченский пранк.
Коля ошарашенно поднимает на него глаза, как Бладик, которому без предупреждения засунули палец в рот, пока он зевал. Он чешет нос, смеясь, и пачкает руку ещё и жёлтой краской. Чëлка теперь спадает на один глаз, и Руслан, не упуская возможности лишний раз потрогать Колю за волосы, убирает её с лица. Не прошло и секунды, как вдруг Тушенцов начинает как-то подозрительно улыбаться.
— Что? — Коля непонимающе глядит на Руслана. По ухмылке он догадывается, что Рус явно успел пожалеть о содеянном. Ромадов берëт прядь из своей чëлки и косится на неë. Жëлтая краска неаккуратно ложится на кудрях, создавая собой ощущение золотистого перелива. — Блять, Руся, ты чë нахуй? Бля-я-я…
Тот обделяет его ответом — только заливается беззлобным смехом. Одно Руслан уяснил уже давно: жëлтый — любимый цвет Коли. И сейчас — отличный шанс напомнить ему об этом.
— Пизде-е-ец, Руся!.. — Коля прочëсывает чëлку пальцами, только больше размазывая краску.
— Я-то думал, тебе нравится.
— Что нравится?
— Жëлтый. Ты ж, блять, еблан жëлтый, — усмехается Тушенцов и, окунув палец в тот же самый жëлтый, проводит у Коли на груди очередную полосу.
— Господи, блять…
— Дух Парфентича вселился? — подтрунивает Руслан над раздосадованным Колей. — Да ладно тебе, отмоется как нехуй делать.
— Ладно, — помедлив, Коля всё же решает забить на это. — Бля, я в натуре щас жëлтым ебланом буду, сука, не хочешь другие цвета-то использовать?
Руслан окидывает взглядом полуголого Колю и, осмотревшись в кабинете, великодушно ставит рядом с собой ближайший стул, который, как и все остальные, прохлаждался у стены после тяжëлого рабочего дня.
— Садись — будем малевать.
Проморгавшись, Коля смотрит сначала на Руслана, потом — на стул. Невольно хочется спросить, не соизволит ли он ещë и кисти взять для создания своих шедевров. Ещё один взгляд на Руслана, дабы по выражению лица определить, не собирается ли он снова провернуть какую-нибудь подлую шалость. Но всë-таки нет — кажется, он вполне реально настроен просто порисовать на Коле. В итоге Коля, не скрывая подозрения, садится на подставленный ему стул.
— Послушный, — Руслан подходит со спины и кладëт ладони Коле на плечи, делая нечто, похожее на массаж. От этого Коля, сам того не ожидая, стонет в голос и выгибается в спине, однако сразу же замолкает.
Тушенцов удивлëнно распахивает глаза, убирая руки с плеч, ведь ожидал он отнюдь не такой реакции. Неужели нравится? Он слышит только, как Коля смеëтся. Он бы и сам посмеялся, но это скорее был бы нервный смешок. Недолго думая, Руслан возвращает ладони на место, склоняется к Колиному уху и, опаляя кожу горячим дыханием, шëпотом повторяет возникший в голове вопрос:
— Нравится? — он продолжает делать массажные движения, но на этот раз с азартной улыбкой, ответа не дожидается и кусает за кончик уха, предварительно облизнув.
Коля тяжело вздыхает — уже успевает пожалеть, что сел на этот треклятый стул.
— Нравится.
Тушенцов самодовольно улыбается, как вдруг Коля продолжает:
— Может, всë-таки порисуешь на мне?
Пораздумав, Руслан обходит сидящего Колю и встаëт перед его лицом: наивный взгляд снизу вверх говорит о непонятно откуда взявшейся искренности в просьбе. Жëлтые пряди волос, размалëванные щëки и нос, исполосованная грудь — всё это так и просится стать ещё более цветастым? По мнению Коли, видимо, да.
— А чë, жëлтым не ахти?
— Да чë я, как китаец какой-то…
Руслан в ту же секунду рассмеялся. Хотел было задать вопрос «А знаешь, кто ещё хотел рисовать и говорил такие вещи про другие нации?». Но передумал. Он поворачивается к столу Шизоида Парфентича, заляпанному капельками этих красок для детей, где и стоят все шесть баночек: абсолютно все уже выглядят так, будто успели повидать
Афганскую Вторую Мировую войну, несмотря на то, что они совершенно новые; все в цветных отпечатках пальцев и брызгах. Учитель вряд ли был бы рад такому свинству.
— Чë я, блять, на поводу у тебя идти должен? — Руслан берëт со стола банку красной краски и усмиряет Колю укоризненным взглядом.
Тот смущается, ибо ничего плохого он, наверное, ещё не успел сказать.
— Чего?
— Ничего, блять. Чë тебе рисовать-то? — Руслан окунает палец в краску. — Домик, солнышко, деревья? Или «хуй» написать?
Ромадов хлопает ресницами при взгляде на раздражëнного Руслана и по-доброму ухмыляется. Какой он всë-таки странный. Коле, конечно, понравился массаж, но ещë больше ему нравится сам Рус. Нравится таким, какой он есть: острым на язык, недружелюбным, но в душе, под оболочкой злости и раздражительности, таким же мягким, как и сам Коля.
— Делай, что хочешь.
— Можно в рот тебя выебать? — Руслан делает вид, что воспринял Колины слова с пошлым подтекстом, однако это всего лишь очередная шутка ради шутки. В этой по неясным причинам гнетущей атмосфере просто невозможно по-человечески развлечься.
Но он не понимает, что своими словами делает всё только хуже, как минимум, для Коли. Сам-то Руслан, может быть, уже давно привык к своим чувствам к Коле и способен смело вытворять всё, что вздумается, однако Коля в этот омут не сделал и шага. Уверенности не хватает на то, чтоб шагнуть и без сомнений сказать «Я влюбился».
— Лучше солнышко нарисуй.
— Жëлтое солнышко на жëлтом небе? Звучит просто охуенно, — Руслан смотрит на свой светло-красный палец и уже думает, как будет рисовать им это чëртово солнце.
— Почему сразу жëлтое? Нарисуй адское солнышко. И демонов. Всë красным.
— А говоришь, тебе не нравится одноцветным быть.
— Бля, правда. Радугу рисуй, значит, — снисходительно улыбается Коля, на этот раз совсем не заострив внимания на том, что радуга получится шестицветной.
Руслан окидывает взглядом все шесть баночек и искренне пытается понять, что Коля подразумевает под тем, что ему не нравится быть одноцветным. Возвращает взгляд на его миловидное лицо, полное ожидания: он выглядит, как ребëнок на собственном дне рождения, который выжидает свой аквагрим. А ведь почти так и есть. Мотнув головой, Тушенцов берëт в охапку всю краску, ставит на пол рядом с Колей и садится на колени прямо напротив него.
Теперь уже Коля смотрит на него сверху вниз, однако абсолютно никакой власти над ситуацией не ощущает — скорее даже наоборот, будто стало ещё меньше уверенности в себе от одного только взгляда глаза в глаза. Он шумно сглатывает.
— Чë напридумывал уже? — с хитрой усмешкой проговаривает Руслан, окуная тот же палец в красный по второму разу.
— Ничего… — Коля позволяет себе соврать.
Руслан видит его насквозь и всё понимает. Без злого умысла закатывает глаза и проводит короткую красную линию прямо под ключицей.
— Ты свастику, что ли, рисуешь? — озвучивает свои догадки Коля, основываясь лишь на ощущениях от прикосновений.
— Почему, блять? — Руслан засмеялся. — Могу и свастику нарисовать, если хочешь. Фашист ебучий.
— Ну а что это?
— Я просто линию провëл, еблан.
— Линию? Ты там в абстракцию ушëл нахуй? Я думал ты солнышко рисуешь…
Руслан макает палец в оранжевую краску и ведëт им вплотную под красной линией. Получаются два отрезка почти что совершенно одинаковой длины.
— А ты можешь, как Кандинский? — продолжает Коля. — Я обожаю Кандинского, бля, он гений…
— Лучше б ты меня обожал, — перебивает Руслан, откручивая крышку от баночки с жëлтой краской.
Перебивает, и так внезапно. Коля хлопает глазами, пытаясь обдумать слова Руслана. Его тираду так внаглую прервали на самом начале, но… Оно, кажется, того стоило. Вгоняет в размышления.
Не обращая внимания на Колино удивление, Руслан проводит жëлтую линию впритык к остальным двум: линия пересекается с другой — вертикальной, такого же цвета. Один крест есть — почти что кладбище, а там и до ада не далеко.
От нежных прикосновений Коле раз за разом хочется дëрнуться. Руслан слишком аккуратно к нему прикасается, будто боится нарушить его комфорт.
Зелëный. Синий. Фиолетовый. Могла бы получиться самая обычная радуга, если бы не отсутствие одного цвета.
— Бля, а чë полоски такие короткие? — рассматривает готовое творение Руслана Коля.
— Это флаг.
— Фл… Блять, стоп.
— Чë такое?
— Я, по-твоему, гей? — Ромадов старается изобразить удивление, но выходит откровенно плохо.
— Я бы хотел… — остановившись, Руслан изучает взглядом тело Коли перед своими глазами. Едва заметные, проступающие через кожу рëбра и небольшой животик — именно эта картина периодически всплывает у Тушенцова в воображении после тех внезапных «референсов» от Коли. Он бессознательно проводит пальцами по боку, оставляя на коже разноцветные полосы, частично напоминающие шрамы после лап когтистого зверя. По телу бегут мурашки, и Руслан прекрасно это видит: Коле просто щекотно, но вполне могло быть и по-настоящему больно, не будь Руслан таким осторожным с ним. Ему никогда не было дела до чьих-либо чувств, кроме этого, в самом деле особенного, парня. Он правда старается быть с ним помягче, хоть и не всегда выходит. Но он точно уверен, что не даст его в обиду, даже самому себе. Коле не должно быть больно. Руслан всё видит: Ромадов опасается его совсем не на пустом месте. Руслан
всë это видит. — Я бы хотел, чтоб ты был геем.
— Почему?
Тушенцов поднимает глаза наверх. Прямо на Колино лицо. Безусловно, его тело кажется Руслану сказочно красивым, и черты лица тем же самым образом намертво приковывают взгляд к себе. Однако больше всего, несмотря ни на что, привлекает внутренний мир. Его беспредельная радость, которой он ничуть не боится делиться, бесконечные, порою сумасшедшие идеи, отменные шутки, после которых хочется часами смеяться до слëз. И самое любимое — абсолютная несерьëзность. Извечный ребëнок, который наотрез отказывается видеть мир серым; наотрез отказывается
быть серым самому. Так наивно желает вновь услышать три тех самых сладких слова, которые только может произнести Руслан. Но не слышит ничего.
Руслан молча не взыскательно вздыхает, окунает пальцы в краску и где-то на уровне солнечного сплетения начинает писать:
«Я». Первая буква жëлтым,
его любимым цветом для обозначения такой простой, но в то же время сложной и запутанной мысли. Для Коли это уж точно сплошная путаница: бедняга совсем голову теряет, когда пытается обдумать это.
«Т». Вторая, с небольшим пробелом после первой. Еë красный цвет символизирует безграничную значимость и важность Коли для Руслана. Коля важен ему, банально, как воздух, сон и еда.
«Е». Люди вполне счастливо живут в городах с загрязненной атмосферой, однако Коля для Руслана — самый чистый воздух на окраине забытой деревушки, надышавшись которым совершенно не хочется возвращаться обратно в город. Люди спокойно спят, видя по ночам кошмары, ссоры с друзьями или собственные смены на нелюбимой работе, но Коля для Руслана — самые сладкие фиолетовые сны, после которых спросонья совсем не чувствуешь себя уставшим, а, наоборот, просыпаешься счастливым и был бы рад вернуться туда ещё раз. Люди могут довольствоваться тем, что питаются всякой гадостью и предлагать друг другу выпить чаю с майонезом, и всё равно Коля для Руслана — самое вкусное блюдо в дорогущем ресторане, которого всегда невероятно мало, чертовски не хватает и неистово хочется добавки.
«Б». Постоянно нужно ещё и ещё. Руслан цепляется за каждый момент, проведëнный вместе с Колей. Рядом с ним он чувствует себя живым и старается выжимать из этих чувств все соки, смешивая с ещё более пьянящими мечтами, фантазиями и предвкушением от всё новых и новых свиданий, создавая тем самым абсолютно не поддельный, вкуснейший алкогольный коктейль. И так только с ним. Его персональный бармен, профессионал своего дела, который знает обо всех предпочтениях и, при входе того в бар (в их так называемые личные встречи и переписки), достаëт откуда-то из-под стойки бутылки крепкого алкоголя, на этикетках которого — «самые яркие эмоции и высокие чувства», после чего уверенно спрашивает: «Тебе как обычно?»
«Я». Четыре красных буквы. Четыре буквы искреннего уважения и приоритетности. Руслан всегда будет отдавать предпочтение Коле, нежели кому-то другому. Красный — цвет опасности. Руслану правда страшно. Безумно страшно потерять Колю. Страшно представлять, каково терять человека, к которому испытываешь самые тëплые чувства с самого детства. С одной потерей мир может утратить все краски и стать абсолютно серым, каким Руслан его не видывал уже долгие-долгие годы.
«Л». Палец оказывается в зелëной краске и спускается чуть ниже, примерно над уровнем пупка. Странно: Руслан ведь даже не представляет, каково ему будет в одиночестве. Он слишком привык к Коле. Слишком привык, что в голове постоянно одно имя.
«Ю». Оранжевый. Яркий, красивый и солнечный. Как и сам Коля. Он определëнно особенный. Никто другой не способен так же сильно доставлять Руслану удовольствие одним своим присутствием. Весь мир для Тушенцова, за исключением, конечно, пары друзей, — не что иное как отвратительные человеческие отродья, не вызывающие ничего, кроме негодования, абсолютной неприязни и нежелания вступать в контакт. Он ненавидел целый мир. Но полюбил Колю.
«Б». Синий. Коля пытался привить Руслану любовь к другим людям, но тот только больше стал концентрироваться на нëм одном. Слишком уж мастерски он излучает собой
любовь в чистом виде. Ещё никогда Руслан такого не встречал и вряд ли встретил бы.
«Л». Фиолетовый. Всегда хотел, чтобы это было взаимно. Однако насильно мил не будешь. Тушенцов старался не нарушать комфорт Коли — никогда бы не подумал, что будет заниматься такой чепухой как заботой о ком-то, кроме самого себя — и шутить по правде чересчур аккуратно и мягко. Но в последнее время что-то совсем язык развязался, да и руки распускает.
«Ю». Снова зелëный. Руслан обещает себе, что его сердечко безвозвратно отдано Коле. Чëтко эту фразу он никогда не проговаривал и никогда не проговорит у себя в голове, однако он искренне чувствует это всей своей тëмно-серой — словно руки самого Времени, которое затягивает его в пучину любви и верности всё глубже и глубже — душой.
Но Руслан всё никак не может привыкнуть, что Колина душа прикасается к его — так же, как сейчас Тушенцов пальцами рисует на его теле — и оставляет на ней свои разноцветные разводы. Цветные, будто эта свежая надпись. «Я тебя люблю», — говоря эти слова, Тушенцов сам для себя раскрашивает мир в радужные оттенки. Он любит Ромадова так же, как они любили друг друга, находясь под наркотиками. Жизнь вокруг и вправду казалась ярче, но не Коля для Руслана: ярче просто некуда. Хочется держать его за руку. Им надо так, чтоб как под препаратами, да так, чтобы таращило
всеми цветами радуги.
И оно таращит. Руслан после всех этих прикосновений к такому тëплому телу Коли просто вне себя от предвкушения. Он спустя несколько долгих минут без зрительного контакта наконец смотрит Ромадову в глаза: читается неподдельное удовольствие от каждого мазка краской. Коля по-прежнему смотрит на Руслана сверху и ощущения от этого крайне странные. В его карих, словно кофе с утра, глазах читается забота вперемешку со строгим отношением, будто после сладкого кофе, как ни крути, всё равно нужно будет идти на работу.
Коля боится моргнуть, наблюдая за этим неподвижным взглядом Руслана, но спустя буквально секунду бояться стало уже попросту нечего: Коля удивлëнно раскрывает глаза, когда Руслан нагло кладëт руку ему на пах. С губ случайно срывается еле слышный стон, и Ромадов машинально прикрывает рот рукой — стыдно стало. Пальцы чуть размазывают краску на щеке, но Коле наплевать — он словно больше не может сдвинуться с места, не может пошевелить ни одной частью тела, будто взгляд Руслана усмиряет его намертво. Веки Тушенцова опускаются, на мгновение давая Коле возможность сделать вздох, которой он, не медля, пользуется, но глаза снова нещадно открываются. Этот взгляд будто издевается над Колей: это месть за все годы подшучиваний над чувствами Руслана и долгожданное удовольствие для него же, сплавленные воедино.
Истинное удовольствие — эта реакция на его действия. Тушенцов натягивает на лицо лëгкую, насмешливую ухмылку и, надавливая, водит ладонью по грубой ткани тëмно-серых джинс. Ромадов не смеет даже шевельнуть рукой, он, кажется, и вовсе по-настоящему задержал дыхание. Он может только смотреть, как Руслан наглаживает его промежность; будто напуганный зверëк замер посреди дороги и наблюдает за стремительно приближающейся машиной.
— Расслабься, — сухо проговаривает Руслан, проводя рукой по чужой коленке.
— Ты что делаешь? — заикнувшись, Коля еле находит в себе силы, чтобы задать этот вопрос.
— Я просто. Тебя. Люблю, — со значительными паузами после каждого слова отвечает Руслан.
Любить — это замечательно. А ещё лучше — подкреплять слова и чувства действиями. Руслан, не убирая рук, тянется языком к Колиной груди. Он оставляет мокрый след, из-за влаги которого краска начала течь. Течëт, судя по всему, и Коля — Руслан чувствует дëрнувшийся под ладонью член и ещё больше ухмыляется.
Коля всё же не сдерживается и томно выдыхает, опуская руку с лица на сиденье стула. Тушенцов как никогда внимательно наблюдает за неритмичным движением грудной клетки. Поднимается и опускается — это заводит настолько, что Руслан, кажется, в один момент начнëт дышать с Колей в унисон, так же тяжело и рвано.
Он проводит языком ещё раз, только уже немного ниже, и смазывает половину надписи, над которой ещё несколько минут назад так кропотливо работал. Слегка морщится от неприятного вкуса краски, но не заостряет на этом внимания. Лижет ещё.
В голове Коли абсолютный переполох. Он буквально не понимает, как всё пришло к этому. Почему он сидит настолько смирно? Почему он даже слова против сказать не в силах? Почему он рад, что рядом с ним сейчас именно Руслан, и что именно он проворачивает с ним такие действия?
Когда Руслан оставляет на коже мягкие поцелуи, Коле хочется только отбросить все страхи и спокойно скулить в голос. Совершенно нет желания думать о чём-то, кроме происходящего в данный момент. Коля даже забыл о том, что несколько мгновений назад хотел подстебать Руслана фразой «я ему — про Моне, а он мне — про минет». Конечно, по большей части такой кавардак в сознании происходит из-за стимуляции члена.
Тушенцов оставляет в покое торс Коли, который теперь почти полностью в слюне и разводах смешавшейся краски. Двумя руками он растëгивает пуговицу на штанах, где уже успели появиться цветные отпечатки от ладони. Сам на секунду останавливается — вот он, тот самый момент! Руслан как будто маленькая девочка, которая дождалась нового видео своей любимой бьюти-блогерши с распаковкой покупочек за февраль, только в этот раз ему самому наконец предоставили возможность сделать обзор и протестировать покупки. Он дëргает за бегунок и растëгивает ширинку, для удобства немного приспуская джинсы. Снова смотрит Коле в глаза. Взгляд крайне неоднозначный. Но Руслан всё ждёт, когда Коля возразит. И он не возражает.
Тушенцов достаëт из трусов привставший член и сразу же берëт в рот головку, пальцами проводя по всей длине. На коже так же остаются пятна и полоски от краски. Коля коротко шипит; сердцебиение заметно учащается, будто только сейчас осознало происходящее и невероятно этим шокировано. Кажется, будто нужно что-то делать, только вот что? Ромадов вполне может полетать в облаках, тихо постанывая себе под нос, пока Руслан заглатывает член всё глубже и глубже. Может подумать о своëм, чувственном. Вспомнить о детстве: о том, как они с Русланом сидели за одной партой, будучи совсем юными восьмилетними художниками; как Руслан давал ему по шее за прикарманенные ластики и карандаши. Кто бы мог подумать, что спустя столько лет они по-прежнему будут сидеть в том же самом кабинете Шизоида Парфентича, рисовать друг на друге и проявлять любовь.
Любовь. Что Коля в этот смыслит? Да в общем-то ничего. Абсолютно ни о чëм в этом деле он не имеет представления, и это даже не шутка. Он даже не может до конца разобраться в собственных чувствах. Не понимает, любит или нет. Или же всё это — простое чувство неловкости на почве выходок нетрезвого сознания? Простое чувство неловкости, которое нарастает только больше, с каждым новым негрубым прикосновением и поцелуем в области головки.
Неловкость. Коле до ужаса неловко слушать собственные жалобные стоны и встречаться взглядом с
другом, который так интенсивно надрачивает его член себе в рот. В глазах заметна искорка, которая ещё чуть — и разгорится до целого пожара: тогда этих двоих абсолютно ничего не остановит от того, чтобы потрахаться прямо в этом кабинете. Только Коле всё равно не по себе от громких чмоков отстраняющегося Руслана. Как-то это неправильно: перебирать в пальцах его не шибко мягкие волосы на затылке, прижимать его голову ближе к себе ради своего удовольствия, уже даже не пытаться контролировать чересчур шумные выдохи и скулëж — в целом трахать лучшего друга в рот.
Руслан по схеме сварочных швов водит языком по уздечке и продолжает упрямо смотреть Коле в глаза. Тот уже просто не может наблюдать эту картину — и морально, и физически. От наслаждения глаза закрываются сами собой, он запрокидывает голову назад, не оставляя себе ни единой возможности словить оргазм от одного вида отсасывающего Руслана, и сильнее сжимает в руке чужие волосы. Это правда странно: Коля чувствует, как на лице появляется гримаса чистейшего удовольствия, но всё равно не способен перестать думать о том, что таких ощущений он испытывать не должен.
Язык вновь проходится по всей длине члена, однако на этот раз громкому сглатыванию слюны сопутствует едва слышный скрип двери где-то в коридоре. Коля настораживается и словно напрочь забывает о том, что испытывал секунду назад. Он поднимает голову и внимательно таращится на вход в кабинет. Руслан продолжает дрочить ему и водить членом себе по губам, издавая характерные звуки. Ромадов ослабляет хватку и, честно, уже готов дать Руслану по лицу, лишь бы тот был потише. Совсем нехотя он навостряет уши и старается не концентрироваться на том, что вытворяет Тушенцов.
Ко входу в класс и вправду слышатся небыстрые шаги. Не медля Коля отталкивает от себя Руслана, от чего тот комично падает на пол, и засовывает член обратно в трусы. Спустя буквально пару секунд на пороге кабинета появляется Шизоид Парфентич.
— Господи, мальчики…
Руслан распластался на полу, сложа руки на груди. Его взгляд задумчиво направлен в потолок, и под удивлëнный голос учителя он вытирает слюни с подбородка тыльной стороной ладони.
В ещё большем недоумении — сам Шизоид Парфентич. Решил отойти на пару минут, а по возвращении — такая карикатурная ебола. Всё в краске: пол, учительский стол, стулья, физиономии парней, — абсолютно всё. Полуголый Коля, так же разрисованный смазанными надписями, с радужной ключицей и расстëгнутой ширинкой восседает на стуле посреди кабинета; рядом с ним — хвала небесам, одетый — Руслан валяется на полу и держится одной рукой за голову, будто только что об этот самый пол и ударился.
— Здравствуйте… — Коля не находит ничего лучше, что можно было бы сказать.
Седые старческие брови учителя сильно взмываются вверх, и он делает глоток кофе из своей полупустой кружки.
— У нас, если что, всё в порядке, — продолжил Коля, облокотившись на спинку стула, но не сумел удержать ровновесия и благополучно грохнулся вместе со стулом.
Тушенцов вскакивает на ноги, отряхиваясь, и нарочито громко начинает смеяться, прикрикнув Коле:
— Лох!
— Вы уже закончили? — Шизоид Парфентич старается не подавать виду, что ошарашен и этой сценой, и увиденным в целом.
— Да… — неуверенно отвечает Ромадов, немного корчась от накатившей боли.
Он подходит к своему столу и рассматривает работы, которые Руслан и Коля должны были закончить за время его отсутствия. Крутит в руках сначала одну, потом — другую, всматриваясь в детали. Руслан с Колей взволнованно переглядываются, ведь они, понятное дело, всё данное время ничем толковым не занимались. Но вдруг Шизоид Парфентич неожиданно для них двоих просиял:
— Ну вот же! Другое дело! — он аккуратно сложил работы в стопку к остальным и повернулся к парням: — Молодцы, сразу бы так.
Руслан в замешательстве снова смотрит на Колю, который, судя по проступающей ухмылке, вот-вот начнëт смеяться. Классический трюк, который удаëтся исполнить практически любому ученику художественной школы: ничего не трогать в работе после просьбы учителя что-то подправить, и всё равно оставить препода довольным.
— Спасибо, мы старались, — с усмешкой проговаривает Тушенцов.
— Я заметил… — Шизоид Парфентич вновь окидывает их взглядом и произносит своë любимое: — Господи… Я, пожалуй, пойду. Умоюсь. А вы можете идти по домам.
В ту же секунду он постарался как можно быстрее удалиться. Коля нервно смеëтся, протирая испарину на лбу.
— Блять, Руся, я чуть не охуел.
— Я охуел.
Тушенцов потягивается, как кошка после сна, смотрит на Колину футболку, одиноко валяющуюся на полу, и продолжает:
— Пошли домой?
Коля хлопает ресницами, смотря в потолок, и застëгивает джинсы, пытаясь осознать произошедшее. Но, как бы то ни было, на языке, как и всегда, крутится одна и та же фраза.
— Пойдём погуляем?
Руслан с облегчением вздыхает.
— Пойдём.
***
«Ничего не понимаю: почему же я скучаю, каждый раз, когда ты возвращаешься домой? Вместе всё равно не будем, но пока мы не забудем, как ты мне пообещал, что будешь только мой».
