Птицы летят на юг

      Белые стены, белый потолок, белая лампа над головой, невыносимый запах спирта и пластмассы, свежих бинтов, игл, пластыря. Хотелось встать с койки и сделать самостоятельно хотя бы пару шагов по мраморной плитке, но невидимые оковы прижимали тело Кайла к тёплой подушке и матрацу. Бинты на теле с каждой минутой будто сжимали рёбра с новой силой, дышать было тяжело. И колючая боль в боку сводила с ума.       Всё это было для Кайла не впервые. Но он и подумать не мог, что снова окажется на больничной койке с простреленным телом даже через десять лет после того, что происходило…       Кайл закрыл глаза. Звук жужжащего над ухом вентилятора вызывал зуд, шаги за стенами двигались туда-сюда, туда-сюда… За один день, сколько ему пришлось тут находиться, Кайл уже безошибочно отличал докторов по стуку обуви. Глухие, грохочущие шаги принадлежали грузному носорогу по фамилии Тобат. Впрочем, только по фамилии его и называли. Клацанье каблуков — без сомнений, дежурный хирург и медбрат Сэм Кэссиди. Тот самый енот, который был в тот день перед домом Фаустера. Шуршание бахил почти всегда означало, что вот-вот нагрянет доктор Кит Ройс, — геккон, почти не вылезающий из помещений морга. А приход Ройса всегда означал очередное прибытие самой Смерти. Но в этот раз она пришла не за Дортисом.       Сейчас, помимо стука дешёвых туфель Кэссиди, в коридоре появились новые шаги и доводящий до судорог шелест колёсиков койки. А потом и дверь в комнату распахнулась. Кайл открыл глаза, по его морде пробежался сквозняк.       — Как он, доктор? — знакомое бухтение капитана Пик ласкало слух.       — Его еле вытащили с того света. Минимум — неделя на реабилитацию. Потом будем наблюдать за состоянием, — Сэм звучал этим утром особенно беспокойно. Вероятно, забыл принять то, от чего у него «переставали трястись лапы», что бы то ни было. — Обильная кровопотеря и множественные повреждения, но в нашем случае стабильно тяжёлое состояние — лучший из вариантов.       — И что с ним будет? Жив останется?       — Э-э-эй, Пик!.. — проблеял Кайл, с трудом махнув лапой, — Я живее всех живых, ты… Старый…       — Заткнись, Дортис, — необычно повседневно отшил его долгожданный капитан.       В недоумении Кайл поднял голову. Угрюмый леопард в неизменно мятой куртке вместе с закутанным в лабораторный халат Сэмом нависали над огромной койкой. К телу, перемотанному с пояса до головы бинтами, вели несколько трубок и провода, аппарат ИВЛ громко сопел, а кардиограф нагнетал ещё больше волнения монотонным писком. Из бинтов и аппаратуры торчали только полосатые коричневые уши, которые Кайл узнал сразу.       — Саймон…       — Он без сознания, — уже спокойнее ответил Сэм так, будто сказал офицеру очевидную вещь.       — Как его вытащили? А что с Фаустером?— оживился вдруг пёс, едва не вскочив с койки. Если бы не проклятая рана…       — Мейер. Её заслуга, — вклинился Пик.       — Как?.. А это ещё кто?       — Спросишь у неё, если встретитесь. Не у меня.       — Что произошло, чёрт возьми?! Гэвин!       Леопард оставался холоден. Стоило прозвучать фамилии этой женщины, как все вокруг замирали. Женщины, которой сам Кайл никогда не видел, но о которой достаточно слышал. Достаточно, чтобы не знать, кто она и откуда. Возможно, к собственному счастью.       — Задача выполнена, угроза нейтрализована, — процедил он.       — Значит, его пристрелили, — облегчение накатило мягким приливом к сердцу, — Я же тебе говорил, это единственный выход.       Гэвин молчал. До какого-то времени.       — Поправляйтесь, парни, — вдруг пробурчал он, пожав лапу Сэму, и вышел наружу, хлопнув дверцей. Он спешил.       На душу Кайла будто упал груз, и сам он медленно опустил голову обратно на подушку.       — Сэм, — тихо обратился он к хирургу.       — Говори, только быстро, — протараторил енот. — Саймон теперь у меня, как капризная машинка. Заглохнет в любой момент…       — Ты же был там.       — Ну?       — Жака застрелили? Ты видел?       — Да,— прямой и отстранённый ответ обескуражил Кайла. — Я видел, что от него осталось. Ты знаешь, как выглядит выстрел дробью в упор. Прямо в голову.       — Не напоминай...       — Именно.       В голове вырисовывалась жуткая картина. Как во сне. Озлобленная морда бывшего офицера СНБ корчится в гневных гримасах, пока неизвестная, затянутая мраком фигура приставляет ствол ружья к подбородку медоеда и хладнокровно сжимает палец на стальном спусковом крючке. Боёк хлопает, и вместе с искрами и дымом кверху вздымается алый фонтан, а престарелая морда Жака в один миг исчезает, уступая место абстрактной мешанине красок красно-белой гаммы.       — А… — пёс замялся, — А кто? Кто такая Мейер, Сэм?       — Почему тебя это так волнует? Встанешь на лапы — сам узнаешь.       — Хочу понимать, кому пожать лапу, когда выберусь отсюда.       Сэм уже стоял в дверях. В коридоре слышались топот и шуршания, смешанные с гулом вентиляции.       — Понятия не имею, что она такое, — ответил он. И спешно вылетел из комнаты.       В душе появилось странное чувство. Наедине с пребывавшем без сознания курсантом, тишина стала самым громким звуком в палате. Кайлу казалось, что его оставили в одной комнате с трупом. По крайней мере, так казалось. Но верить в это не хотелось. Это странное чувство…       Жуткое.       Пробирающее до мурашек.       Невыносимое, гнетущее чувство.       — Саймон? — снова спросил пёс, не теряя надежды.       Но тело молчало.

***

      За мрачным запотевшим окном автомобиля мелькали дом за домом, столб за столбом. Изредка по пути появлялись мусорные бачки и прохожие. В осеннем тумане граждане были не более, чем силуэтами, укутанными в пальто. Дождь отступил, но на его место сразу пришёл смог. Белый, всепоедающий. Поглощающий в себя свет не самого яркого солнца. Пропахший топливом и городским дождём.       Гэвин Пик сидел в комфортабельном, мягком кресле сзади, уперевшись локтем в дверь. Иногда поглядывая то на пейзажи мёрзнущего посёлка Гвинни, то на половину морды водителя, отражающуюся в стекле заднего вида. Седая шерсть, длинные усы, серые больные глаза, длинные уши и словно всегда державшие тонкий руль винтажного седана жилистые лапы. Это был тот самый сотрудник штаба, которого мало кто видел, с которым мало общались, но которого все точно уважали. Каждый — по-своему.       — О чём думаете, капитан? Если не секрет, — прокряхтел он.       — Вчерашнее… Это… — Гэвин выглядел растерянно. Настолько, насколько никогда не терялся за всё время на посту шефа и капитана СНБ в Гвинни.       — Беспрецедентный случай.       — По-настоящему. Бывший офицер в один момент хватается за оружие, стреляет в полицию и берёт в заложники собственных знакомых. Я не вижу мотива.       — Я мало знал мистера Фаустера… И редко видел его. Но мне кажется, что он бы так не поступил.       — Но он поступил.       — И творил немыслимое для бывшего офицера.       — Да. Именно так.       Водитель пропыхтел себе под нос. Капли воды бежали в стороны лобового стекла, отражая свет.       — На месте… преступления… нашли полицейское ружьё, — в раздумьях заговорил старик, — Напомните, что Жак зарядил в него?       — Дробь, — коротко буркнул Гэвин, — Внизу, под лестницей, нашли ещё и пистолет Габриэля. Чёрт знает, как он там оказался. Об этом я спрошу у Мейер.       — Габи?.. Кто…       — Габриэль. Патрульный. Он дежурил на заднем дворе, но в штаб вернулся с распухшей щекой.       — А-а-а… Малыш Габи. Труслив, но верен. Хороший мальчик.       — Хотел бы он вас слышать.       Водитель рассмеялся, вывернув руль. Машина свернула вправо, к центру городка.       — И всё же… Не находишь ли ты странными некоторые вещи, Гэвин?       — Нахожу, старик. И не одну.       — В то время, как Жак стрелял дробью, в Дортиса попала только одна пуля.       — Да-да-да-а-а… — протянул Гэвин, — И прошла навылет.       Леопард был мрачнее некуда. Он угрюмо втыкал в окно, словно ничего за ним не видел. Фыркал, мял кулак, бесконечно чесал подбородок в раздражении и волнении.       — Знаешь, Пик… — с улыбкой прохрипел водитель, — Кажется, дело далеко не в Фаустере.       — Знаю, — сдержанно утвердил он. — Но есть то, что предыдущий шеф назвал бы «нюансами».       — Ох да, «нюансы», — с иронией ответил водитель, — «Нюансы», которые существуют лишь для того, чтобы такие, как ты, закрывали глаза на очевидное. Знаю я об этом, Гэвин…       Водителя словно подменили прямо на глазах Гэвина. Но не согласиться с его позицией было сложно. Скрестив лапы на широкой груди, кэп уткнулся в пол.       — Ну… Спасибо тебе. Поддержал, — буркнул он в ответ.       — Пожалуйста. Нам всем следует хорошо подумать об этом.       — Подумать о чём?       Ехидная улыбочка вытянулась на старческой морде. Шофёр в очередной раз издал скрипучий смешок и коротко ответил:       — Сам знаешь.

***

      Холодный кафель под её лапами становился теплее с каждой упавшей вниз каплей. Мягкая вода спускалась медленно, почти бесшумно, попадая на сточную решётку, скатываясь вниз по шерсти, волосам…       Серый мир вокруг стал таким тихим, безжизненным. Есть только она, шум за окном, лучик света, падающий на шею, и пустота вокруг. Душевая кабина — лишь клетка. Ограда от внешнего мира, дарящая покой на ближайшие минут десять, пока распорядок дня образцового лейтенанта СНБ не перейдёт к новой главе.       Совсем недавно вода смывала с её тела кровь. Очищала морду, лапы, пропитавшуюся шерсть на груди. С глаз помимо уставного макияжа утекали чужие останки…       Но это в прошлом. Сегодня — новый день. Новая смена, новые знакомства на работе. Счастливая жизнь, как она есть.       Но от чего-то мордашка с узкими печальными оранжевыми глазками отражалась на кафеле совершенно без улыбки.       А мордашка должна улыбаться. Обязана.       Улыбка, скромная и милая, сама собой появилась на лице. Немного кривая, но кто заметит?       Звонок будильника означал, что время на утренний душ вышло. Вода вмиг перестала бежать по воле хозяйки, под бульканье падающих с тела капелек Мейер вышла наружу, встретив холод серой квартиры. В маленький мир, где властна лишь она.       И таймер.       Фен, укладка, сбалансированный завтрак по схеме «Гвардейской диеты», ревизия униформы и оружия, пара минут личного времени, ровно три минуты на ознакомление с личной программой на текущий день, пара гордых слов перед зеркалом. И не забыть пальто капитана.       После стирки оно стало как новое. Ни грязи, ни складок, ни красных следов на ворсе. Равно как и вычищенная и выглаженная до идеала форма самой Мейер.       За дверью обшарпанного жилища в мраморной высотке, где жили только самые талантливые и преданные своему делу звери Хестата, Мейер встретила прохладная морось, в миг оставившая сотни маленьких мокрых точек на плечах чёрной куртки. Широкая улица не пестрила большим числом автомобилей, ветер завывал в пролётах между домами, с крыш тянулись провода и подымались антенны.       Мейер помотала головой, растрепав волосы. От скуки жизни посёлка. Такого далёкого от хестатской цивилизации, её порядков, законов, устоев… Неудивительно, что каждый день в этом городе приносил девушке долю разочарования в собственных согражданах.       Пешая прогулка в сторону участка — как обязательная зарядка. Только в движении познаётся истинное естество жизни. Жизнь в движениях. Надо ли говорить, что образцовый лейтенант СНБ Хестата обязан быть в глазах своих граждан живее всех живых?       Гвинни. Он был как маленький островок безмятежности, который сложно найти на карте страны. Маленький, туманный, в окружении лесов и холмов, но достаточно самостоятельный, чтобы жить своей жизнью и лишь пожинать плоды того, что исходит из Столицы. Маленький кусочек народной свободы будто бы никогда и не существовал; Творцы рая озаботились тем, чтобы рай, хаотичный и непредсказуемый, никогда не появился в Хестате. Даже такой маленький и немощный, как Гвинни.       Но цель визита Мейер — сохранить идиллию такой, какая она есть. Даже сделать лучше.

***

      — Эй, Кайл.       Кресло в кабинете скрипнуло вслед за хлопнувшей деревянной дверью.       — Привет, Габи.       Занавеска задёрнулась. На бетонной стене забегали точки света.       Чиркнул кремень зажигалки, зашипела трава в бумаге. Тяжёлый вздох пролетел по затянутой мглой комнате, словно сквозняк.       — Сам знаешь, что сказал бы врач, — прохрипел Дортис.       — Эй, здоровяк… — высокий голос Габриэля навеивал какую-то отстранённую меланхолию. Словно теперь они не в этом мире, — Акостские…       Зашипел и второй огонёк.       — Втяни, а.       — Вот он значит, как… — тихо сказал Кайл, — Значит… Фолли решил со мной дружить? Тут две сигары. И ни в одну не подмешан яд.       — Ну что ты за зверь, Кайл?.. — Колко обронил Габриель и затянул, словно насос, — Фолли же всегда с тобой… ну… хорошо.       — Да, всегда. Но знаешь… — пепел предательски упал с толстой сигары вниз на кристальную плитку, — Каждый раз, когда он со мной говорит, я вижу, что он меня ненавидит.       — Тебе кажется.       — …Он ненавидит нас с тобой, Гэб, п'нимаешь? Пусть молча, но ненавидит. За то, что мы делали. Что вытворяли. И что говорили.       — Брось. Десять лет прошло. Всё изменилось.       Кайл тяжело усмехнулся.       — Время вылечит юношескую тупость, но не глубокие рваные раны на сердце, п'нимаешь? Этот удод нам глаза выклюет, дай только повод, — спустя короткую затяжку Кайл вдруг спохватился, — Ну… Не «нам». Мне лично.       — Вот что, — решительно заключил Габи, — Тебе надо завязывать с этой шелухой, которая тянется за твоим хвостом. Фолли классный парень…       — Слушай, — Дортис тяжело хлопнул песца по плечу, — Может, Фолли и хороший. Но я-то далеко не святой. И он об этом знает как никто.       — Но…       — И он захочет вломить мне по заслугам, дай только повод. Усёк? То, что ты и Пик называете «расизмом» — это обычное желание быть готовым к тому, что затаивший обиду петушок в один день распустит шпоры и…       — Ты просто ссышь, Кайл, — вдруг прервал его Габи, — Признай это.       На пару секунд пса словно переклинило от осознания, что в этот раз лучший друг усомнился в его смелости. Если всегда казавшийся интеллигентным Габриэль опустился до таких слов — дело серьёзное.       — Кого? Вот его? Не-е-е… — вытянул Кайл.       — Да-а-а… — с ухмылочкой протянул Габи в ответ, — Даже спустя десять лет ты ссышься при виде парня из бедной-бедной Акосты.       — Да чего я бояться должен? Объясни.       — Очевидно,— как само собой разумеющееся выдал Габи. — Того, что в один день Ллойд резко вспомнит твою морщинистую мордашку и решит угробить.       — Но он не сможет.       — Потому что не захочет.       — Так, всё, достал! — прошипел в утомлении Кайл, — Расскажи лучше, что ты знаешь про… Слышал же про Мейер, верно?       — Мать твою, Кайл, не напоминай! — выругался вдруг Габи, поджав губы, — Столичная подстилка оставила мне тут на память…       Под узкой нижней губой белоснежного песца красовался здоровенный кровоподтёк, а щека опухла так, будто совсем недавно оттуда выбили пару зубов.       — Неплохо… — протянул в изумлении Кайл, — А за что?       — За то, что на дороге встал. Придумала какой-то свой гениальный план спасения курсанта, в котором побить меня — обязательная часть.       — А ты не знал?       — Я её до того дня не видел. Сам знаешь, отпуск. Увидел письмо, что в штате столичный эксперт, но в морду не узнал.       — Ясно… — на пару секунд Кайл уткнулся в пол с задумчивым видом. Методы нового лейтенанта поражают воображение, ничего не скажешь.       Но вдруг он хмыкнул.       — Говоришь, видел её морду…       — Такое забудешь…       — И как она?       Покрасневшие глаза Габи резко протрезвели, он выпрямился и двинулся подальше от Кайла.       — Ты что услышать хочешь? Похабник…       — Чёрт возьми, Габи! Ну в двух словах! Как бы ты описал её?       — Кайл, — с укором прогудел Габи. — Видел? По телевизору крутят рекламу кадет-корпуса.       — Ну.       — Видел эти счастливые морды?       — Ну!       — Один в один. Мадам в форме из телевизора, ни дать, ни взять. Самый, блин, типичный офицер СНБ, только в юбке.       В голове Кайла предстал образ. Бесцветный хищник, два прочерка чёрных глаз и элегантная, пусть и острая каменная челюсть. Этот макет, олицетворение силы и карающей длани Хестата, холоден и надменен, его фуражка скрывает за собой полностью уставной пучок волос. Эмоций — нет, страха — нет, жалости к преступникам и врагам…       Тоже нет.       На плечи этого существа лёг чёрный плащ, увешанный орденами, ширина плеч занимает весь воображаемый лист. Но юбка… юбка делает из этого образа что-то до боли комичное. Что-то крайне невозможное в том мире, в котором последние тридцать лет жил Кайл.       «Ты ещё и сраный сексист, парень…» — вот, к чему привели раздумья. Самокритика приходит неожиданно.

***

      Бах. Бах. Бах.       Печать в крыльях Фолли работала без промедлений, ритмично отбивая ударную партию по кипе документов, датированных вчерашним днём. Положения и указы утверждались не глядя, возможно, только что Ллойд арестовал кого-то из отдела снабжения, вверившего Фаустеру оружие. Или упёк за решетку Габриэля за критическое допущение. Да, перед Мейер у сержанта-зазнайки, место которому на подиуме, шансов было мало. И все это знали. Но устав есть устав. Негласный.       Одно радовало — чувство безучастности с удодом разделяла сидящая напротив знакомая. Та самая лисица, пострадавшая. Её имя было для парня загадкой до сих пор, но он искренне верил, что общие «гражданка» и «мисс» добавляют ему полицейской солидности.       Сложив лапки на коленях, она молча следила глазами вслед за печатью. Она не хотела здесь находиться, сидеть на стуле в кабинете один на один с полицейским было для неё страхом более глубинным, чем могло показаться. Не помогло даже то, что Фолли был с ней мягок.       Сейчас напротив неё был удод в мундире, не более.       — Вы не представились, — заметил Ллойд, постепенно чувствуя, что и сам превращается в «полицая». С каждой отбитой печатью.       Он улыбнулся. Страданий с этой девушки хватит.       — Хелен Брайс, сэр, — торопливо сказала она.       От неё несло жаром, ставшим заметным благодаря довольно душному кабинету. Её уши были опущены, глаза метались. Лапы тряслись, а губы едва видно дрожали.       — Могу я звать вас «Елена»? — в эти тёплые слова парень попытался вложить столько доброжелательности, сколько мог.       — Э-э-эм… Да? Наверно.       — Вам страшно?       — Чт?.. Нет. Нет, не страшно.       В глаза бросался странный выбор одежды лисицы: уютная чёрная водолазка с белым тёплым жилетом поверх. Психоаналитик из прошлого, учивший Ллойда, сказал бы, что Елена старается держать себя в тепле или хочет защитить себя от внешнего мира. Профессионализм доктора всегда вызывал сомнения.       — У меня будет всего несколько вопросов к вам. Это займёт буквально пару минут, — сегодня он улыбался не часто. Скорее, разделял волнение посетительницы.       — Надеюсь, — прервала его девушка, быстро протараторив, — И… Я-я знаю, об этом просить не уместно…       — Я слушаю.       — Ну… В общем… — Из внутреннего кармана жилета она трусливо вытянула маленький сигаретный коробок и положила на стол перед Ллойдом. Ровно за бумагами, по краюшку.       Её печальная мордашка жгла сердце Фолли, эта боль предвещала что-то страшное. Он без промедлений взял в кулак вещицу и откинул пальцем крышку. От увиденного застыла кровь.       — Это всё, что у меня есть, офицер.       Плотная трубочка была впихнута внутрь, от неё шёл запах древесины и сырых подвалов с огромными воротами из никеля. Цветом она была яркая, красная, но такая приятная глазу, такая желанная. Она являла собой символ самого доходчивого языка, общение на котором гарантирует успех. Она была тем самым яблоком раздора, из-за которого полегло так много зверей. Она была той вещицей, в которую незнакомка вложила всю надежду на… На что? На что она надеется? Что хочет донести?       Трубочка содержала в себе ровно семь тысяч хестатских кредитов — местной оплаты труда. Красные купюры были старательно сложены и упакованы, даже коробка была по цвету подходящей. Но за что? И почему в тайне?       — Вы предлагаете мне взятку?.. — тихо спросил Ллойд, отложив коробку в сторону, — Зачем?       — Как это?! — с ужасом едва не крикнула девушка, — Вы… Вы разве не?..       — Это же простой допрос, мисс.       — То есть, вы не собирались меня… Ну…       Она закачалась на стуле, на её мордашке мешалась радость с непониманием и трепетом перед будущим.       — Я… Я думала, что вы, Ллойд…       Внезапно и сам Фолли понял, чего от него ждали. Точнее, вспомнил.       — Нет. Что бы то ни было, — заверил он.       — Спасибо. Я… Я тогда… Возьму.       Она робко забрала пачку с деньгами. Её губы до сих пор подрагивали от одной только мысли о чём-то явно тревожном. Фолли догадывался — практика «причастных арестов» пугала её. И кто знает, что она могла представлять себе на месте арестованной.       — Скажите, офицер, — неуверенно пролепетала она, опустив длинные уши. Её молчание было долгим, она подбирала слова, несколько раз открывала рот, но тут же замолкала, чтобы снова вздохнуть.       Терпеливое молчание Ллойда лишь подогревало её решимость. В один момент она тихо сказала:       — П-почему вы так добры к нам?       Ответ Фолли был быстрым и чётким. Словно он знал, что рано или поздно ему придётся ответить на этот вопрос. Однако ответом был третий вариант из двух.       — Давайте вернёмся к делу, мисс Брайс, — с улыбкой сказал он так, что сама Елена улыбнулась в ответ. С пониманием. — Это можно будет обсудить вечером, если у вас будет настроение.       — Настроение? Вы хотели сказать «время».       — Именно настроение. Время не так важно.       Она нервно почесала бинты. Улыбка на морде то появлялась, то сползала. Глаза, уши, уголки губ и язык тела. Фолли всегда умел поймать даже самую незаметную тень на душе собеседника, так уж он был воспитан. Умение искать трещины даже в самых стойких сердцах за несколько лет само собой превратилось из инструмента давления во что-то, что помогло Ллойду выжить в Хестате и стать тем, кто он есть сейчас.       — Как вы себя чувствуете? — спросил он, подметив дискомфорт собеседницы.       — А? Ну, побаливает ещё. Только… двигать теперь не больно. А что?       — Да так. Следующий вопрос:       — Ох, вы уже начали…       — Вы можете рассказать, что произошло тем вечером между вами и Фаустером?       Было видно, как настроение лисицы упало при одном упоминании того вечера. Она опустила нос, спрятав глаза в тени век. Молчала.       — Понимаю, это ужасно, — тепло утвердил Ллойд, — но это необходимо. Обещаю, если вы не захотите продолжать, я настаивать не буду. Моя работа без доверия не возможна.       Но она продолжала тихо смотреть в пол. Не дыша, не плача, не говоря ни слова в ответ. Вдруг её лапа почувствовала что-то тёплое и пушистое. Такое непривычное до этого дня. Странное на ощупь. Она приподняла глаза и поняла, что сама невольно сжала в ладони коричневое крыло офицера, так неожиданно попавшее в лапу.       — Вместе мы пройдём через это, — пробурчал удод.       — Хорошо…

***

      В то время в соседнем от помещения дознавателя кабинете уже как тридцать минут была заперта Мейер наедине с шефом. Горло сдавливала не столько сухая духота от батарей отопления, сколько трепет перед новым начальством.       А потом уже и духота.       — Ты отдавала себе отчёт в том, что творишь? — его голос не был угрожающим или устрашающим. Шеф был в недоумении. И разочарован, очень разочарован.       Хриплое «да», как ответ на каждый вопрос подобного толка.       Нести ответственность за свои действия всегда тяжело. И даже когда уверен в своей правоте, всё равно ждёшь подвоха. Мейер это знала прекрасно, ответственность была её постоянным грузом по жизни. И не только перед начальством.       — Ты осознавала риски?       Хриплое «да».       В сердце сотрудницы не было ни трепета, ни страха, но почему-то жёсткий воротник блузки начал будто бы стягиваться. Духота переросла в жар, захотелось спать.       Вопрос за вопросом. И на все — один ответ. Будто заводная кукла обучена бездумно утверждать и соглашаться без права на иной ответ. Она знала — чем меньше слов, тем быстрее пройдёт выговор. И тем быстрее она вернётся к своим обычным делам, за своё новое рабочее место, с новыми задачами…       Но что-то разорвало цикл:       — Ты вообще меня слушаешь, Мейер? — спросил Гэвин.       — Так точно.       Оно вылетало само собой. Это самое «так точно». Такое наигранное и до омерзения лживое утверждение…       Шеф тяжело присел на стул напротив. Заскрипела пластмасса. Странно, как мебель за широкими плечами ветерана подчёркивала своего владельца. Нарочито маленький интерьер и груда мышц во главе. Для своего преклонного возраста этот мужчина знал, как держать форму.       — Расскажи мне, что случилось с сержантом Альвар.       «Габриэль Альвар». Родители хотели дать своему сыну больше, чем могли себе позволить. Включая имя, очевидно.       — Моё личное решение заключалось в демонстративном причинении вреда своему сослуживцу ради сокрытия принадлежности к СНБ.       Зверь, который ненавидит полицию всем сердцем, точно не стал бы вредить тому, кто противостоял объекту ненависти. «Враг моего врага»…       — Почему сержант Альвар не был предупреждён?       — Пришлось действовать, исходя из обстоятельств. Предупредить сержанта не представилось возможным.       Вдруг леопард сверкнул сияющими узкими глазками так, что они едва стали различимы на фоне пятен в тени широких густых бровей. Но несмотря на по-настоящему угрожающий вид шефа, его низкий и гулкий, но тихий голос продолжал быть спокойным. До дрожи.       — Говоришь так, будто Альвар и не твой коллега вовсе. Разве продемонстрированная тобой циничность приемлема по отношению к товарищам по службе?       — Я думаю, Габриэль уже знает о том, что его маленькая жертва спасла двух граждан. Черта между халатностью и вынужденной мерой очень тонка.       — И вы считаете это достаточным оправданием?       — Я не оправдываюсь и не жду прощения, капитан.       Хоть самому Гэвину и не было видно, как медленно растущий градус в атмосфере топит вечную мерзлоту на сердце столичного лейтенанта, сама Мейер чувствовала жар в полной мере. Ещё немного — и из её ушей пойдёт пар. Но как бы не показать слабость.       — Разрешите личный вопрос, лейтенант, — неожиданно проговорил Пик.       Мейер стушевалась. Напряжение отступило.       — В-вы… спрашиваете у меня разрешение? — без подвоха никак.       — Ну да, — развязно утвердил в ответ леопард, — Это же тебя касается. Твоих мыслей, чувств…       — Разрешаю.       Что бы то ни было, всё равно мнение Мейер и гроша не стоит. Не нужно скрываться, лгать, увиливать. Её слова будут не более, чем звуком. Так она считала. Потому незамедлительно согласилась.       — О чём вы думали, когда спускали курок? — Было видно, что сам Гэвин с трудом выговорил эти слова, напрягая челюсти.       Но ответить будет куда сложнее. Мейер уже чувствовала, как сознание медленно переворачивается на бок, пытаясь отыскать хоть каплю чего-то такого, от чего получится отталкиваться. Сострадание? Ни в коем случае. Азарт? Нет, невозможно…       Незаметно ощущение того, что этот ответ ни на что не повлияет, пропало.       — Не знаю, — помотала головой Мейер, скривив печаль на мордочке, — Фаустер напал первым. Здесь не может быть мысли глубже, чем простая защита.       — Значит, вы защищали свою жизнь и жизни тех зверей, — леопард катался на стуле взад-вперёд, будто бы скучая от процесса, — Это благородно, на мой взгляд.       — Благодарю за понимание.       — Но в первую очередь я ценю заботу и взаимовыручку между своими офицерами, Мейер, — вдруг настоял капитан, сменившись в тоне, — До судеб насильников и убийц мне дела нет, в этом мы с вами похожи. Но когда дело касается отношений между моими офицерами — я сужу со всей строгостью.       — Я понимаю.       — Габриель пострадал физически и морально из-за вашей безрассудной авантюры. И я не забываю, что вы позволили себе действовать без указаний, рискнув своей жизнью и жизнью тех, кого защитили. Такой риск непростителен.       Не рискнув чем-то, не сможешь забрать лучшее в жизни. Самая глубокая мысль Мейер за сегодня. Она жертвовала собой, жертвовала товариществом Альвара, поставила под риск три жизни, но в итоге всё оправдалось. Всё стало хорошо. Разве это не успех? Разве за выполненную задачу не полагается поощрения? Разве Мейер заслужила выговор?! За спасённые жизни?!       — Обещаю, что больше такого не повторится, капитан, — прикрыв глаза в смирении, девушка склонила голову.       — Вам можно верить, — кивнул в ответ Пик, — Но советую найти Альвара.       — Зачем?       Гэвин прыснул.       — Я хочу, чтобы вы принесли извинения. За причиненный вред здоровью.       Мужчина говорил об этом с трудом. Но почему?       Мордочка волчицы оставалась сухой и настолько безжизненной, что кровь стыла в жилах. Жёлтые глаза отражали тусклый огонёк настольной лампы, милые черты мордочки с серым пятном на носу были омрачены тяжёлым безразличием. Через секунду губы Мейер медленно сложились в лёгкую улыбку, демонстрирующую ровные ряды острых мраморных клыков.       — Спасибо. Не забуду.       По шерсти Гэвина пробежали мурашки.

***