Вамос, Эспада!

Сначала Гриммджо его потерял. На вопрос «где Куросаки?» на него сначала с подозрением вытаращились, а потом долго и упорно уточняли, а зачем он ему понадобился. Сестры у Ичиго были лютые, и про его нахождение ничего узнать не удалось, и со словами «нечего мешать брату учиться» его выгнали. А вот дежурный шинигами Ичиго сдал. — В Токио он. На врача учится, — поведал он, косясь на Гриммджо очень напряженно, — Вся их ватага в столицу переехала (слава Ками), хоть тихо стало. И работу никто не отбирает. Ты тоже езжай, а то у меня насчет тебя никаких инструкций нет, и ты на моем участке действуешь мне на нервы. Гриммджо рыкнул для приличия, чтобы дежурный шинигами напрягся и нервно схватился за меч, и ушел в шунпо. * Ичиго, согнутый над столом, закопавшийся в бумажки, схемы и книги, его появления даже не заметил, и Гриммджо, когда перестал буравить взглядом широкую, затянутую в майку, спину, спокойно огляделся. Квартирка у Куросаки оказалась маленькой, с антресольной полкой вместо кровати. Гриммджо отчего-то слишком долго зацепился глазами за эту порнографию, вместо спального места, весело прикидывая бытовые нюансы: трахаться неудобно, низко, башкой весь потолок пробьешь. Зато лишний раз будешь близко, кожа к коже, накрыть собой, подмять, вцепиться зубами в рыжий затылок. Там наверху под потолком, наверное, жарко, душно, и все запахи станут гуще так, что голова поплывет. Гриммджо с досадой дернул щекой, отворачиваясь, пока его снова не занесло не в ту сторону. — Н-да, Куросаки, хоромы у тебя королевские, конечно, — протянул он, с удовольствием жмурясь, на то, как Ичиго подлетел над столом, сбивая локтем стакан с соком и какие-то книги, и ошалело обернулся. Яркий карий взгляд едва не сбил с ног, Гриммджо резче вдохнул, чувствуя себя нанизанным на лезвие незамеченного в бою клинка, а потом нить его взгляда оборвалась, Ичиго взглянул вниз. В нос вдарился химический запах апельсинов, сок впитывался в ковер, и Куросаки, чертыхнувшись, помчался спасать промокшие учебники. Движения суетливые, на, не скрытых одеждой руках, проступали мышцы, сухие и жилистые, от вида широких предплечий пересохло во рту, и Гриммджо, медленно сел в мягкое кресло, согнувшись, уперевшись локтями в колени. Когда Ичиго снова поднял на него взгляд, Гриммджо успел подумать, что кровать у него дерьмо, конечно, а вот кресло хорошее, широкое. Куросаки смотрел на него упрямо исподлобья, и явно не знал, что говорить. — Ты чего здесь? Ты ж в Уэко Мундо вернулся, — нашелся он, чуть нервно облизывая губы, и Гриммджо сквозь силу отвернулся, чтобы не смотреть голодно, как юркий язык проходится по нижней губе. — Мимо проходил. Пошли подеремся? Реванш, все такое. Куросаки озадаченно нахмурился, и получилось у него так очаровательно, что между ребрами стало почти больно. Загнаное внутрь, задушенное чувство, снова встрепенулось, взбаламутило все, как камень — спокойные воды. Ичиго хотелось себе до судорог в сжавшихся кулаках. Наваждение ебучее. — Ну, так идешь? — зная, что делает только хуже, с нажимом и резче спросил Гриммджо. — У меня экзамен по анатомии, лучше потом. А лучше вообще не драться. Я завязал. — Ты? Не смеши меня! — Что ты привязался ко мне? — вскипел Куросаки, хмурясь уже недовольно, — Тебе доставать больше некого — иди в Сейрейтей и доставай там кого-нибудь. А у меня типа жизнь нормальная пошла. Наконец-то. На столе у Куросаки в простой банке с водой стояла ветка сакуры. Лепестки уже частично опали на стол, и подсохли, и Гриммджо почему-то зацепился взглядом именно за нее. Когда Гриммджо шел сюда, затормозил от удивления, потому что перед ним, пятнами в черте города, как островки в заливе, раскинулась цветущая сакура. Привлекло обилие красок. Мир живых вообще был такой: сочный, яркий, такой живой. В бесконечных пустынях Уэко Мундо особого разнообразия не было, тьма и бледная луна, серый лес меносов, хотя один раз в год там мельком распускались какие-то бутоны, белые, бледные и маленькие, как едва родившийся свет. Минула весенняя ночь. Белый рассвет обернулся Морем вишен в цвету, — вспомнилось вдруг Гриммджо, еще со времен идиотских ненавистных чаепитий Айзена, когда он пытался выдавить из арранкаров то, на что они способны не были. И заставлял учить стихи. Видимо в чем-то Айзен был прав, раз Гриммджо вспомнил что-то и остановился перед цветущей сакурой не в силах выдохнуть. Как назло, сакура была символом начала новой жизни. Отчего-то, увидев ее на столе Куросаки, Гриммджо с тоской подумал (отчаянно понадеялся), что это хороший знак. — А если не драться. Что тогда? — Гриммджо вскинул голову, посмотрел с прищуром, вот-вот ожидая, что его прогонят. — Ну, а что тогда ты хочешь? — Ичиго потер затылок, взъерошил волосы, такие рыжие, что смотреть было больно. Грудь распирало тяжким душным жаром, хотелось выть и кататься по земле — или по животному ткнуться носом Куроски в волосы и дышать, вкушать это начало. Что Гриммджо хотел. Тебя хочу — страшно дико ворочалось это на языке, но произнесено не было. Хочу тебя себе — выло все его нутро. Лицо свело судорогой. — Чего ты?.. — Учись, говорю, Куросаки. А то получишь, что там вы получаете, если не сдали ваши заумности. Открытое изумленное лицо Ичиго казалось отпечаталось на обратной стороне век: распахнутые глаза, мягкая каряя радужка, губы по-глупому раскрылись так, что мелькнула белизной кромка зубов. Гриммджо дернул щекой, оскалился, и пошел на выход с твердым решением, больше никогда не возвращаться. — Эй! Подожди! Да, стой, ты! Блин, сначала сваливается на мою голову, а потом просто сваливает! — Ичиго решительно ухватил Гриммджо за край куртки, когда он уже собирался выпрыгнуть в окно, и заставил развернуться. Гриммджо зло ощерился, но Ичиго посмотрел с прищуром, совсем не впечатленный и склонил к плечу голову, — Я сейчас сдам экзамен, а потом придумаем что-нибудь. Посмотрим, как пойдет. — Куросаки… — начал было Гриммджо, и Ичиго расплылся в улыбке. — Вот и договорились.