Вамос, Эспада!

Халлибел поелозила ложечкой по дну кружки, поддевая прилипшие к краю темные чаинки, и выразительно посмотрела на Заэля. Был вечер, вполне томный и спокойный, чтобы скоротать его за чашечкой чая. Заэль крутился у своих приборов, что-то смотря, что-то сверяя, и мимоходом вдавил кнопку чайника. Тия дернула уголками губ — вокруг глаз заулыбались тонкие очаровательные морщинки. Когда Заэль наконец перестал суетиться, подхватил себе кружку и бахнул на половину заварки, чайник уже дошел, и Гранц залил заварку кипятком. По всей лаборатории плыл запах фруктовой чайной вакханалии, смешиваясь с отголосками сладких эфиров и чуть едкой, еще не выветрившейся после недавних экспериментов, органики. Запах шел Заэлю неимоверно, настолько, что Тия не сдержалась и расплылась в улыбке снова. Заэль, склонив вперед голову, посмотрел на нее поверх очков, как учитель мог бы смотреть на прилежного ученика. — А с твоей предшественницей получилась забавная история, очаровательная я бы сказал, — продолжив прерванный разговор, театрально и с удовольствием начал вещать Заэль, закидывая ногу на ногу, разваливаясь настолько вальяжно, насколько позволяла табуретка. Халлибел повела бровью и протянула ему свою кружку, в которую нужно было снова налить заварки из пузатого расписного чайничка и кипятку. Вот кто бы что не говорил, а Заэль был романтиком. Верткий и падкий на истории, он знал все и обо всех, прокручивая через себя все подробности чужой личной жизни. У него даже менялось лицо при этом, будто растекалось от наслаждения и предвкушения. Он становился насмешливо задумчивым и расслабленным, как будто каждая из историй произошла с ним лично. Поэтому, когда речь заходила о предшественнице Тии, он заводил к потолку глаза и вздыхал, тонко и таинственно улыбаясь, и не оставалось никаких сомнений, что история там была интересная и стоящая. — И что же произошло? — невозмутимо спросила Тия, пытаясь держать лицо, хотя они с Заэлем оба прекрасно отдавали себе отчет, что собрались здесь за чаем исключительно, чтобы с удовольствием посплетничать, — Я слышала, ее убили. — Ни в коем случае! — покачал головой Заэль и прошептал, — Он не смог убить ее. Я думаю, никогда и не сможет. Тия сделала глоток чая через трубочку, зажатую между костяными челюстями, и чуть улыбнулась. За белоснежной ребристой костью мелькнули чуть полноватые губы. — Кто? — Догадайся, — фыркнул Заэль, обводя кружку по краю, — Он настолько ее любил, что раскроил маску, сбросил со стены Лас Ночес, и, кажется, до сих пор не успокоился. И, разумеется, не признается в этом даже себе. — Ннойтора? — Упрямец, вечно все усложняет, — согласился Заэль, и звучно отхлебнул чай. Тия хмыкнула, позволяя себе растечься по столу, подпереть ладонью щеку. Она могла понять ну синяки, сломанные кости, даже глубокие раны, но разбить маску и сбросить со стены… этого она определенно не понимала. — А может он ее и не любил вовсе, — сказала Халлибел, и Заэль расплылся в такой улыбке, что Тия на секунду подумала, что лицо у него сейчас треснет от довольства. Его даже пробрало от воодушевления, и он передернул худыми плечами. — Проходу ей не давал, таскался за ней хвостом, — подавшись вперед, с восторгом оттараторил он, — А знаешь, что недавно у меня спрашивал Тесла? Подосланный, разумеется. Он спросил можно ли как-то починить разбитую маску. Да-да, гипотетическую расколотую маску у гипотетического арранкара. Представляешь?! Халлибел скептически поморщилась и сунула трубочку между челюстей, посасывая чай. В кружке уровень жидкости стремительно понижался, в отверстие трубочки забилась заварка, проскочила по всей длине, и Халлабел почувствовала размокший листик, прилипший к языку. Она с недовольством сглотнула, вытолкнула трубочку изо рта и нахмурилась. — Бедная девочка, как она все это терпела? Заэль изобразил руками что-то неопределенное. — Ну, пыталась разговаривать, — сказал он, — Нелл была очень толковая и терпеливая, просто святая, для такого дурака, как Ннойтора. Она правда пыталась. А он, я думаю, путал инстинкты «валить и убивать» и «валить и трахать», скузи муа-мио-майне франсузиш, — расплылся он в лукавой улыбке настоящего засранца. Халлибел почувствовала, как медленно становится все тоскливее и тоскливее на душе, и «стоящая история» превратилась во что-то потерянное и недостигнутое, отчаянно безнадежное. Халлибел тоже была романтиком, но еще она любила, когда все завершалось хорошо. — Значит для них все кончено…- вздохнула она. — Нет, почему же. Я думаю, они еще разберутся. Когда какой-нибудь сильный выброс реацу вернет прежнюю Нелл, и когда ее окончательно взбесит эта ситуация. Когда она, наконец, разделает Ннойтору под орех, и выскажет какой он осел, козел, кто там… ну идиот, короче. В конце концов, после стольких лет мытарств даже Ннойтора должен сломаться, — Заэль провел перед собой торжественным жестом, указывая рукой в светлое будущее, — Я прямо вижу это в красках: Ннойтора сидит поверженный, лицо все в крови, глаз подбит… ну, хотя последний глаз оставим ему, должен же он как-то видеть — так вот, слушает ее исповедь, а потом «дура! Коза гребанная! Как я тебя ненавижу!», а следующий момент они целуются. Халлибел глубокомысленно и с полным согласием промолчала и допила чай. Гранц тоже задумчиво молчал. Они оба были под впечатлением от этой печальной, но подающей надежды на счастливый финал, истории. Первым очнулся Заэль: он снова просиял, и Халлибел уже навострила уши, смотря на него с легкой ласковой снисходительностью. — А Улькиорра! Тоже мастер все усложнять. Все наворачивает вокруг этой человеческой девчонки круги, и треплет нервы и ей, и себе. — И окружающим, — поддакнула Халлибел, — Мне, кажется, уже половина дворца все поняла, а эти двое еще нет. — А это всегда так. Снаружи лучше видно, чем изнутри. Помолчали снова, немного, как раз Заэль успел допить и свой чай, потом поиграл бровями верх-вниз и спросил: — У тебя-то самой как? Халлибел завела глаза к потолку и лукаво усмехнулась. — Не скажу. Тебе и так снаружи лучше видно, — фыркнула она, но по мечтательной поволоке в ее глазах, было ясно, что у нее со Старком все в порядке, — По крайней мере, ничего усложнять мы не собираемся. — И правильно, дорогая, — отсалютовал Заэль пустой чашкой, и, приложив ладонь к груди, оповестил, — Для здоровья это совсем не полезно, уж поверь моему богатому опыту наблюдателя.