Припев
23 февраля 2023 г., 22:23
Ты сделана из огня,
Ты соткана из цветов,
Ты создана для меня из самых светлых снов.
Ты спрятана за дождём,
Украдена темнотой,
Но солнечным ясным днём мы встретимся с тобой.
«Ты сделана из огня», автор текста Карен Кавалерян
Коноха встречает нас неприветливо. Идёт снег, и лёгкий морозец пощипывает кожу, приходится регулировать термообмен, так как от здешнего холода моя одежда не спасает. Впору насторожиться и поворачивать обратно, чтобы не нервировать забившее тревогу холостяцкое убеждение. Раз я уже начал задумываться о здешних зимах. Но я не мог ни приехать. Конкретной цели нет, но я хочу хоть одним глазком взглянуть на неё. Саске-сан обмолвился однажды, что возможность даже на миг встретиться с ушедшим, дорогим сердцу человеком, сказать несказанное, спросить затаённое-важное, извиниться и простить самому — это бесценный дар судьбы. И он никогда не будет обвинять тех, кто мечтает хоть во сне, хоть наяву повидаться с умершими. Спустя годы я усвоил урок. Но готов ли к свиданию с собственным прошлым? Отворачиваюсь от каменной арки портала и гляжу на кратер, бывший когда-то Конохой. Ветра и дожди за годы сгладили обломки, и кратер под хрустящим настом кажется ровной чашей, в центре которой раскинуло ветви Древо Чакры. Небольшое, его держат на диете и скармливают лишь приговорённых к высшей мере преступников, но я всё равно ощущаю исходящую мощь. — Зябко, — отмечает Тонери. — Никак не привыкну, что времена года переменились. Я тоже не привыкну. По местному календарю восемь часов назад наступило седьмое июля, но после того как Ооцуцуки взорвали «Таурон» в районе Скрытого Облака, планета вошла в нестабильное состояние и буквально перекувыркнулась, меняя север и юг местами. Спасибо, шиноби Скрытого Камня удержали земную кору от разрушительных землетрясений и расползания, а шиноби Скрытого Тумана взнуздали взбесившиеся океаны, иначе бы никто не выжил. Теперь здесь летом царит зима, а с неба смотрят иные созвездия. Но даже для зимы погода слишком суровая, из-за иного наклона планеты по отношению к плоскости орбиты. Я запомнил тёплые конохские январи и феврали, не сильно отличавшиеся от весны или осени. Скрытая Деревня переехала с негостеприимных широт много южнее, вернее, севернее, в Танзаку — живописный город близь одноимённой горы. Деревня, Скрытая под Сенью Горы Танзаку — Танзакугакуре но Сато. Оплот шиноби Страны Огня, хотя, как я заметил во время прошлого визита, даймё упразднены и власть отныне сосредоточена в руках Каге. При дыхании изо рта вылетает пар, и я напоминаю сам себе огнедышащего дракона. Вокруг остался лишь один цвет — белое небо, наши белые одежды, белый покров снега, точно погребальное кимоно. Кажется, всё остановилось, замерло, но жизнь теплится под гнётом зимы и смерти, набирается сил, и тем ярче будет её пробуждение. Ветер сметает сугробы, укладывает их волновыми узорами, и пейзаж становится неуловимо похож на прибрежные пески спутника Кагуцучи-9, а потом в памяти вплывают две пыльные фигурки, с них мостик воспоминаний перебрасывается на туарегов жаркой пустынной планеты, а после срабатывают ассоциации с дюнами Скрытого Песка. Я вздрагиваю, почти наяву видя занесённые пеплом и железной стружкой руины Суны. Горячая кровь Шинки на моих руках с клеймом кармы, и опять я не помню, как убил его, только тусклое зарево перед глазами, шум в ушах, смех Момошики и давление его воли. Днём ранее Шинки был жив, тайно встречал нашу команду за пределами Деревни и просил устранить угрозу в его лице. Потому что Совет Песка, боясь нападения Кода и его армии Десятихвостых, чьей жертвой уже пал Казекаге, решил изловить Шукаку сетью фуиндзюцу и вживить в Шинки. Шинки будто знал, что не справится. Что его затопит ярость Однохвостого от потери свободы и потери Гаары, в которой зверь обвинит жителей Суны, ведь Казекаге погиб, защищая их. «Изничтожь меня, пока контроль ещё за мной! Пока я не начал убивать! Я хочу всех защитить, как учил отец, но эта чужая злоба, звериная... она сильнее меня! Не желаю жизни такой, не смогу! Воистину одна жертва лучше сотни! Прошу, только тебе я могу сказать эти слова, брат!» И почему все просят меня принять невозможные решения, идти на сделки с совестью? Я не тронул Шинки. Мицуки, решив с присущей ему рациональностью, что раз кто-то готов к смерти, то нет резона ему отказывать, уже призвал ядовитую змею, но я это пресёк. Убеждал, что Шинки сдюжит. И опять ошибся. На следующий день потерявший контроль джинчурики вырезал не только Десятихвостых, хлынувших в ворота, но и всех жителей. Он буйствовал, пока в Суне не осталось и камня на камне, наша седьмая команда пыталась его обуздать, но что мы могли против биджу? И я клял себя, видя жертвы, и разрушения, и плач. Я должен был даровать смерть Шинки ещё вчера, когда он просил, когда оставался шанс предотвратить этот ад. И я поддался воле Момошики, заметив, что Сарада угодила под завалы, а Мицуки рухнул на песок, выжженный изнутри Режимом Мудреца. Не знаю, сколько свирепствовал Момошики. Но я видел результат его действий, когда Шинки умирал у меня на руках. Когда я пытался зажать его жуткую рану, разорвавшую полживота, осознавал, что мне его не спасти, но не мог не удерживать кровь. «Шинки, не надо… Живи, пожалуйста. Я не хотел… Почему? Почему так??» Всё из-за меня. За эти слова Мицуки врезал мне в челюсть. Его губы почернели, а глаза запали — из-за Режима Мудреца отказали почки, он гнил заживо и срочно нуждался в диализе и пересадке, но терял драгоценное время, торчал возле меня, собирая воедино моральную развалину, которой я стал. В тот день я впервые напился, и сразу до беспамятства, и уснул на коленях Сарады, которая зло шептала, что Шинки не стоило взваливать на меня такую ответственность. А на руке, щеке и шее у меня догорал узор кармы… — Пока нас никто не встречает, кроме охранного периметра, — замечает Тонери. — А из-за чьей излишней пунктуальности мы прибыли за полчаса до оговорённого срока? — принимаю подачу я. — Проинспектирую состояние Древа, а ты можешь изволить предаться ностальгии, — пожимает плечами Тонери. Ностальгировать? Смешно. Ностальгировать меня отучили мои же бывшие друзья. Однажды ты возвращаешься и понимаешь, что стал старше всех, не физически, а морально, а те, кто раньше находился с тобой на одной доске, смотрят на тебя как на чужака. Не остаётся ни тем для разговоров, ни общих точек соприкосновения, и начинаешь сознательно избегать встреч, чтобы потом развести руками и сказать: Не получилось. Не успел. Как-нибудь в другой раз. Неудобно возвращаться туда, где всё изменилось, где ты не узнаёшь прежних кварталов, видишь чужие лица. Но ещё горше смотреть на родные места, откуда ушли люди, потому что жить под сенью Древа Чакры невозможно. Дольше всех простояла Скала Хокаге, я и сейчас вижу наполовину разрушенные лики. Хорошо, что память стёрла подробности боя с Каваки. Когда я искал названного брата по всему континенту, во мне горело желание разорвать его собственными руками. Того, кто отплатил мне за добро тем, что разрушил мою семью, сорвал пелену с глаз, и я из благополучного беззаботного ребёнка в одночасье повзрослел и увидел жестокий, равнодушный абсолютно ко всем оскал жизни. Но в день той битвы, последней, как я глупо надеялся, эмоции выгорели. Их не осталось. Вокруг простирались разрушенные дома, остовы резиденции, госпиталя, бургерной, вокзала. И я не верил, что отныне вот так выглядят здания, в которых прошла моя жизнь. Хорошо, что гражданских эвакуировали, но я видел погибшую Цубаки… Девочку-самурая по обмену, это была даже не её война, ей следовало находиться дома, не здесь, и незачем было отдавать жизнь за чужбину… Видел, как Иноджин из последних сил лечит Метала, который в бреду умоляет найти его оторванную ступню, а Иноджин шипит сквозь зубы: «Не двигайся. Лежи, не двигайся, ты будешь жить, слышишь, будешь!» И в душе почему-то разлилась спокойная ярость, от которой внутри всё заиндевело. Что было после, точно не скажу. Не представляю, как живётся Мицуки с его эйдетизмом, подозреваю, что он и рад бы забыть худшие моменты, но не может, переживая их ежеминутно. Если бы я обладал абсолютной памятью, по сей день захлёбывался бы в ненависти к Каваки, но я не обладал, а потому с годами отпустил ситуацию. И признал, что из «брата» получился бы отличный шиноби и неплохой человек, если бы его не повело на почве слепой преданности отцу. Возможно, нас всех спасли бы пара сеансов у дельного психолога. А тогда я очнулся возле каменных лиц Хокаге со сломанной катаной на коленях. Каваки больше нет, а то, что от него осталось, Ооцуцуки превратят в жертву Древу. Нет не психа, жаждущего моей смерти и ради этого готового разрушать любые препятствия и проливать кровь. Всё не так. Нет поломанного мальчишки, подкармливающего бездомных собак, способного жертвовать рукой ради малознакомой девочки и просто завидующего мне, потому что у меня было всё то, что он так страстно желал иметь. «Боруто… — тихий голос Сарады кажется выдумкой моей фантазии. — Боруто, тише, всё кончено. Уже всё…» Она кладёт мне руку на плечо, и я машинально сжимаю её напряжённые пальцы. Прикосновение тёплое, оно держит меня точно якорь в этой реальности. «Поговори со мной…» «Мы победили…» — хриплю я, но уверенности в голосе нет. Потому что с минуты на минуту прибудет клан Шики, они оставили это поле битвы за мной, а теперь заберут как политического заложника. Таковы условия нашего договора: они не стирают в пыль непокорную планету, а мой джоган служит их целям. Как и предрекал Момошики, эти голубые глаза, в переводе с диалекта Ооцуцуки, чистые глаза — джоган — отнимут у меня всё. «Папа и мама…» — несмело спрашивает Сарада. «В ином измерении. Там безопасно… и там им помогут. Я не могу сказать, где… и не могу туда пойти или отправить тебя, чтобы не выдать Ооцуцуки…» «Молчи, я знаю. Знаю. Спасибо». За что? Я чувствую её боль, могу представить, как ей тяжело. Возможно, она никогда не увидит родителей, а они — её. Они словно умерли друг для друга, и сейчас Сарада тихо, с прямой спиной, вглядываясь сухими глазами в закат, прощается с ними. И пусть грусть эта светлая, потому что Саске-сан и тётя Сакура живы, грустью она быть не перестаёт. Теперь я понимаю, почему отец так переживал гибель Курамы. Это ведь и гибелью не назовёшь, Хвостатые звери созданы Рикудо Сеннином из концептуальных идей, а идею нельзя уничтожить. Она найдёт воплощение со временем, природная чакра заполнит суть, как дождевая вода заполняет колодец, но пройдёт лет двести-триста. Уже не будет в живых отца, его потомков, которым могли бы рассказывать про славного Девятихвостого Лиса. От их дружбы ничего не останется. Поэтому Курама для отца реально как умер. И отец для него, наверняка, тоже. А возможно, идея воплотится, сосуд наполнится, но воспоминания и личность — нет. Будет новый Курама. Чистый лист. А это и для самого Лиса равносильно смерти, потому что кто мы без нашей памяти? Возможно там, в неизвестности у Ооцуцуки, меня тоже сотрут и вылепят нечто иное. Не имею ни малейшего понятия. И вернусь ли — не знаю. Но надо идти, потому что кто-то же должен! Ради тех, чьи жизни важнее моей. Сарада медленно опускается у меня за спиной, касается плечом, кладёт голову, прижимаясь макушкой к затылку. И мы замираем в безвременье. И солнце садится, и воздух веет прохладой, но мы пока есть друг у друга, и хочется остаться в этом мгновении навечно, в этой немой поддержке. Я и она, она и я… не два разных существа, а единое целое, существующее в двух телах. Сложно объяснить, но я прижимаюсь к ней в мимолётном прикосновении, а она — ко мне, и ничто больше не имеет значения. И тогда я снимаю протектор Саске-сана, ведь уже сегодня вечером перестану быть шиноби, и протягиваю ей. — Боруто, ты ещё здесь? — зовёт Тонери. С кромки кратера с тихим шумом спускается внедорожник. Большой комфортабельный фургон, в котором наверняка можно жить, на шести огромных шипованных колёсах, умеющих двигаться независимо друг от друга. Не видел такого раньше, опять отстал от нововведений Страны Огня. — Ролеход, — комментирует Тонери. А он лучше осведомлён. Из машины выбирается Мицуки, скидывает с головы меховой капюшон и приветственно кивает. Держит лицо — его эмоции я прочесть не могу. Мы с Тонери киваем в ответ, на миг кажется, что Мицуки не рад видеть моего напарника. Обмениваемся ничего не значащими фразами. — К вечеру доберёмся до Танзаку? — спрашиваю я. — Там, надеюсь, теплее? — Много теплее, — уверяет Мицуки, пока мы забираемся в ролеход. Внутри в самом деле можно разместиться со всеми удобствами. — Здесь местность открытая, и ветра весьма сильные, поэтому даже слабый мороз переносится хуже. — Какое к вечеру, к обеду будем! Машина зверь, триста километров в час, — с кресла водителя оборачивается шиноби лет тридцати, судя по овчарке на соседнем сиденье, выходец из Инузука. И как у всякого Инузука, раболепства в нём ноль целых и ноль десятых. Подумаешь, какие-то хозяева Вселенной явились! — Будем вести светскую беседу? — смотрю на разместившегося по левую руку от меня Мицуки и отмечаю на его куртке шерстинки, чёрные с одного края и серые — с другого. Кошачьи. Какой это по счёту кошак? Создания-однодневки, только привяжешься к одному, и вот он уже стареет, хворает и умирает. Не надоело Мицуки их хоронить? — А есть ли смысл рассказывать тебе о делах нашей Деревни? — с вежливой улыбкой посылает меня Мицуки. — Имена для тебя новые, люди — чужие и неинтересные, ты забудешь о них спустя пять минут. Впрочем, могу устроить тебе экскурсию по кладбищу, там встретится много знакомых имён. — Стареем, Мицуки. — Да, стареем, — он подаёт знак водителю. — Из последних новостей: Страна Дерева принята в совет Пяти Каге. Лет дцать назад эта буферная зона между Страной Огня и враждебно настроенными северянами из разрушенной Страны Ветра только создавалась. Орочимару научился вживлять клетки Хаширамы без ущерба для психики и здоровья реципиента. Теперь вот доросли до звания Великой Скрытой Деревни. Значит, в Совет входят Страны Огня, Земли, Воды, Дерева и Железа, последние всё-таки решили основать институт шиноби. Время не стоит на месте. Уже и форма ниндзя иная, водитель Инузука одет во что-то чёрное, на шее болтается маска для лица. В новых знаках отличия я ничего не смыслю, не скажу даже, джонин наш сопровождающий или чунин. А протекторы и вовсе не в чести, миссии предпочитают вершить тайно, анонимно, из-за чего гражданские побаиваются шиноби, но и уважают, и подчиняются охотнее. Ролеход трогается с места и медленно набирает скорость, лавируя между остовов зданий, кое-где виднеющихся из-под снега. Если подключить воображение, можно увидеть торговые ряды и услышать запах выпечки. Вспоминаю картины сестры — с той авторской выставки, после которой она проснулась знаменитой на всю Гала-сеть. Не сказать, что ей везло, она десятилетиями стучалась в двери и билась головой о стены безразличия. Её картины были неинтересны, не нужны, они даже критики не удосуживались. И зарабатывать на жизнь творчеством она не смогла бы. Я не знаю, почему Химавари не бросила живопись, что ей помогло, упорство Узумаки, возможно. Но однажды вернисаж с работами, объединёнными темой «Коноха», выстрелил. Я там присутствовал, за стенами галереи город омывал сезон дождей, а внутри точно светило ласковое солнце из рамок картин, и уходить из зала никому не хотелось. Голографии этих работ у меня с собой, в любой момент могу развернуть их над ладонью. Но чем больше забираю всего в хранилище памяти, тем меньше к этому возвращаюсь впоследствии, новизна и эмоции момента «здесь и сейчас» важнее. Но та линейка картин занимает в сердце особое место. Стайка голубей, задремавших на лике Четвёртого Хокаге. О чём-то спорящие почтальоны у Фазаньего квартала. Играющие в шоги старики под осыпающимся осенним гинкго. Усталая женщина с сумками в вагоне поезда. Дети, пускающие по луже кораблик. Обычные картины ушедшей в небытие жизни. Больше Химавари не возвращалась к этой теме, но ей охотно платили деньги и за изображения диковинных спутников, над которыми вставали планеты с кольцами, за туманности с протозвёздами или за заказанные портреты. Мы с ней не говорили на тему того, почему она не пишет дом, у сестры своя печаль. И она старается не расстраивать меня, но я знаю, что у нёе всегда с собой серебряная фляжка с ликёром. Для вдохновения. Никогда не видел Химу опьяневшей до затуманенного разума, её действия максимально адекватны. Но стопроцентно трезвой не видел тоже очень давно. — Выглядите уставшим, накодо-сан, — произносит вдруг Тонери. — Утомились от этого сватовства? Или накопилось чрезмерно работы? Да, есть ощущение, что Мицуки что-то гнетёт, но точно утверждать не берусь. Всё-таки он мне живо напоминает Лога, что, впрочем, неудивительно. — На Альтаире ты казался моложе, — подмечаю очевидное. — Накануне визита сбросил кожу, змеи так делают время от времени. Непонимающе смотрю на него. — Мицуки-сан, вы их пугаете! — смеётся с кресла водителя Инузука, овчарка поворачивается к нам, дышит с высунутым языком и, кажется, тоже смеётся. — Они почти поверили, — Мицуки удлиняет руку, чтобы почесать пёселя за ухом, и признаётся. — Никакого секрета. Чтобы выглядеть свежее, достаточно отоспаться двое суток. Я от тебя же, Боруто, наслышан о том, что за человек Юишики. Необходим был превосходный перформанс, чтобы меня не просто слушали, а прислушивались и верили. — Быть может, тогда накодо-сан лично поведёт Юишики-доно к алтарю, — щурится Тонери, — и сам будет добиваться послаблений для Конохи, не доставляя хлопот бывшим друзьям? Хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам. — Я не питаю иллюзий насчёт того, что умудрённая опытом глава клана растает от велеречивости варвара с отсталой планеты. И, что важнее, я о себе лучшего мнения. Допускаю, что в вашем клане продаваться не зазорно, но я шиноби Страны Огня, а не жиголо. — Конечно нет, вы — накодо, — гнёт своё Тонери. Его-то какая муха укусила? — Эй, Мицуки-сан — наш самый башковитый советник! — возмущается Инузука. У них тут свой уютный междусобойчик, в который мы с Тонери не вписываемся. — Вы бы, гости, того… не того! Базар фильтруйте! — Куда я попал… — вопрошает Тонери. — Ты всё ещё советник? — перевожу тему я. — Всё ещё да, — прикрывает глаза Мицуки. А обещал сложить с себя полномочия, как только отыщется достойный кандидат. Видимо, после Шикадая, мстившего Коду за погибшую суновскую родню и убитого в неполные семнадцать лет, никого не нашлось. — А Хокаге? — Господин Восьмой. Ждём достойного преемника, есть двое на примете. — Неужели Конохамару?.. — удивляюсь я. — Ему же… уже за девяносто, да? — Сарутоби всегда славились долгожителями. Сенсей всё ещё в здравом уме. И потом, он символ, тот, кто вёл нас в тёмные годы, ему верят, его любят. Хмыкаю. Живое воплощение Воли Огня. Но я даже рад. Машина вырывается на простор и наконец-то развивает бешеную скорость. Снег крупными хлопьями прилипает к стёклам, стекает ручейками под «дворниками». Когда окажемся севернее, он перейдёт в дождь. Такую непогоду лучше пережидать под крышей, но обстоятельства сильнее нас. «Если лепит дождь иль снег, значит, миссии у всех, — частенько приговаривал Конохамару и тычками выгонял нас, генинов, из сухой протопленной резиденции. — Первый пошёл, второй пошёл…» В тот день так же валил мокрый снег…* * *
— Кто самый теплый? — спрашивает Мицуки. Я недовольно морщусь. Не самый лучший способ прогнать холод. — Заодно узнаем, кто теплее, — уточняет друг. — Теплее обогреватель, — Сарада чихает и трёт красный нос. Хотя ей чего мёрзнуть, иногда мне кажется, что по её жилам течёт самое натуральное пламя. Нам по двенадцать лет. Нам дали ответственное задание в Стране Снега — по просьбе правительницы Юкиэ, мировой, кстати, бабули и легендарной актрисы, которая классно играла на экране мировых сорокалетних бабуль, в частности, мамку Кагемасы. В задание входило выкрасть купчую на западное побережье у клана местных якудза, в свою очередь уведённую из сейфа правительницы. Братюня Конохамару решил провернуть всё по-тихому, не афишируя себя. Хотя я и не понимал, в чём проблема, якудза — не шиноби, чакрой не владеют, разве они доставили бы хлопот? Но братюня отрезал, что опасается за наше моральное здоровье, когда нам придётся мордовать беззащитных людей. Купчую мы стащили. Но, по традиции, чуть-чуть налажали, и якудза пустились искать воров по всем городам побережья. Братюня скомандовал ночлег в гроте с видом на замёрзшее море со вздыбленными торосами. Холод стоял лютый, и снег лупил такой, что не видно ни зги. А братюня ещё засобирался на разведку, строго-настрого наказав не выдавать наше месторасположение дымом от костра. Вот мы и сидели в гроте, как три идиота, мёрзли и пинали балду. Смеркалось. Зуб на зуб не попадал, не помогало даже стимулирование тока чакры для терморегуляции. И форменные светлые плащи с красными орнаментами Страны Огня нифига не сохраняли тепло. Не огонь, а одно название. И тогда Мицуки предложил сбиться в кучу и греться друг о дружку, потому что температура человеческого тела тридцать шесть градусов, нехилый такой обогреватель, так что чего ресурсам зазря пропадать? Не-е, резон в его словах был. Но обнимашки… Это вам не боевые захваты в спарринге, это как-то стрёмно. И мы с Сарадой затупили. — Чё ж тут такая холодрыга-то, — вместо ответа бурчу я, сгорбившись, втянув голову в плечи и спрятав левую руку в правом рукаве, а правую — в левом. — Привыкай, — с видом училки наставляет Сарада, — миссии не только возле Конохи будут. В Конохе сейчас замечательно, через две-три недели сакура распустится. А здесь, за каменными стенами грота, столько снежной весны навалило, хоть лопатой греби. И сквозняки продувают. Как ни крути, походным условиям я предпочитаю блага цивилизации. Бургеры там всякие, поезда, дирижабли с удобствами. Представляю бургер в бумажной упаковке с масляными пятнами. Горячий-горячий, пальцы так и обжигает. Котлета потрясно пахнет жареным мясом, сочнейшим, аж сок брызжет и пар идёт. Печёные помидоры, душистые листья салата, булочки с хрустящей корочкой, только из духовки, посыпанные кунжутом… Фантазии не помогают, мороз оказывается реальнее и кусачее. Пальцы коченеют и никак не согреваются о руки, потому что руки тоже ледяные. И нос отваливается, я бы подумал, что его у меня нет, если бы постоянно им не хлюпал. — Надо просто расслабиться, — советует Мицуки. — И тогда не будет дрожи и перенапряжённых мышц, и высвободившаяся энергия пойдёт на поддержание приемлемой температуры тела. Ему легко говорить. Кажется, его не задевают низкие градусы, хотя красные уши всё равно выдают. Мицуки стягивает протектор так, чтобы ткань повязки их закрыла. — А меня мамуля учила представлять луч солнца. Жаркого летнего солнца, бьёт прямо в тебя, а вокруг зелёные листья и синее небо, — Сарада опять чихает. Мне уже кажется, что меня изнутри выстудило. Если прямо сейчас попаду в прогретое помещение, что очень вряд ли, меня по-любому долго будет колотить. Сарада тянется распаковать спальник из свитка, чтобы и в него закутаться. Ну это уже ни в какие ворота! — Давайте сбиваться в кучу, — решаюсь я. Всё-таки это неловко: сидеть, прижимаясь одним боком к Сараде, другим — к Мицуки. Сарада, отчаянно дрожа, обнимает себя за плечи, нарукавники растянуты так, что пальцев не видно. Мицуки чинно складывает ладони на коленях. Я откровенно не знаю, куда деть свои грабли, поэтому ничего лучше не придумываю, как засунуть себе в подмышки. Рукам тепло, мне — холодно так, что я аж подпрыгиваю. — Сиди спокойно, не поднимай ветер, остужаешь! — шпыняет Сарада и пригибает мою голову за затылок. Теперь мы ещё и втроём стукаемся лбами, точнее, протекторами, будто от этого теплее. Через пару мгновений я признаю, что реально теплее. Лицо так и горит. Сарада принимается дуть на пальцы, и её дыхание касается моих пылающих щёк. И сердце начинает быстрее качать кровь. — Боруто точно пригрелся, — подмечает Мицуки, и я пихаю его локтём. Сарада старательно отводит от меня взгляд, правда, при этом ей приходится смотреть на Мицуки. — Согласно моим регулярным наблюдениям, вы очень гармонично взаимодействуете. Ну Мицуки, ну не начинай! Какое тут взаимодействие, если Сарада меня постоянно строит, а я огрызаюсь? Хотя в бою с ней комфортно, но и с Мицуки тоже, и к тому же с ним я не ругаюсь. Объективно он самый тёплый. Не шевелится, прижимается всей площадью бока, если это можно так обозвать, ко мне, а другой — к Сараде. И абсолютно расслаблен. Мы с Сарадой вздрагиваем от каждого прикосновения друг к другу, она пытается отодвинуться, я неуклюже выгибаюсь, только бы лишний раз не притронуться. Казалось бы, что такого, это же наша командирша, я её как облупленную знаю. Росли вместе, дрались в детском саду, обижались, обзывались. Я к ней настолько привык, что без неё уже и жизни не представляю. Почти каждый день вижу, а если вдруг нет общих заданий, и мы расходимся по разным компаниям, я — с пацанами, она — с Чо-Чо, всё равно знаю, что Сарада рядом, в Конохе, и мне спокойно. Братюня Конохамару развивал в нас чувство локтя, но это не то, это что-то… ближе что ли?.. Ведь если речь о чувстве локтя, то чего я сейчас трушу соприкоснуться этими самыми локтями с боевой подругой? Могу в шутку панибратски закинуть ей руку на шею, могу перевязать раны, но тут-то чего за тупой мандраж? Сарада вредина, зануда, но в целом хорошая девчонка. Намного лучше остальных в нашем выпуске. Мне вообще люто повезло с командой. Мицуки надоедает наше ёрзание, и он решат проблему кардинально — удлиняет руки и стягивает нас троих, как тросами, в два кольца, в один клубок. Я прижимаюсь щекой к щеке Сарады, она падает на меня плечом, а с другой стороны меня головой бодает Мицуки. Сарада задорно хохочет, я пытаюсь сдержать смех и громко хрюкаю. — Зато все согреются, — хихикает Мицуки, я лягаю его ногой. — Психи! — беззлобно резюмирует Сарада, и мы, потеряв равновесие, всей кучей валимся набок. — Это что за чехарда? — у входа в грот замирает братюня Конохамару. — Работаем взаимообогревателями друг друга, — деловито сообщает Мицуки. — Костёр замутить не судьба? — и братюня порывисто оглядывается в пургу. — Вы же запретили, — поправляет сбившиеся очки Сарада. Она такая забавно лохматая, что я опять ржу. — Я сказал не выдавать нас дымом от костра. Без дыма не могли развести? С куполом из прутьев, как я вас учил? Ладно, — фыркает он, — проехали, собираемся, щеглы, валим отседова. Сложно переключиться с веселья на серьезный лад. Я последним выбегаю из грота, выравниваю дыхание и единственный интересуюсь: — А чё стряслось? — Меня рассекретили, — бросает на ходу братюня. Снег лезет в глаза, я часто моргаю и стараюсь не упустить из вида его спину. — Скоро за нами явится погоня. Стылый ветер мигом зарывается под одежду, и мне кажется, что даже быстрый бег не генерирует тепло в мышцах. Мчимся по узкой тропе среди высоченных сугробов, Конохамару впереди, за ним Мицуки, потом Сарада, я замыкаю. Сапоги полны снега, который вот-вот начнёт таять, а бешено крутящиеся в воздухе хлопья летят в горло. Видимость хреновая. Поэтому я не успеваю заметить, откуда на тропе, перед Конохамару и позади меня, возникают давешние якудза. Едва уворачиваюсь от выпада танто, судя по звону, братюня уже с кем-то схлестнулся на ножах. Взвизгивает Сарада, мимо в беспокойной белой круговерти проносятся длинные руки Мицуки, я оборачиваюсь, чтобы не увидеть, а скорее услышать, как за мной два бандита смачно стукаются башками. — Врубаю глушилку! — орёт незнакомый бас. Чего? Какую глушилку? Не знаю, откуда в руке оказался кунай и как я отбил летящий в меня метательный нож. Потом ещё один. А затем я словно стал пустым внутри. Сверху будто пресс ударил, на миг почудилось, что нечем дышать, и виски взорвались тянущей болью. — Чё, уроды, чакра — тю? — мужик с татуировкой в пол-лица выходит к нам. Снег скрипит под тяжёлыми шагами. Пытаюсь сосредоточить в руке Молнию, но пустые чакроканалы только бесполезно ноют. — Работает глушилка чакры! — тот же бас. — Не брехал гоблин Баг! Дельную туёвину нам загнал! Ничего не понимаю, кроме того, что не могу юзать ниндзюцу. Меня прошибает холодный пот, одежда леденяще липнет к спине. Передёргиваю плечами. — Купчая где? — Понятия не имею, мы тут идём спасать рыбаков с льдины, коре, — отвечает братюня, но, к сожалению, я одновременно выпаливаю: — Попробуй отбери! Сарада страдальчески стонет. И якудза набрасываются на нас, за завесой метели и в ранних сумерках не разобрать, сколько их. — Шаннаро! — шипит Сарада, её сюрикены подранивают того, с татуировкой, что ближе всего ко мне. На занесённой тропе я замыкаю наш отряд, поэтому враги в первую очередь прут на меня и с другой стороны — на братюню. Сарада прикрывает меня сюрикенами, пока я отражаю атаки кунаем, братюня тоже вроде справляется. С флангов по бездорожью через сугробы в половину роста никто не лезет. Татуированный надвигается слишком резко, пока не останавливается, хватаясь за бедро, в котором торчит очередной сюрикен. Я вырубаю вражину ногой в солнечное сплетение, приседаю, пропуская над головой нунчаки следующего, ору своим: — Пригнись! Падаю на спину, проезжаюсь вперёд и ногами делаю подсечку. Нунчаки летят в снег. Вокруг шеи упавшего врага сворачивается белая змея. А чуть дальше я вижу бугая с непонятной штукой в руке, смахивающей на граммофон с фотографий дедушкиной молодости. — За мной! — командует братюня, и я припускаю с низкого старта за своими. Миную трёх противников, которых Конохамару вынес, некогда разбирать, живы или нет, но рыхлый снег вдоволь обагрён кровищей. И мне немного, самую капельку, дурно. Мчимся вдаль от берега, вверх по холмам, уворачиваясь от брошенных вслед ножей. Чакры так и нет. Спасают тренировки — мы повыносливее якудза будем, но лёгкие всё равно разрывает от напряжения. Ноги вязнут в снегу, карабкаемся на холм, цепляясь за пучки пожухлого тростника. Мицуки порой метко залепляет снежками морды врагам. И вдруг, на верхней кромке прибрежной балки, чакра живительным потоком вливается в ноющие меридианы. Сзади слышны ругательства басом. Я оборачиваюсь, замечая, что тот бугай пытается поймать жёлтую жабу, которая падает с граммофона и несётся прыжками к нам. — Сарада, — распоряжается братюня, пряча нос в бандане, — растопи снег Катоном. Она не переспрашивает, выполняет сразу: — Большой Огненный Шар! Шар несётся вниз, но он слишком мал для таких масштабов. Я ещё не стопудово догнал план братюни, но соображаю быстро. Значит, надо превратить в воду весь снег на склоне холма, на вершине которого стоим мы. Но мощности Сарады не хватит. — Стихия Ветра — Шторм! — я с силой отталкиваю от себя воздух двумя ладонями, и бешеный ветер вплетается в пламенное дзюцу. Огонь, получив нехилую топку в виде кислорода, ревёт и распространяется по склонам, дядьки орут и отступают. Но нам и не надо их подпаливать, я уже смекнул, что мы делаем. Огонь иссякает, с холма вниз несутся не ручьи, а целые водопады. — Мицуки, сейчас! — и братюня рубит отмашку, словно подавая знак старта. — Стихия Ветра — Порыв! — Мицуки выдыхает поток воздуха, который ураганом мигом выстужает воду, и та застывает идеально-ровной зеркальной гладью. — Уходим, уходим, — снова подгоняет братюня. Погоня точно не поднимется по таким ледяным склонам, если только у них нет пользователя Песка. — Конохамару, ты сволочь, негодяй и ренегат! — доносится квакающий голосок. Бородавчатая жёлтая жаба прыгает в подставленную ладонь братюни. — Ещё раз призовёшь меня в такой холод собачий!.. Заставишь возиться с машинками! Я тебя урою, ты понял, да? — и валится замертво, вытянув длинные лапы. — Сдохла? — тактично спрашиваю я. — Впала в анабиоз, — безразлично поясняет Мицуки, совсем не запыхавшийся. — Когда температура окружающей среды повысится, выйдет из спячки. — Братюнь, ты когда успел её призвать? — восхищаюсь я, едва поспевая за своей героически драпающей командой победителей. — Всегда готовься к бою заранее, — отвечает Конохамару, вроде небрежно, но я вижу, как он прямо-таки светится. — Да уж… — ворчит рядом Сарада, протирая занесенные запотевшие очки. — Называется, исполнили задание по-тихому… — Ну так это… — чешет в затылке братюня, — как говорит господин Седьмой, шиноби — это звучит гордо, нечего этого стесняться! Всё это предрассудки — считать, что задания шиноби — это прокрасться в ночи, как крысы сделать чёрное дело, прошпионить, уйти в тень. Нет, наш Хокаге учит действовать ярко, с шумом, с огоньком! Чтоб, значит, в итоге цитадель зла в руинах, вокруг стихийное бедствие, а враги молят о пощаде, пока ты им втираешь, что ты — Конохамару Сарутоби, коре! Или Сарада Учиха, шаннаро! — и подмигивает. Сарада задумывается. Переваривает. — Больше смахивает на то, что во время миссии чё-то пошло не так, — из духа противоречия выдаю я. Восхваление бати всегда меня напрягает, может, потому что я боюсь, что затем последует сравнение со мной, и явно не в мою пользу? — И, пожалуй, на то, что при таком исходе уже всё равно, какое там было первоначальное задание, — поддерживает Мицуки, и я ему благодарно улыбаюсь. И пытаюсь закрепить успех: — Братюнь, а как нас ваще вычислили? Ты ж шёл на городской рынок разведать инфу, тип как заезжий рыбак… — Захотелось кое-что купить, — мечтательно прикрывает глаза Конохамару. — Не устоял, коробка такая красивая, переливчатая, как северное сияние, и название поэтичное. И забыл, что на кошельке-то у меня, на коже выбито «Седьмой Хокаге навсегда». Прокололся. Он достаёт из-за пазухи помятую картонную коробочку в блестящей упаковке с дурацким названием «туалетная вода». Мы, генины, топчемся вокруг и читаем: «Арктическая роза и морозный лимонник». А такие растения в здешней тундре в принципе растут или это хитровыделанный маркетинговый ход? Надо на досуге расспросить у нашей ходячей энциклопедии Мицуки. — Арктическая роза, — улыбается Сарада. — Согласна, очень красиво. И запах, наверное, чудесный. Роза тут ни при чём. Мне даже не надо спрашивать, кто опять вклинился между Конохамару и его заветной любовью — креслом Хокаге. Ключевое слово здесь — «лимонник», и сразу возникает ощущение свежести и лета. А я думал, эта лимонная дамочка его забыла, забила и вышла замуж за своего родича… Мы продолжаем бег, и говорить становится не с руки — бережём дыхание. Зато я погружаюсь в свои мысли и вспоминаю, как во время сегодняшних обнимашек почувствовал, как от Сарады тоже пахнет чем-то неуловимо-цветочным, сладковатым. От девчонок вообще частенько вкусно пахнет, но у Сарады это явно не духи. Фиг разберёт, что, мыло там, шампунь, дезодорант или кондиционер для стирки, но запах лёгкий, как веет весной в парке с цветущими сакурами, аромат едва слышится, но всё же есть, даже отчасти походит на сливу. В общем-то, от тёти Сакуры ожидаешь именно таких предпочтений в амбре, не случайно у них дома рядом с веерами соседствуют изображения цветков вишни. И мне нет нужды спрашивать у энциклопедии Мицуки, потому что я сам неплохо учился и помню, что розы и вишня — из одного семейства розоцветных. Может, мне тоже когда-нибудь на днюху притаранить Сараде арктическую розу? Не сейчас, лет через семь, когда батя признает нашу тройку лучшими элитными спецджонинами Конохи.
