Мы встретимся на Танабату в лимонной роще…

Поверишь ты на самый краткий миг

В правдивость сказок из давно забытых книг,

Но вновь прогонишь легкокрылую мечту,

Совсем легко, совсем не ту…

«Ты сделана из огня», автор текста Карен Кавалерян

      Сколько себя помню, всегда любил позднюю весну. Не раннюю, когда деревья ещё голые, а под ногами грязь и оставшиеся с осени почерневшие листья. А позднюю, когда буйствуют все краски жизни, дни становятся длинными, а в воздухе разлита не летняя духота, от которой одно спасение у водоёмов, а ласковое тепло.       Да, отцвела золотистая эджвортия, и сакура, а за ними и белая слива, зато распустились сирень и жасмин, и дивный запах струится, обволакивает, и им никак не надышаться, хоть дед Хиаши и считает такие удовольствия вульгарными, ведь цветами любуются с помощью глаз, а не с помощью носа. Уж в чём в чём, а в декоративных кустарниках и деревьях я разбираюсь, у дома разбит палисадник, без заботливой маминой руки пришедший в полное запустение.       И пусть сегодня нет толпы зевак, так как нет и розовых соцветий сакуры, и к вечеру зарядил дождь, всё равно столица Страны Огня прекрасна. Особенно когда погода тёплая, а ливень не забирается ледяными струями под одежду, а висит мелкой взвесью в воздухе, мягко щекочет кожу. Горят фонари и бессчётные окна домов, отражаются бликами в лужах, а от вывесок светло, как днём. Можно всю ночь гулять по старинным кварталам, соседствующим с модерновыми развлекательными центрами, и не надоест.       Но нам даже это не светит. Наша команда шарится по окраинам столицы, выслеживая предателя Амадо. Старика-учёного поймать не проблема, но нам нужны сведения, которые он в теории может предоставить, и местоположение врагов, на которых может вывести. Двадцать пятая команда АНБУ вынюхала, что на постоялом дворе «Кири» гадёныш встречается с Дэймоном, и пусть внешне Дэймон ещё ребёнок, внутри та ещё гнида, и у него зуб на Коноху за сестру.       Это моё первое задание с родной командой после возвращения из странствий с Саске-саном по иным мирам, где нас не могла бы обнаружить ясновидящая Ада. Я не чувствую, что изменился, во всяком случае не подозревал ничего такого, пока не встретился с хмурым Мицуки, который вытянулся на голову выше меня и непривычно забирал волосы в короткий хвост на затылке. И с Сарадой, на которую я теперь смотрел сверху вниз. Её локоны длинные и лежат красивыми волнами, чернее чем сама ночь. Я оставлял в Конохе знакомую до мелочей, обычную девчонку, а встретил неизвестную девушку с оформившейся фигурой, длинноногую, опасно-сильную, со взглядом, что резал больнее катаны. Я к такой на улице и не подошёл бы — испугался. Где она, госпожа, и где я, малолетка. Ненавижу то, что мне всего шестнадцать.       И ненавижу, что совсем не знаю свою команду. А они больше общаются друг с другом, а не со мной. Они начали сближаться, когда я всё время проводил со свалившимся в мою жизнь Каваки, но тогда я этого не замечал. А сейчас мне самому некомфортно. И ревниво, что ли?       Но я упорно пытаюсь вернуть прежние отношения, как в детстве, когда я каждую свободную минуту проводил вместе с друзьями, грелся душой в разговорах с ними. Будто если буду дурачиться по-старому, войду в ту же реку дважды.       Мицуки вызывается дежурить на заднем дворе «Кири» и растворяется в чернилах опускающейся ночи. Мы с Сарадой топчемся на месте. Вокруг постоялого двора фиолетовыми облаками цветут павловнии. Сорт «Кири», отсюда и название постоялого двора.       — Любишь лазать по крышам? — с глупой улыбкой спрашиваю я.       — Очень! — саркастически отвечает она.       Напротив «Кири» выстроен дом зажиточного торговца. Мы крадёмся со стороны подворотен, перелезаем ограду. Я подцепляю занозы на пальцы и завидую Сараде — её-то нарукавники надёжно защищают ладони. Она без труда отгоняет шаринганом цепного пса, тот даже гавкнуть не осмеливается.       Вволю отпускаю какие-то тупые замечания, Сарада фальшиво хмыкает, пока мы прячемся между дворовыми постройками, хламом и кустами мушмулы. Близкая опасность сближает, а от незаконности происходящего внутри рождается безбашенное веселье. Будто нет никакой миссии, а есть хулиганское детство, и не найдётся никого, кто бы ни лазал с ватагой друзей тёмными вечерами в чужие сады за мушмулой. Это разжигает саму жажду жизни.       Забираюсь на перевёрнутую бочку, цепляюсь за жестяной водосток и перебрасываю тело на крышу. Сарада преодолевает этот путь в один прыжок. Мы должны глушить чакру, не выдая себя, но сокомандница расходует её молниеносными отрезками, чтобы не успели отследить. Я не рискую. Странно. Раньше бы вели себя с точностью да наоборот.       На крыше мы остаёмся совсем одни. Вокруг лишь небо с расплескавшейся за городом вечерней зарёй, звон первых в этом году москитов и далёкий шум столичной суеты.       Я протягиваю Сараде упаковку лимонадных конфет. Уже надорванную — не устоял. Сарада вопросительно смотрит на меня.       — Призвал из подпространства? Да ты мастер! — вырывается у неё.       — В самом деле? — смеюсь я. Искренне так, по-доброму. Или пытаюсь сам себя убедить, что мне весело?       В последнее время эта двойственность меня пугает. Не путаю ли я свои мысли с мыслями Момошики?       — Откуда? — у Сарады становится строгий вид.       — С торгового прилавка. Их там дофига осталось. Хотел ещё напиток мазануть, чтоб горло освежить, но не смог выбрать между содовым рамунэ и имбирным элем с зелёным луком.       — Замечательно. Значит, ты ещё и вор. Оставь себе, я к такому не притронусь.       Приехали. Раздражённо цокаю. Я думал, это будет круто, но чего-то я в Сараде не понимаю. Они с Шикадаем проходят практику в резиденции Хокаге, и часто в разговорах я слышу упоминания Шикадая, но я-то круче него! Я умею открывать порталы, у меня есть джоган, я виртуозно владею катаной и научился совмещать сталь со Стихией Молнии. В конце концов, это же меня направляют выслеживать всяких гадских старперов!       Достаю из ярко-жёлтой упаковки один леденец, снимаю обёртку и раскусываю круглый шарик. Шипучая начинка лопается пузырьками во рту, и я блаженно закатываю глаза.       — Тише, не хрусти! — цыкает Сарада, втягивает голову в плечи, чтобы казаться незаметнее. Из постоялого двора выходит хозяин с засаленным хатимаки поперёк лба, останавливается у высоких перил и зевает.       Придвигаюсь к Сараде, шепчу на ухо:       — На Амадо не похож, так что не дрейфь. Чё ты душная такая в последнее время…       — Врезала бы тебе… — шипит она.       — Тс-с-с! — прикладываю палец к губам, глазами указывая на постоялый двор и попутно думая, что точно впадаю в детство.       Хозяин беспокойно оглядывается. Подходит к почтовому ящику, забирает корреспонденцию, но опять останавливается. Он точно засёк возню на крыше, но сейчас мы притихли, и он никак не решит, почудилось ему или нет. Прямо слышу, как скрипят в бритой голове шестерёнки. Хвалёное предпринимательское чутьё его не подводит, но голос разума твердит, что всё в порядке, и он не может выбрать между двумя внутренними советчиками, теребя и без того замызганное хатимаки.       Сарада подслеповато щурится, поднимает голову, пытаясь рассмотреть, что происходит у постоялого двора. Вжимаю её в мокрую от мороси черепицу. Дождь, стучит по крыше, ветер доносит сладкий аромат павловнии. Чакра хозяина скрывается за дверьми «Кири». Мы переводим дыхание, хотя впору хихикать над самими собой.       — А если Амадо не придёт? — шепчет Сарада. — Двадцать пятые не могли поточнее выяснить время? Нам всю неделю его караулить? Ничто не бесит так, как походы в одно и то же место по одному и тому же вопросу, и без результата!       — Всё-таки ты прежняя командирша, — вырывается у меня. Дождик бисеринками оседает в её волосах, так и тянет аккуратно стряхнуть капли.       — Зато ты изменился, — она тянется, как гибкая чёрная кошка на крыше. Лишний раз убеждаюсь, почему всем Учиха так благоволят кошачьи. — Уже не тараторишь, папуля явно тебя выдрессировал. И эта катана… Отличная сталь. Судя по клейму на рукояти, сработана мастерами города Сора-ку?       Мяустерами.       Я киваю. Фехтовать мне нравится, это смертоносное и восхитительное сочетание красоты, выверенности движений и смекалки. Фехтовать с таким зубром как Саске-сан — одно удовольствие.       — Для меня папуля такого не делает… А ведь мог взять меня с вами в странствие, я бы не была обузой!       — Хошь, свожу тебя к кошкам? Они меня обшипели, я не Учиха, но ты — другой разговор.       Сарада недовольно морщится. Не чуя опасности, продолжаю:       — Если ты уйдёшь с нами насовсем, кто позаботится о тёте Сакуре, даттебаса? И потом, Саске-сан считает, что ты химе клана, тебя надо беречь. И добавил, что может мне тебя доверить, ага, так и сказал после того, как я на его глазах закрыл тебя от Каваки.       Глаз вспыхивает фантомной болью. Шрам почти не тревожит, да и джоган — удивительное дело — восстановился, а может это Момошики запустил реген, я не спрашивал. Но греет душу осознание того, что я защитил Сараду, и пусть она не винит себя за кратковременную потерю моего…       — Не много ли на себя берёшь? — выдаёт Сарада, вроде спокойно, но в словах скрыта холодная ярость, я научился разбирать такие интонации у Саске-сана. Если сейчас она взорвётся, что не надо её опекать…       Но Сарада не взрывается, она элегантно и куда более унизительно рубит:       — А ты будешь рядом, когда я окажусь в беде? Или опять свалишь в очередное странствие? Уточни, будь добр, сколько часов мне кричать: «Спасите!» — прежде чем ты услышишь и примчишься?       Вот же ж… Неприятно тянет под ложечкой. Вот и посидели в засаде, сейчас опять поссоримся.       — Я ж извинился за своё отсутствие! Да, странствие затянулось, но я…       — Бо-ру-то! — это чёткое выделение моего имени не сулит ничего хорошего. — Ты не понимаешь, да? Дело не в том, насколько ты ушёл, дело в том, как ты ушёл! Нам сказали, что ты умер! Что тебя поглотил Момошики, и папуле пришлось тебя убить. Вот только Хима-чан знала правду, так? Её ты предупредил, молодец, примерный братик! И спихнул сестру на клан Хьюга. А нам каково было? Мы тебя похоронили и оплакали! Ты представляешь, что я пережила? Что я чувствовала? А? Мой дорогой папуля убил моего лучшего друга! Мы, конечно, обсуждали с ним эту тему, но одно дело обсуждать, а другое... Ар-р-г-х! И вот мы уже научились жить без тебя, и тут ты такой герой возвращаешься, встречайте, лошары!       Блики фонарей горят на стёклах очков. Тихо шелестит весенний дождик. А я пристыжено молчу. Не имею права разглашать информацию, что у Химы особая сила, которая позволяет ей чувствовать меня в любых измерениях.       — Так надо было, — выдавливаю я. — Каваки как помешанный искал меня. Саске-сан приказал мне переместиться в иное измерение и сам вызвался меня сопровождать. И мы распространили слух, что он меня ликвидировал в том измерении, чтоб эта дрянь Ада не прочухала. Тогда ещё Сумире не вырвала её сенриганы. И как бы я вам сообщил? Ада б сразу стуканула Каваки, ттебаса! А в итоге все погоревали, успокоились, и Каваки вродь перестал бредить моим убийством.       — Надо же, а теперь что изменилось?       — Ничё, просто я готов ко встрече с ним.       — Пф! — отворачивается Сарада. — Готов он… Неужели мы бы тебя не уберегли… Ты представляешь, каково пришлось Мицуки? Ты был для него всем, Солнцем. Кумиром, он хотел тебе подражать, жить по твоим идеалам. А ты!.. Я его таким сломанным никогда не видела, и не хочу ещё раз увидеть. Знаешь, как я его вытаскивала? Нифига ты не знаешь!       Вспоминаю его слова, сказанные после моего памятного жертвенного прыжка в море:        «Если настолько стремишься умереть вместе с Момошики внутри, пожалуйста, так и скажи! Я сам тебя убью, но никому более это сделать не позволю. В случае, если кто-то ещё поднимет на тебя руку, я буду ему мстить».       Разве я его тогда слушал?       — У Мицуки к тому времени была куча друзей кроме меня, куча интересов, ему было, за что держаться. Опять ж, ты как мамочка с ним носилась...       — Да-а? — тыкает в меня пальцем Сарада. — Хочешь сказать, всё обдумал, прежде чем согласился на побег? Врёшь! Ни о чём ты не думал, пёр вперёд и не оборачивался! Ты всегда относился к нам с Мицуки как к должному. Будто мы такие на всё согласные, всегда тебя поддержим, будем рядом, чего бы ты не наворотил. Только нельзя держать людей за собачек, за декорации, которые никуда не денутся! У нас есть чувства! И собственные цели и мечты! Надо думать о нас, понимать, ценить наконец! А ты жалеешь кого угодно, любого встречного-поперечного, только на нас, свою команду, плюёшь!       — Сарада, но ты… сильная… А Мицуки назвал тебя, а не меня путеводной звездой…       Она горько смеётся.       — Опять оправдываешься… Лучше вспомни, как он набил тебе морду при первой вашей встрече! Жаль, я не присоединилась. Нечего было тебя обнимать, не заслужил!       У меня до сих пор челюсть и рёбра ноют, как вспомню, каких звездюлей отвесил мне Мицуки. Не такого я, конечно, ожидал, я думал, мне обрадуются. Плакать там начнут… Сарада вон сразу облапила, типа: моё! живой! — хотя и обозвала при этом дураком, но Мицуки… Он и сейчас разговаривает со мной прохладно, будто делает над собой усилие, и кажется, что опять хочет мне врезать. А пусть и врежет, выпустит пар, вдруг тогда всё вернётся на круги своя? Он ведь никогда не умел долго на меня обижаться.       Ино-Шика-Чо меня хорошо приняли, и Метал с ребятами, и Сумире, так что с моей командой не так?       Но меня радует, что сегодняшний разговор с Сарадой получился мега-длинным. Закидываю в рот очередную леденцовую конфету, ловлю кайф от искрящейся лимонадной свежести.       Внизу, у широких ступеней «Кири», скользят две тени. Киборги Амадо с внешностью Ады, но без её сенригана. В обмен на помощь старик обещал воссоздать для Дэймона сестру, хотя у него даже с Дельтой не ладилось. Вот и тиражировал потихоньку внешность Ады.       На плечо Сарады заползает белая змейка, и опять в сердце проворачивается шершавая колючка. Такое уже бывало, когда Хима липла к Каваки, как к старшему брату, хотя раньше только я был её братиком, защищал и оберегал, как учила мама.       — Уходите оттуда, — шипит змея с интонациями Мицуки. — Встречи не будет, Амадо повернул назад. Киборги ищут в округе шиноби.       — Принято, — Сарада кивает мне. Змея исчезает под высоким воротом туники.       Может, с общением у нас в команде и не очень, и я своим присутствием только разбиваю их слаженный тандем, как когда-то Каваки разбивал нашу троицу, в бою мы по-прежнему понимаем друг друга с полудвижения и работаем как единое целое. Чудеса, да и только.       Скатываемся с мокрой крыши в подворотню, выскакиваем безмолвными тенями на соседнюю улицу, притормаживаем и чинно идём по обочине. Просто парочка гражданских подростков, гуляющих под дождём. Сарада с кульком конфет, я достаю из спрятанного под длинной футболкой подсумка консоль и утыкаюсь в неё. Готовый в любой момент материализовать из печати на запястье катану.       Чёлка падает на лицо, скрывая нехарактерный для гражданского шрам на глазу.       Навстречу попадается пожилая пара под красным зонтом; пробегает служащий, держащий над головой портфель; обгоняя нас, проносится рикша в фирменном плаще с капюшоном, который очень смахивает на мой, свёрнутый в подсумке. Над крышами восходит полная луна, сияющая как дополнительный фонарь.       Не поднимая глаз от экрана, отмечаю цоканье каблучищ по мощёным плиткам. Ещё один киборг. Вынюхивает чакру.       Потому мы её и глушим.       Сарада спокойно заглядывает в консоль, советует:       — Кастуй файербол.       Тёмная прядь падает мне на руку.       — Ща, — киваю я, игра издаёт радостное пиликание. Мы обычные подростки, ничего интересного.       Каблуки удаляются, глухо стучат за спинами. Мы спокойно движемся к точке сбора. Сворачиваем за угол, здесь не многолюдно и яркие вывески кафешек не сбивают с толку. Двухэтажные жилые дома в традиционном стиле глядят на улицу слепыми окнами — в старинной застройке живут преимущественно пожилые, а в такое время они уже дремлют под бормотание телевизоров.       С покинутой улицы доносится перезвон каблуков и быстро прекращается. Киборг перешла на легкоступ. По нашу душу.       И тогда я выхватываю из подсумка плащ, так похожий на униформу рикши, надвигаю капюшон, закрываю спиной Сараду, притягиваю за талию, прижимаю к стене ближайшего дома и накрываю её губы своими.       Планета останавливается. Лишь сердце гремит в ушах. От Сарады пахнет дождём. Она такая худенькая, что можно пальцами охватить всю талию, но вот она выгибается, и я чувствую, как под ладонью напрягаются железные мышцы.       Мыслей по-прежнему нет.       Она неловко закидывает мне руки на плечи. Я не шевелюсь, хотя целующиеся люди не замирают истуканами. Обнимаю её крепче, чуть поворачивая голову, другой рукой опираюсь о стену. Сарада смотрит во все глаза, впрочем, она так близко, что изображение расплывется. Губы наши по-прежнему соприкасаются, но не двигаются. Мы же вроде притворяемся?       Что мы творим? Что за сцена из шпионского боевика?       Сарада проводит руками по моей спине, сминает в кулаке плащ. Поднимаю руку выше, кладу между её лопаток, прижимая сильнее. Под жаркими густыми волосами вышивка красно-белого веера. Все Узумаки повёрнуты на Учиха, это закон природы.       Киборг ушла или разглядывает нашу сценку? Свали, мы просто парочка, целующаяся вдали от чужих глаз!       По наитию, хрен знает зачем, слизываю с ямочки над верхней губой Сарады капельку дождя.       — Ушла… — шепчет мне в губы Сарада.       — Ага, — отвечаю я, накрываю её рот и касаюсь языком. Понятия не имею, что делаю, и мне нафиг ничего не надо, кроме Сарады. Такая горячая, обжечься можно. Размашисто веду губами по её губам, и они приоткрываются навстречу.       Я. Правда. Делаю. ЭТО?       Я??       И Сарада?       Я и подумать не мог, мне и во сне не снилось…       Но это такой кайф!..       И это так легко и правильно!       И нет, очки не мешают целоваться.       Сарада — пламя, на её губах пепел от Огненных Шаров, само дыхание — огонь, что поджигает меня, и я горю, тлея под мелким дождём с ароматом цветущий павловнии. И хочется сгорать дальше и взмывать ввысь фениксом. И обнимать Сараду крепче и крепче, растворяясь в ней. В её глазах пляшет ночь и идут дожди. Отстраняюсь, судорожно хватаю ртом воздух и снова ищу её губы. У поцелуя лимонадное послевкусие.       — Я ещё обижена, ты помнишь? — она оставляет детский чмок на моей щеке, а после не по-детски прихватывает кожу зубами. — Не забужу… — она спотыкается о слово.       — М-м… — отвечаю я, тоже забыв, как говорить.       — Конспирация восьмидесятого левела, — доносится шелестящий голос Мицуки.       Мы отшатываемся друг от друга. Я так и замираю с открытым ртом. Если попробую пошевелиться или облизать губы, мою неловкость увидят и засмеют. Щека не болит, но вдруг там укус? У меня такое ощущение, что сейчас весь мир смотрит на меня оценивающе, а я не чувствую под ногами земли. Облажаюсь.       Мицуки материализуется из теней улочки. Подходит медленно, ровным плавным шагом.       — Эти Амадовские крали ушли, ттебаса?       — Удефилировали, — кивает Мицуки. — Полагаю, что вы создавали легенду, но оральный контакт был обязателен? Это минимум негигиенично. Хватило бы просто объятий и имитации.       — Мы и имимутировали! — отвечаю я запальчиво.       Сарада, пунцовая настолько, что это видно даже в неверном свете фонаря, напускает деловой вид, поправляет дужку очков и заявляет переигранным командным тоном:       — Почему они всполошились?       — Кто-то наследил, — Мицуки разговаривает с ней, не со мной. — Я переживал за вас.       — Спасибо! — хватаюсь я за старое доброе «вас».       — За Сараду и змею, за тебя-то что переживать, тебя захочешь — не убьёшь, — поправляется он. — С прилавка торговца пропала упаковка с лимонадными леденцами, но появились монеты, равноценные стоимости товара. И на монетах был засечён остаточный след чакры.       Упс…       — А говорил, украл, — Сарада смотрит на меня с интересом. Я такого не говорил, я просто не хотел оправдываться, оправдываться — несолидно! — Знаешь, мне иногда кажется, что ты учился у Хокаге Конохамару-сенсея чему-то не тому…       — Чужих жён во всяком случае не увожу, — бурчу я. — И не буду, даже когда стану Теневым Каге при Хокаге Сараде и её советнике Мицуки.

* * *

      Мне ещё тогда следовало догадаться, что за время моего отсутствия Сарада стала для Мицуки чем-то большим, чем боевой товарищ. Что ему больно.       Но он никогда не скажет, что чувствует. И никогда не будет навязываться или кого-то принуждать. Мицуки всегда один уходит в тень. А мы, окружающие, думаем, что у него всё в порядке.       Но некая химия между ними витала. Ведь не покинул же он Коноху после моей якобы смерти, не потому ли, что дорожил Сарадой? И она пробудила мангекё, когда думала, что он погиб от её руки. Меня до сих пор передёргивает при воспоминании, как новоявленный Мицуки выползал из раззявленного рта собственного трупа.       Сейчас это не имеет значения. Любил он или нет, но даже с простыми друзьями так не поступают. Их память не предают. Не используют их имя в корыстных целях.       Я резко встаю с места и заявляю Юишики, Тонери, делегации с Конохи, да вообще всем в павловниевой комнате:       — Мицуки, выйдем, поговорим.       — Конечно, покажи накодо-сану усадьбу, сестрин сын, — разрешает Юишики и о чём-то телепатически связывается с Тонери. В её голосе недовольство, что ж, с каждым прожитым годом мы становимся всё раздражительнее.       Я материализую над нами купол от враждебной атмосферы планеты. Мне он не нужен, Мицуки, возможно, тоже. Проверить так и подмывает, но я гашу в себе ярость.       Передвигаюсь левитируя, это привычка, пока Мицуки рядом сминает папоротниковый ковёр сапогами. Пейзажи открываются завораживающие. Альтаир клонится к закату, небо приобретает глубокий сине-зелёный отлив океанских волн. И дали становятся прозрачными и расступаются. Сам воздух звенит, высокие плауны осыпаются багряными лепестками, и те шуршат под ногами. Царство алых и рыжих красок длится удивительно долго — на Альтаире затяжные тёплые осени.       Спускаемся к озеру, по деревянным мосткам идём к беседке. Не ради любования природой, просто там нас не прослушают. Я объясняю это жестом, чуть касаясь пальцами мочки уха, и Мицуки расшифровывает сигнальный знак, доставшийся нам в наследство со времён одного отряда.       Вода, отражающая небо, кажется бирюзовой, и среди первых тусклых звёзд плавают похожие на кувшинки аскании, подаренные сестрой. С дальнего берега наползает туман.       — Мицуки, — оборачиваюсь наконец я, пока он опирается на перила и в задумчивости щурит глаза, — что за дешёвый фарс?       — О чём ты? — кажется, он бросил играть роль накодо и официального лица Конохи. Вот и славно.       — О потомках Сарады. Я чувствую малейшие отклонения в чакре, малейшие изменения тела. Беременность могу засечь спустя пару часов после зачатия. Я даже не о физиологическом аспекте, если зиготе суждено закрепиться и родиться, у неё уже тогда возникает душа.       — А что есть душа? — Мицуки смотрит на тонкие нити тумана.       Если б я знал! Если б кто-нибудь на этом свете смыслил хоть что-нибудь в околорелигиозной метафизике, разве я усидел бы на месте? Разве не кинулся бы открывать портал в Чистый Мир?       Шибай Ооцуцуки когда-то бился над загадкой смерти и жизни. Не знаю, кого он потерял, но он с остервенением искал и изучал всё трансцендентное. Но никакие открытия не помогли ему вернуть близкого человека с того света. Риннеган мог привязывать лишь те души, которые не успели уйти, лишь к тем телам, что ещё не остыли. Карма являлась гарантом только от собственной случайной смерти. Плод Чакры впитывал информацию о всех живущих на планете, по этой информации Шибай пробовал кого-то восстановить, но потерпел крах. В итоге он стал чуть ли не богом, отказался от физической оболочки и, не умирая, перенёсся в высшие измерения. Но попал ли в Чистый Мир? Встретился ли с тем, с кем хотел?       Благодаря его бесплодной борьбе я знаю, что пытаться вернуть кого-то с Дальнего берега — путь в никуда.       — Давай не будем лезть в дебри, Мицуки.       — Я полагал, что ты и здесь ввернёшь научное объяснение наподобие каких-нибудь тёмных энергий. Объяснил же однажды чакру скалярными частицами.       — Не уводи тему, — злюсь я. — Отвечай на вопрос!       — С чего ты взял, что потомки Сарады от тебя?       — Ты издеваешься? Я в твою ложь ни на миг не верю! Чего ты добиваешься?       — Юишики всё разложила по полочкам. Подкупить тебя и обеспечить особое отношение к моей отсталой планетке.       — А тебе не кажется, что она узнает о лжи и выставит тебя ко всем демонам?       — Не кипятись, — наконец Мицуки смотрит прямо на меня. — У Сарады не было детей, ты прав. С моей стороны было глупостью пытаться тебя обмануть, но в оправдание скажу, что очень плохо тебя знаю. Да, у нашей девы Учиха нет природного риннешарингана высшей пробы, но ведь это не столь важно. Насколько мне доносили, у вас и с джоганом проблемы. Глава Ооцуцуки-но Шики обрадуется и тому, что ты привнесёшь в клан свой джоган. Даже если глава и раскроет первоначальную ложь, всё равно будет счастлива полумере.       Интересно, кто ему доносил о нашей внутрисемейной обстановочке? На ум приходит лишь Тонери. Качаю головой:       — Ты всерьёз решил, что Юишики нормально отнесётся к моему браку с так называемой внучкой?       — Я уже ничему не удивляюсь в вашем парнокопытном клане, — цедит сквозь зубы Мицуки, — после того, как в позапрошлый визит ты собирал чакру с Древа с тем бараном-Ооцуцуки.       Ямашики, догадываюсь я. Только у него рога загнуты кольцами вокруг ушей. Тогда Тонери проходил в госпитале очередную настройку тела, и мне в напарники поставили Ямашики. Между прочим, я очень удивился, познакомившись с отличным парнем из Ооцуцуки, он действительно хороший человек, а уж как виртуозно владеет додзюцу клана Шики и техникой Сукунахикона! А излишняя любвеобильность к прекрасному… у всех свои недостатки, с этой его чертой я смирился.       И Мицуки прав насчёт свободных нравов большого космоса. Юишики, разрешая мне перевезти Химавари, была уверена, что дикарь из примитивного мира тащит себе самку. От Момошики такого можно было ожидать, но меня она совсем не знала!       — Выходит, ты утверждаешь, что почти меня не знаешь… — припоминаю я слова Мицуки. Назревает конструктивная беседа, и самообладание потихоньку возвращается.       — Не знаю и не понимаю, что ты такое. Ты сейчас даже пари́шь над землёй, как Момошики, — хмурится Мицуки. — Я всё больше сомневаюсь, кого мы тогда спалили Сузаку: его или Боруто Узумаки. Потому что ты, кем бы ты ни был, совсем другой.       — Что за бред…       — У человека никогда не перестроится темперамент. Характер — да, под гнётом обстоятельств и окружения. Но темперамент — это физиологический признак, это сила и скорость реакции нервной системы, это невозможно изменить, как невозможно изменить конституцию тела. Боруто — ярко выраженный сангвиник. Экстраверт, ориентированный на окружающий мир и на взаимодействие с людьми. А после применения Сузаку я вижу меланхолика. Таким был Момошики. И потому я уже ни в чём не уверен.       От его слов на миг пробирает холод.       — А тебе не кажется, что это потому, что я слишком много пережил? — возмущаюсь я. — Тебе легко говорить, с твоей семьёй всё в порядке. У меня в тринадцать родителей отправили на планету близ чёрной дыры, где из-за бешеной гравитации время почти остановилось. А когда вернули, по их ощущениям из родной гостиной сразу на поле боя, к повзрослевшим детям... Они едва сориентировались. И в тот ж день жизни отдали за Коноху, я даже не успел с ними толком поговорить…       — Ноешь, как Момошики.       — Мицуки! — рычу я, тянусь схватить его за ворот кимоно, но отступаю.       — Красивое место, — замечает он вдруг. Кивает на кустарниковые хвощи на берегу. — Похожи на цветущую сакуру, только они не завянут, верно? Плауны напоминают бамбуковую рощу, никогда не видел таких огромных. Ты специально подобрал местность в бордовых оттенках? Как склеп воспоминаний по Сараде?       Специально вскрывает мне рану ржавым скальпелем. Я не отвечаю. Да, мне приятно лицезреть алые дали. Да, когда мне плохо и душа в раздрае, я иду сюда, к самой кромке воды. И когда туман сгущается и, отражая растительность, приобретает винные оттенки, стелется над прозрачной водой, я словно вижу, как она выходит из него, сотканная из облака, в вишнёвом платье. Иногда хочется протянуть руку и ощутить ответное прикосновение. Наше прикосновение, кончиками пальцев к кончикам пальцев. Иногда, когда подсознание занято головоломкой очередного задания и лихорадочно ищет решение, я точно слышу голос Сарады, что даёт верный ответ, доносящийся с ветром.       Вода, река жизни, её шёпот с Дальнего берега…       Она навеки рядом со мной, живая. Так не бывает, знаю, порой мне кажется, что я схожу с ума, и именно поэтому я защитил озеро и беседку от прослушки, чтобы меня не заподозрили в помешательстве. Каждый имеет право на бзики, если они надёжно скрыты под замком. Но здесь, как нигде, я чувствую присутствие моей Сарады. Будто вся отпущенная мне вечность длиться то мгновение, которое мы сидели на закате на обломках Конохи и старого мира, она за моей спиной, её пальцы на моём плече. Мгновение, разлитое в безбрежности. Как в высшей математике — нет особой разницы между нулём и бесконечностью, к ним можно лишь стремиться, но не достичь. И то, и то — Абсолют. И не являются ли они одним и тем же?       Мне хорошо вот так, с той Сарадой, что в сердце. И я неоднократно говорил об этом Мицуки, в свои визиты на родину. Он должен понимать! И вот теперь он втаптывает самое сокровенное в грязь, решив купить мою лояльность за какую-то девчонку.       — Я не Момошики.       — Уверен?       Нет. Но всегда могу найти объяснение, что бремя бессмертной жизни выламывает психику, медленно, исподволь, превращая меня в нечто иное. Да, я теряю себя день за днём.       — Ты продался врагу, — констатирует Мицуки. — Кто бы мог подумать… Твои родители столько времени собирали наш мир по кусочкам, чтобы ты разом перечеркнул их труды, сдав планету Ооцуцуки.       — Вот значит как? — ухмыляюсь я. — А какую альтернативу ты предлагаешь? Войну с угнетателями? Не ожидал, что по прошествии стольких лет ты примешь сторону Каваки, вы ж не ладили никогда! Только против кого ты намерен драться? Каваки простительно, он не догадывался о масштабах, но ты-то понимаешь, что из себя представляют Ооцуцуки! Мы на разных ступенях эволюции. Это как мухе таранить бронепоезд. Наша планета уже в сфере их интересов, и они не отстанут. Восстание погубит всех наших, альтернативы нет. Хотя знаешь… Ооцуцуки существа рациональные, стирать в пыль планету не станут. Они лучше снимут с Древа Чакры ограничители, чтоб оно сожрало всех и явило комплиментарный, суммарный Плод Чакры. Единственный, потому что после его созревания жизни уже не останется. Ты этого хочешь, даттебаса?       — Лучше смерть, чем существование, как сейчас.       — Да ну? — по привычке Момошики выгибаю бровь. — А о других ты подумал? Их ты спросил? И прости, но что-то я не вижу, что тебе плохо живётся под железной пятой Ооцуцуки. Тебе запрещают читать твои любимые книжки? Ты голодаешь? Живёшь в землянке без благ цивилизации? Тебя притесняют, хоть сколько-нибудь, скажи, ну! Извиняй, но выглядишь ты более чем хорошо для угнетённого. И все твои близкие из Конохи тоже в добром здравии, а подати Ооцуцуки — меньшее зло.       — Не Коноха, — после некоторого молчания поправляет Мицуки. — Когда ты уже привыкнешь… Не Коноха, а Танзаку. Но мы помним нашу разрушенную родину.       — Которая для тебя не родина. И вы, старики, готовы пойти в бой ради уничтоженной юности, впереди у вас и так смерть, так что терять нечего. А молодёжь? Родившаяся и живущая в настоящем мире? Они захотят что-то менять?       — Ещё скажи, что ты герой и мученик, купивший нам благоденствие своей жертвой!       — Ха! Когда-то ты называл меня Солнцем.       — Звёзды имеют свойство выгорать и схлопываться в чёрные дыры. Которые пожирают всё вокруг себя. И всё, к чему ты прикасаешься, гибнет.       Я рассеянно гляжу вперёд. Вижу лицо Сарады, нахмуренные брови, печаль в глазах. Ей не понравились бы наши распри.       — Хочешь, чтоб я и вашу девочку погубил?       — Она готова к этой миссии.       — Похвально, — криво улыбаюсь я. — Создал её в пробирке, подгадывая ко времени очередной жатвы. Как раз через два года мы с Тонери явимся за плодами чакры, и пусть они мелкие, несуммарные, но... Мицуки, ты в своём уме? — нет сил до него достучаться и нет сил злиться. Воспоминания о Сараде странным образом меня успокаивают. — Ты отдаёшь себе отчёт, как эт низко… подло клонировать и подсовывать мне ту, которая для меня была всем? Вообще всем! Кто я без неё, я уже не знаю, я существую, но без души. Да даж самим своим существованием я обязан ей и тому, что она выжгла из меня Момошики! — и задумываюсь, понимает ли он меня. Похоже, я ошибался, по всему выходит, что к Сараде ничего нежного, возвышенного и светлого он не испытывал. Не на кошках же ему объяснять. Цикл созревания плодов чакры восемнадцать лет, и каждые восемнадцать лет я объявляюсь в Конохе, и каждый раз вижу у Мицуки новую кошку. Сначала был Микадзуки, потом наглая рыжая морда, котёнком прибившаяся к Мицуки после смерти Микадзуки. В последний мой визит я наблюдал с хозяином белую кошку с перебитой передней лапой. Интересно, она ещё жива?       Мицуки устало вздыхает. Отворачивается от озера и развязно усаживается на перила.       — А если я скажу, — начинает он, — что Сарада не погибла, что она до сих пор жива, хоть и подверглась ооцуцуфикации?       — Ты всё-таки сумасшедший, как твой родитель, — почти выплёвываю я. Лично видел её смерть. Даже если, допустим на миг, она выжила, это всё равно уже не Сарада. Но… даже при таком раскладе разве я не ринусь тотчас её спасать?       — Ради своего народа я пойду по головам. И по твоей тоже.       Не сомневаюсь.       — И мне любопытно, как ты отреагируешь на это? — Мицуки протягивает полузабытый предмет, который я беру так, будто он может меня ужалить. — Сарада не расставалась с ним, он ей особенно дорог, и если я передаю его сейчас тебе, это что-то значит, верно?       На ладони у меня лежит перечёркнутый протектор Саске-сана.