Проигрыш
8 марта 2023 г., 23:15
Ты поплывёшь на зыбких волнах тишины,
Разворошишь до дна придуманные сны,
И будет видеть лишь апрельская луна,
Что ты одна, совсем одна…
«Ты сделана из огня», автор текста Карен Кавалерян
Местность называлась Китаем. Широкое среднегорье, протянувшееся на многие километры через Страну Земли, от верховий Страны Ветра к самому побережью моря Сенсоо. Раньше я не видел в этом названии ничего забавного, слышать такие фразы, как «лекарства из Китая» или «китайские травы» было делом обыденным. Теперь я знал, что имя среднегорью дали по старой памяти первые поселенцы моей родной планеты, а со временем смысл забылся. Сегодняшние жители Поднебесной, раскинувшейся на звёздных системах Рукава Лебедя, узнав о существовании нашего местечкового Китая, наверное, ринулись бы от радости запечатлевать на голографиях себя любимых на фоне дорожных указателей. Мы с Тонери впервые прибыли домой спустя пять лет после того, как нас забрал клан Шики, как закончилась битва с Каваки. Хорошо, что не в окрестности Конохи, вдали от родной Деревни меня не душит волнение. Идёт последний день апреля, но теперь, после смены полюсов, это равносильно поздней осени. Магнитное поле тоже сбоит, и на всех широтах наблюдается полярное сияние, чудесно, конечно, но признак тревожный. Как сказал бы Момошики, апокалипсис обязан быть завораживающе прекрасным. Вокруг грядами наползают друг на друга самозванно-китайские горы, ощетинившиеся сосновыми лесами и шумящими ручьями, которые берут начало от ледников. А над этим суровым великолепием — низкое осеннее небо, блёкло-белое, с дымными клубами туч. Погода сердится, но дождь не идёт. Вдыхаю полной грудью прозрачный воздух и захожу в старый храм, под гнётом прошедших столетий наполовину ушедший в землю. У алтаря Тонери уже наладил связь с главой клана Юишики-доно. Её изображение парит перед нами, будто она сама здесь, во плоти, у позеленевшей бронзовой статуи забытого божества. — Злоумышленники пойманы, — докладывает Тонери. — Граждане бывшей Страны Ветра, ныне разорённой. Зовут себя Братством Песка. Я присаживаюсь рядом, подключаюсь к сетевой игре. Никак не освоюсь с мысленным управлением, поэтому материализую перед собой привычную консоль. Тонери косится неодобрительно. И пусть. Пальцы порхают над движками управления, но перед глазами застыл неподвижный экран выбора персонажа. Он просвечивает, и за ним вижу Юишики, Тонери и разорённое убранство храма с прорехами под крышей. Не органами чувств, нет, напрямую через ощущения клона, через нить связывающей нас чакры, ощущаю запах мокрого камня и журчание воды. Темно и прохладно. Пробираюсь краем пещеры, минуя ручей, двигаюсь по лабиринту в соседнюю полость, заваленную щебнем из-за обвалившегося потолка. Карабкаюсь наверх по куче, не жалея колен. — Активисты в количестве тридцати человек пробрались на территорию бывшего Скрытого Облака, — продолжает Тонери. — Находиться там невозможно из-за последствий взрыва «Таурона». Массовые разрушения, несовместимый с жизнью неусовершенствованного Homo Sapiens радиационный фон. Повстанцы знали, что поход туда — билет в один конец, но готовы пожертвовать жизнями. Фанатики. — Какова же их цель? — низко, но невероятно красиво выпевает Юишики. Кубарем скатываюсь с кучи щебня, извозив весь плащ. Спускаюсь по естественной шахте вниз, согнувшись в три погибели. Грудь мешает, но ничего не могу с этим поделать — именно в такой форме я впервые показался мятежникам, таким они меня запомнили. Техника Соблазнения подвешена на кончиках пальцев, она привычнее любого хенге, да и чакры расходует меньше. Больно стукаюсь макушкой. Пещера готова сомкнуться надо мной. Затем путь преграждает бездна, и я сигаю через неё на противоположный каменистый обрыв. Оставляю на стене сигнальный маячок, вспыхивающий зыбким светом, как светлячок. В его сиянии становится виден фундамент храма. — О, целей у них множество, — вздыхает Тонери. — Восстановить родную Страну, скинуть власть Ооцуцуки, отомстить. Из Скрытого Облака они выкрали Янтарный Горшок Очищения, принадлежавший сыну Кагуи. Бунтари планировали схлопнуть Древо до подвижного состояния Десятихвостого, чтобы впоследствии запечатать в Горшок. Спасибо за оказанное доверие, Юишики-доно, что отправили нас решать возникшие временные трудности под присмотром Ямашики-сама. Я вышел на след нарушителей, а Момошики… Момошики! — Да? — отрываюсь от консоли я. В нижних этажах храма, в бывших кладовых, томятся пленники. Факелы едва коптят, тени пляшут на крупных красных камнях, из которых тут всё сложено. — Стой, красотка! — кудрявый парень в белом кимоно, с загнутыми от висков в спирали рогами выходит навстречу. Плохо. Очень плохо. Значит, надо действовать быстро. Вырубить его, включив глушитель чакры, прихваченный тем же клоном, или вернее клонессой из лаборатории Бага. Чтобы Ооцуцуки стал совсем беззащитным. И, развоплощаясь самому от нехватки чакры, успеть крикнуть пленникам: «Идите по светлячкам!» — Что за прелестная примитивная форма жизни, — давит лыбу Ямашики. — Жаль, фальшивка, сделана из сверхчастиц. Но с каким вкусом! — Господин, — хлопаю длинными ресницами и как бы невзначай одёргиваю распахнутый вырез блузки на высокой груди. — Не понимаю, о чём вы… Я заблудилась на дорогах жизни… — не прибавить бы «даттебаса», а то раскусят. Нижняя половина лица скрыта за платком, так популярным в пустынях Ветра. В руке за спиной глушитель, похожий на граммофон, только меньше — разработки Бага не стояли на месте, в другой, скрытой рукавом, зарождается вихрь исчезающего расенгана. Запустить бы его в невидимой форме по кривой в обход противника. Когда-то я ныл, что кунаи по такой траектории не летают, но Саске-сан быстро убедил меня в обратном. Чуточку печально, что в моём стиле боя нет ничего отцовского. Даже расенгану меня учил братюня Конохамару, и про Технику Соблазнения поведал он же. — А оригинал также аппетитен? Я бы продегустировал, — приближается Ямашики. — Сколько раз повторять, — злюсь я, — я не Момошики, моё имя — Боруто Узумаки! Тонери сокрушённо качает головой. — Пока ты живёшь в сени моей милости, — цедит слова Юишики, — ты будешь зваться так, как я скажу. И взгляни правде в глаза, будь так любезен. Мы разблокировали ооцуцуфикацию в твоём примитивном организме. Восстановили повреждённые данные. Сестрин сын, ты Момо, от макушки до пяток, и однажды налёт твоего скверного сосуда потускнеет и исчезнет, как полинявшие краски. Это сродни чуду — мы столько слёз пролили по твоей гибели, но вот ты снова с нами… Старая коза. — Вы о деле спрашивали? — уточняю я. — Я повязал нарушителей у самого Древа, там, где и сработала система безопасности. Они сейчас под нашим наблюдением. Артефакт сына Кагуи у нас. Ждём дальнейших указаний. Потеряв концентрацию, лишаюсь связи с клонессой-клоунессой. Понятия не имею, что она там вытворяет. Но неожиданно приходит обратка от её развоплощения. Создающая её тело чакра была заглушена прибором. Судя по воплю про светлячков, всё удалось. Надеюсь. — Уничтожить мятежников, — распоряжается Юишики. — Сорняки выпалывают на корню. Благодарствую, — кивает она в своей реальности кому-то, кого мы не видим. Кажется, я слышу звуки аплодисментов. Возможно, она находится в театральной ложе. И меня бесит такое наплевательское отношение к чужим судьбам. Как походя она решает, кому жить, а кому умереть, и пусть мы для Ооцуцуки — пыль под ногами, я с такими мириться не намерен: — Прошу прощения! Хочу заметить, что они схватили дозу радиации, несовместимую с жизнью! — враньё, не было Братство Песка на руинах Скрытого Облака, где от взрыва сама ткань мироздания на уровне кварков разорвана в клочья. Ни ногой не ступали они в тамошнюю зону отчуждения. Я сам, точнее, клонесса вынесла им артефакт, когда настоящий я приезжал за сестрой год назад. Пока мы с Тонери болтались на орбите и ждали, когда Химавари соберёт вещи и прибудет по порталу, теневой клон тайно высадился на поверхность, узнал новости и решил помочь Братству Песка. Притащил им этот сраный Горшок, строго-настрого наказав не использовать хотя бы год, чтобы отвести от меня подозрения. А пока клон самовольничал, я обнимал сестру, запечатлевал её на голографии и вёл светскую беседу с Тонери. Тогда же предложил разместить снимок на приборной доске космочелнока, чтобы оживить наше средство передвижения, сделать его уютным и похожим на дом. Тонери ворчал, что я, барахольщик, и без того развёл бардак, но возражать не стал. — Жить повстанцам осталось считанные часы, — давлю свою линию я. — Они уже в фазе ходячего трупа. Их можно просто отпустить, дальше природа всё сделает за нас… — Стопроцентной гарантии нет, — замечает Юишики. — Потому привести приказ в исполнение немедленно. — Прошу прощения и я, — вклинивается в беседу четвёртое лицо. Верхом на сундуке для пожертвований появляется Ямашики. В глазах яростным золотом горит фамильное додзюцу клана Шики, будто перечёркнутое спицами Колеса Сансары. Кимоно порвано. Ооцуцуки неловко поворачивается, потирая стремительно затягивающуюся кожу на раскуроченной спине, и перед нами мелькают торчащие из красного месива позвонки. Ненадолго его вырубило, но хотя бы он не понял, что за техника ударила со спины. — Пленникам помогли сбежать. — Ты кретин? — упрекает Юишики, извиняется и кому-то клянется в традиционном японском поклоне. Мне пока ещё непривычно это слово — Япония. И язык, вроде и наш, но отличий море: от выговора до построения фраз. — Вы порой тоже не можете изловить своего кибер-хина, — парирует Ямашики. И кланяется с обезоруживающей улыбкой. — Да, как говорит Момо, косякнул, признаю. Но предводительница или сообщница наших пленных — произведение искусства. Как приятно порой отпустить инстинкты и поддаться желаниям плоти, о, я знаю в этом толк! — Она тебя обезвредила, — припечатывает Юишики. — Не совсем она, скажем так, я не ожидал лишиться сверхчастиц. Меня не предупреждали, что на этой планете уже освоили технологии интерференционных полей. Волновые функции скалярных частиц в радиусе ста метров ушли в глубокий минимум. Я думал, здесь сражаются камнями и палками. Юишики недовольно поджимает губы: — Моё кучерявое несчастье, ты способен решить проблему поскорее? Антракт завершается. Ямашики вместо ответа кривится и красноречиво показывает на вскрытую расенганом спину. Аморфный Тонери, как всегда, молчит. — Разрешите мне, — обречённо вздыхаю я. — Я знаю эти места, — опять ложь. — Найду беглецов, и, если они ещё живы, ликвидирую. Сгущаются сумерки. В горах резкие контрастные тени сбивают с толку. Никак не могу прикинуть расстояние, кажется, что до соседнего перевала рукой подать, а на деле петляешь между склонами, и серпантины тропинок не заканчиваются. Меня ведёт ощущение чакры беглецов. Лечу так быстро, как только могу, как не снилось ни одному из известных мне супергероев. Наконец вижу Братство Песка, спасающихся на спине огромного призванного грифа-марионетки. Это не про таких ли птиц, застилающих крыльями небо, рассказывают в пустыне сказки? Применяю набивший оскомину образ девчонки с платком на лице и пикирую на спину грифу. Повстанцы смотрят настороженно, некоторые жмутся друг к дружке. — Нас убьют? — наконец шепчет один, в глиняной маске. — С чего вы взяли? — вздыхаю я. — Потому что ты… Нет секрета для меня в том, кто ты, ты из них. Ооцуцуки. Ты злой демон для Сунагакуре, и везде рок следует за тобой. Я узнаю́ этот голос. Раньше не догадался из-за маски, в былые дни она была иной, с фиолетовой раскраской демона-о́ни. Арая. Почему он заговорил и открылся мне только сейчас? Чего он добивается, вечно прячась за чужими спинами и за своей марионеткой? И почему сейчас не афиширует перед остальными моего имени? Братство Песка, поняв, что ими манипулировал Момошики, разорвали бы меня голыми руками. И как он выяснил, что это я? Голос, пол, телосложение — у меня всё другое. Платок закрывает лицо до самых глаз, чтобы спрятать полоски на щеках. Вопросы, вопросы… Ответов спрашивать некогда. — Я дам вам уйти, скажу, что обнаружил лишь ваши трупы, — снова обвожу их серьёзным взглядом. — Но уйдут не все. Так не бывает. Мне придётся предоставить хоть что-то в качестве доказательств. Точнее, кого-то. Грифа-марионетку трясёт. Люди замирают. Они не сделали ничего плохого с моей точки зрения. Они хотели уничтожить Древо, а я взялся им помочь. Нет, не так. Я был не против уничтожить Древо их руками, не имея самому такой возможности. И это из-за меня они сейчас умрут. Бесцельно умрут, бесполезно, ведь план провалился. И я вижу в их глазах страх, недоверие, злобу, обиду. Оторопь. Ненависть. Вся моя жизнь — бесконечный круг ненависти. Но часть Момошики во мне не тревожится. Разливает по жилам ледяное спокойствие. Всё во имя великой цели. Ничего личного. Отбрось эмоции. Они не люди, они организмы, функционирующие по законам природы. Они вещи. Вещи не жалко. — Сколько нужно братьев и сестёр по оружию… для правдоподобия? — глухо спрашивает Арая. — Пять — шесть хватит. Остался Арая. Двое мужчин в возрасте. Бойкая девчонка, закатившая целый скандал, что хочет пожертвовать жизнью ради других и что смерти не боится, и не надо её отговаривать. И ещё одна женщина, вдова, ввязавшаяся в эту авантюру, чтобы отомстить за мужа. — Да будут пески мягкими, — желает Арая удаляющимся собратьям. — Да будет ваш путь лёгким, — отзываются в ответ. Кто-то из уходящих плачет, и этот звук ещё долго звенит в ночи после того, как гигантский гриф улетает. — Я переброшу ваши тела к моим напарникам, — объясняю я. Хенге с меня снято, но никто не удивляется. Девочка и Арая больше молчат. Остальные молятся в сторонке. — Ты даруешь нам скорую смерть? — спрашивает Арая. — Не смерть от оружия, — поясняю я. — Я вас… Хм-м… заражу кое-чем. Вы сгорите быстро, не сказать, что легко, но… Если кто-то боится, я могу его заколоть как оказавшего сопротивление. Мала́я? — Х-ха! — отворачивается она. — Часы мучений, пусть. Зато после вечность блаженства. — А можно… — шепчет вдова, — можно меня… — Конечно, — киваю я. Обхожу наш скалистый пятачок, обдуваемый всеми ветрами. Арая призывает из свитков необходимое количество марионеток, я набрасываю на них хенге ушедших пленников, надеясь, что не ошибся и никого не забыл. Искусственно наращенная память Ооцуцуки творит чудеса. Добавляю кровавых пятен. — Готовы? — извлекаю из ладони маленький шарик. Аккумулятор для одного из вживлённых квантовых процессоров, работающий на высокообогащённом плутонии. Пока начинка заключена в хромодинамический кокон, она безопасна, но стоит мне, прилагая нечеловеческие усилия, раздавить пальцами оболочку, и никому не поздоровится. Квантовые эффекты нельзя просчитать по формуле, все они основаны на вероятности. Кто-то умрёт почти сразу. Кто-то проживёт часов десять. — Подойдите ко мне. Ломаю оболочку. Моя кожа и слизистые мелко вибрируют, но отражают угрозу. Даже белое дзё остаётся девственно-чистым. В абсолютной тишине ждём. В воздухе резко пахнет озоном, а на губах железистый неприятный привкус. Наконец девочка заходится в сухом кашле, один из пожилых мужчин оседает от головокружения. Арая снимает маску и смотрит мне прямо в глаза, и его кожа, бледная из-за того, что всегда скрыта, уже через некоторое время станет загорелой. Вот только это радиационный загар смерти. Пора. Вызываю на связь Тонери и Ямашики, в нескольких словах обрисовываю ситуацию. Юишики некогда, у неё последний акт трагедии. Демонстрирую импровизированную сцену погибших беглецов и пятёрку якобы сдавшихся в плен. — Переброшу вам живых? — спрашиваю я. — Остальных не осилю, я ещё не поднаторел в микрочервоточинах. Этого хватит? — И нам обеспечено лицезреть кровавую диарею и рвоту, хороша эстетика! — морщится Ямашики. — А блондинки среди них нет? Я бы её вылечил. Сдёргиваю капюшон с одной марионетки, под ним лицо моей Техники Соблазнения с неизменным платком, натянутом на нос. — Н-да, — сокрушается Ямашики. — Некрофилия — не мой профиль. Оставь как есть. Мне и других не надо, с ними уже всё ясно. Это чистой воды дрессировка вас с Тонери, но мне такое не по душе. Но, тем не менее, предоставлю твою трансляцию Юишики-доно и запрошу разрешения даровать несчастным эвтаназию. — Чувствую себя корреспондентом с поля боя, ттебаса, — выплёвываю я. Начинаю переброску кое-как стоящих на ногах людей, когда на меня сзади с криком летит вдова с ножом. Я не помню, как убил впервые, в бытность свою Боруто Узумаки. Сузаку стёрло подробности поединка, оставив лишь его исход. И переживал ли я после, рефлексировал ли, лишив другое существо радости жизни, будущего? Но помню, как через то же самое прошёл Момошики. Над планетой в низком зените висит красный карлик. Свет от него тусклый, поэтому окрестности тонут в багровом полумраке. «Упокой», — на плечо мне ложится нежная рука. Голос низкий, зычный, завораживающий. «Матушкина сестрица, но ведь они уже проиграли! За что же?» «Так надо. Не спрашивай, главы кланов решают за тебя и за меня. Таков закон. Твой троюродный брат Киншики уже вершил казни, и он по-прежнему живёт и улыбается каждому новому дню. Это не больно. Давай. Приглядись, разве они люди?» «Но они мыслят… Пусть и медленно, не как мы. То, что у нас обдумывается в секунды, у них — в дни». «Момо-чан, они не люди», — надо мной левитирует Юишики-доно, и её острые рога кажутся чёрными на фоне красноватых сумерек. Здесь у всего мрачные оттенки — света звезды мало, необходимо усваивать полный его спектр, включая инфракрасный, а тепло лучше всего поглощают чёрные предметы. И местные жители — тёмные. Похожи на воздушные шары из исторических фильмов. Парят над поверхностью, как парим мы с матушкиной сестрицей. Один — в силках из наших сверхчастиц. Надеюсь, он ещё не успел понять, что происходит. «Опусти же карающий меч возмездия, — наставляет она. — Ты оружие Ооцуцуки. Клинок не думает, а вершит. И не смотри на аборигена как на разумного, как на равного. Он вещь, а к вещи нет эмоций. Переступить и забыть». Я чихаю от фтора, что разлит в атмосфере вместо кислорода. Тру кулачком нос, потом сосредотачиваюсь. Это же быстро? Одна мысль… И поглощаю чужие сверхчастицы вместе с жизнью. Оборачиваюсь, материализуя катану, и рассекаю женщину от плеча до живота. Удар аккуратный и настолько молниеносный, чтобы брызги крови дугой отлетают в противоположную от меня сторону. Это быстро. Одна мысль. — Красиво, — отмечает Ямашики. — Юишики-доно оценит. Я был шиноби и убивал сволочей. Я стал Ооцуцуки и превратился в палача. Но сегодняшние несчастные — тоже ниндзя, тоже с кровью на руках, и они знали, на что шли. И мне нельзя сокрушаться и пропускать через себя, иначе слечу с катушек. Но как же после таких моментов остро хочется жить! Пожимаю плечами: — Всех приняли? — Принял! — доносится ответ Ямашики. — Я устал, обратно доберусь пешком. Вернусь завтра к обеду. — Хорошо. — Отключаюсь, ждите. «Боруто! — окликает по личной мыслесвязи Тонери. — Я надеюсь, ты успеешь вернуться?» «Я надеюсь, вы, уважаемый напарник, не будете подходить к пленным? Они сейчас радиоактивные элементы, а ваша трансформация в самой начальной стадии». Что ж, Тонери к повстанцам не приблизится и не сможет ни о чём расспросить. Ямашики стопроцентно побрезгует сокращать дистанцию и копаться в чужих воспоминаниях, так что, буду надеяться, мои махинации не всплывут. Ямашики выбьет разрешение и спалит бунтовщиков огнём на расстоянии, и это будет гуманно. «Спасибо за беспокойство, учту не подходить. Я на досуге проанализировал заключение о состоянии их здоровья на момент первоначального пленения. А они действительно уже тогда были заражены? Ямашики, конечно, утверждает, что почувствовал, что от них фонило…» Да, от них слегка фонило. Потому что фонило от Янтарного Горшка Очищения, который они несли. Я пытался его очистить, но, видно, не совсем преуспел. «Ты же не подменил заключение, Боруто?» «Как можно? Я ж варвар, способный только на сетевые игры. Куда мне…» — запускаю силовые поля вокруг себя, нейтрализуя облучённые пылинки, которые гипотетически могли осесть в волосах и одежде. «Доиграешься…» «Это в игры-то? Вернусь, и мы запилим файтинг, и вы поймёте, что эт ка-анкретна крутяк!» «Не опоздай, любитель сворачивать с пути». Искать чужую чакру в масштабах планеты, конечно, возможно, хоть и затруднительно. К тому же, когда мы расставались, я ещё не умел снимать чётких энергетических слепков. Оттого поиски Сарады займут часы, а такой роскоши я себе позволить не могу. Зато до мелочей помню протектор Саске-сана, который отдал ей, и отпечаток моей собственной чакры на нём. По этому следу и несусь над землёй сквозь нахмуренные облака. Путь лежит в Страну Огня, и ночь отступает. Здесь царит вечер, и в высоте робко загораются первые звёзды непривычного южного полушария. Меня, как ниндзя, учили ориентироваться по небу, но теперь все ориентиры сбиты. Всё-таки не люблю позднюю осень за стылый ветер, за ранние сумерки, за вечно пасмурное небо и чёрные остовы засыпающих деревьев, сбросивших листву. Единственная радость — фестивали урожая, которые следуют один за другим, когда ночи напролёт разряженные люди, счастливые после окончания летних трудов, гуляют между лотками торговцев и палатками с развлечениями. Пахнет копчёностями и дымом, а сердце замирает в предвкушении фейерверков. След приводит в небольшой городок на склоне спящего вулкана. Не Танзаку, куда переселились все знакомые, и это даже хорошо. Вряд ли мне обрадовались бы, и вряд ли я сам был бы счастлив смотреть им в глаза. Подозреваю, что Боруто Узумаки сейчас ненавидят так же, как Каваки и Кару, по сути, не делая между нами различий. Городок встречает огнями фестиваля. Около первой палатки цветёт несчастный замученный миндаль, трепещущий на пронзительном ветру. Не все растения и животные перестроились к новым временам года. Отсюда неурожаи и голод. Под миндалём сухонькая бабушка размещает на расстеленной на земле скатерти комнатные цветы в щербатых горшках. Наверное, единственный её источник дохода, по всему заметно, что живётся ей несладко и помощи, наверное, ждать неоткуда. На поношенной безрукавке вышито пять кругов, собранных в крест. Ясно, беженка близкой Страны Мороза. Вспоминаю заснеженные тундры, пасущихся оленей, гул мошкары в клубящемся тепле болот. И неожиданно меня осеняет, что месяц назад у Сарады был день рождения. — У вас нет арктической розы? — глупо спрашиваю я. На лице образ первого попавшегося прохожего. — Ох, — она задумывается. — Не слыхала о таких, сынок, — ясно, значит, всё-таки тогда это был маркетинговый ход. — Может, кастиллея? Но это не комнатный цветок, это дикорос. Есть фиалки, вот эти, сорт «полярная ночь». Не навязывает купить, не расхваливает товар. Наверное, просто любит цветы. Выращивает их с душой, но вынуждена продавать, чтобы выжить. Смотрю на ряд цветущих фиалок с махровыми лепестками и белыми серединками, все фиолетовые, но одна — бордовая. Ветер безжалостно задувает лепестки и край скатерти. — Можно эту? — показываю я. Деньги для Ооцуцуки не проблема. Сжимаю кулак, меняю состав атомов, выстраиваю их заново, экранируя от вредных излучений. И протягиваю золотой слиток, совсем крохотный, чтобы, когда бабушка будет его сбывать, на неё не покусилась всякая мразота. А когда она продаст слиток, завалявшиеся в кошеле пылинки под действием моей техники нарастят немного золота вокруг себя. Надеюсь, бабушке этого хватит надолго. Отойдя подальше, прячу горшок с цветком в печать на запястье. Надеюсь, Сарада не обидится и тем более не сочтёт полярную фиалку связанной с Сумире. И о чём я думаю, разве стану её дарить? Арая в эту самую минуту умирает в муках, а я маюсь какой-то дурью. Упрямо трясу головой и продолжаю путь. Жители городка действительно радуются празднику. Хотя заметно, что фестиваль устроили как смогли, в условиях ограниченных ресурсов. Но старались, вкладывали все силы. Сами рисовали плакаты. Сами вырезали флажки. Цены низкие, значит, помогают друг другу и делятся, чем могут. Местные одеты плохо, много худых, есть калеки войны на костылях, с повязками на глазах. Но жизнь не останавливается, возрождается. Что Сарада тут делает? Миссия? Иду между прилавков, наблюдаю издали. Есть! Нашёл, не ошибся! Сарада в форме джонина пружинистым шагом огибает бочку с золотыми рыбками. Становится в очередь за засахаренными яблоками, и я сдвигаюсь за угол, чтобы лучше видеть. Отсвет расписного картонного фонаря падает прямо на её лицо. У меня замирает сердце. Она всё такая же, какой я её запомнил. Какой видел во снах. Ничуть не изменилась, разве что волосы снова отрезаны коротко, хотя мне и длинные нравились, как на старых фотографиях у мамы. И я хочу крикнуть, как ей идёт, чтобы все знали, что она лучше всех, но молчу. Хоть кончиками пальцев коснуться, но нельзя нарушать покой её души, заставлять страдать. Забываю, как дышать, когда она знакомым до боли жестом поправляет очки. Живая, здоровая, самоуверенная. Хмурится, когда дети в очереди перед ней вытрясают из кошельков мелочь, вздыхают, что им не хватает на лакомство, и она покупает им по яблоку. Интересно, Сарада на миссии одна? Не похоже, чтобы её кто-то сопровождал. Хочу сорваться с места, обнять, закружить над землёй, чтобы она засмеялась, назвала балбесом так ласково, как только она умеет. Но могу лишь смотреть издали, а на большее отваги не хватает. Когда я приезжал за Химавари, я и на это в себе смелости не наскрёб. Даже ступить на землю не смог, отправив клона. И я впервые понимаю Саске-сана, который говорил, что чем дольше не видишь родных, тем больше боишься сделать шаг навстречу. Мол, к разлуке привыкаешь, жизнь входит в колею, и менять что-то очень трудно. А за каждым воссоединением последует новая разлука, новый шрам на сердце. Так надо ли? Удивительно, как он с таким отношением вообще решился создать семью? Хотя я сам не лучше. Я трус. Интересно, а у Сарады кто-то есть? Кто-то, с кем она счастлива? Но как узнать, если на слежку нет времени, а самому спросить страшно? По-любому есть, вон она какая! Я других и не вижу из-за неё. Года через три Древо Чакры будет готово плодоносить, войдёт в восемнадцатилетний цикл, и я официально прибуду за плодами… получается, в сорок три года. Достаточно долго пробуду на планете, вот тогда и спрошу. Но сорок три года? Ждать столько времени, чтобы побеседовать с Сарадой? Она меня тогда и не вспомнит! Да и кто я ей, друг детства, пусть и самый близкий? А она мне? А может, мои чувства — привычка, и только? А если меня встретит не Сарада, а Мицуки с известием, что она уже лет десять как погибла на задании s-ранга? Я могу потерять её навсегда и даже не узнать об этом? Мне совсем не нравится эта мысль! В итоге я слежу за Сарадой до самой гостиницы под сенью сакуры, хорошо, что не цветущей, а скинувшей листву на зиму, как положено. Гляжу, как она скрывается за дверьми, как спустя пару минут на третьем этаже загораются окна и скоро гаснут. И я, набросив хенге прежнего себя, под покровом сгустившейся ночи прыгаю на обозначенный подоконник. Внутри нет мебели, кроме стула и футона на полу, от этого пусто и холодно. Чуть поодаль дверь, вероятно, в санузел. Аккуратно опускаю ноги с подоконника, делаю шаг… …и застываю от прикосновения лезвия к горлу. — Стоять, — шёпот из-за плеча опаляет мне ухо. Кажется, краска наползает на лицо. Одну мою руку профессионально заламывают в стальном захвате. Я боюсь сглотнуть, чтобы не обрезаться о кунай. Забил на бдительность, и вот результат. — Кто ты и зачем за мной следил? — её голос хочется слушать вечно, и одновременно он парализует. — Это… — хриплю я. — Эт я… — Ну конечно, — моё запястье круто выворачивают. — Я бывают разные. Я чувствую покров чакры, на тебе хенге. Последний шанс на честный ответ. Я развеиваю иллюзию, открывая себя настоящего: рог, бьякуганы, клеймо кармы, горящее в ночи потусторонней синевой. — Эт правда я, даттебаса! Она убирает кунай, отпускает мою руку и отступает. Думаю, не выпрыгнуть ли в окно, но вместо этого оборачиваюсь к Сараде. Меня обжигает алое пламя шарингана. Оружие по-прежнему наготове, сама Сарада в боевой стойке. По воронёной стали бегут искры, ещё чуть-чуть, и я услышу пение тысячи птиц Чидори. — Сорян… — опускаю голову. Не знаю, в гендзюцу я сейчас или где, да это и не имеет значения, когда она спустя столько лет рядом. — Не хотел тебя пугать. Я теперь вон какое чудовище. Шаринган гаснет. Не улавливаю момент, когда из рук пропадает кунай. Броситься ей навстречу? Обнять? Раньше мы так легко дарили друг другу прикосновения, но сейчас… — Боруто… — шепчет Сарада еле слышно. И как в любых пустых комнатах, звуки эхом отскакивают от стен. Она крадётся ближе, протягивает руку раскрытой ладонью вперёд, будто в тайдзюцу клана Хьюга. И я, вздрагивая, поднимаю руку навстречу. Наши ладони не соприкасаются, словно между ними невидимая стена, но кончики пальцев так близко, что я чувствую, как между ними воздух сгущается упругими подушечками. Как между двумя одноименными магнитами. Никак не преодолеть преграду. Мы смотрим на наши несоединённые руки, поворачиваем в одну сторону и в другую, словно натягивая напряжение в струну. А после медленно переплетаем пальцы. Сарада улыбается, вскидывает лицо, и я счастливо смеюсь в ответ. А затем она стискивает меня в порывистых неловких объятиях, мои руки оказываются прижаты к туловищу, но я умудряюсь обнять её со спины. Утыкаюсь в плечо носом и замираю. Кажется, мне больше ничего и не надо. — Ты не чудовище, — шепчет Сарада куда-то мне в шею. — Не смей так думать… Что они с тобой сделали? Где твои полоски? — не глядя касается пальцем моей щеки и тут же убирает руку. Полоски — отпечаток чакры Лиса — не сочетались с генами Момошики. Только и остались теневым клонам как дань привычке. — Мою хренофикацию довели до конца, — хорохорюсь непонятно зачем. — Правда, она прошла неправильно, потому что архив битый, типа я использую пиратскую версию с багом в виде активированной кармы. И рог… — Ты его сам себе обломал. — Ага. — А бьякуганы?.. Быстро с ними освоился? — Изи! — хвастаюсь я, хотя пришлось тяжко, никакая кровь Хьюга не помогла. — А шаринган? — упорно ищет отличия Сарада. — У Момошики ведь… — Нет, этого нет. Момошики его вживили, потому и располагался на ладони. Шарингана не было в ДНК, и он не передался, — с трудом перевожу дух. — Значит, я тебя не пугаю?.. — Ты — это ты, я знаю, — упрямится Сарада, обнимая и не поднимая лица. На улице запускают фейерверки, но здесь не видно даже отсветов. Слышна лишь канонада. Чей-то восторженный свист. — Ты вернулся? — шепчет она. И мне словно душу выворачивают. Вздыхаю: — Я ненадолго. Завтра до обеда мне нужно быть в другом месте. Выполнял мелкое задание Ооцуцуки и смог навестить. Я… я постараюсь брать больше таких заданий, мне пока трудно, со мной не считаются, я себе не хозяин, но я что-нибудь придумаю! Мож, устрою тут какие-нибудь катаклизмы, чтоб меня прислали разбираться… — Даже не думай! — возмущается Сарада, шутливо отталкивая меня и грозно хмурясь из-под очков. Такая стройная в водолазке и форменных штанах, босиком на холодном полу. Только сейчас замечаю, что жилет висит на спинке стула, рядом с подсумком. Как всегда не раскидывает вещи, а держит их в одном месте, чтобы в случае необходимости быстро выдвигаться. — Не смей поганить мою планету и мою страну! — поучает Сарада, и я виновато улыбаюсь. — Я тут Хокаге, и я отвечаю за безопасность! — она в раздражении садиться на пол, лицом к окну. — Представляешь, меня выбрали Девятой… — Поздравляю с исполнением мечты! — …я достигла цели, — одновременно произносит она. У гениев мысли сходятся. — Всегда говорила, что этот пост требует многозадачности, а девочки к такому лучше приспособлены. Правда, официальной инаугурации ещё не было, в должность я вступлю через неделю. Вот, взяла одиночную миссию, чтобы побыть с собой, привести мысли в порядок, последний глоток свободы... И... Я очень хочу стать достойной Хокаге! — она воодушевляется. — Чтобы подчинённые не говорили, что в моё отсутствие лучше, что без меня они спокойно выполняют работу, а я только вставляю палки в колёса своими запросами. Нет, я с самых низов знаю эту кухню, я буду руководить мудро. Стану щитом от угроз... — Пожаста, только не режь мне горло снова! — я бухаюсь на пол, простираюсь ниц и нагло заваливаюсь головой ей на колени. Прогонит, нет? Откровенно придуриваюсь, психованная весёлость из меня так и прёт. Это выход нервов? — Ты просто не понимаешь, какая тебе оказана честь, — мне протягивают мизинец. — Обещаешь не хулиганить? — Пацанское слово — кремень, — я цепляю палец пальцем, укладываюсь поудобнее. В полумраке смотрю снизу вверх на вздёрнутый подбородок Сарады, на её взгляд из-под опущенных ресниц, которые похожи на длинные чёрные стрелки. И хоть столько всего произошло, целая жизнь пролетела спрессованным отрезком за пять лет — чужие миры, умопомрачительные технологии, инопланетяне, такое многогранное человечество, расселившееся по Млечному Пути, столько знакомств, заданий, выдуманных и реальных историй — а сейчас этого будто и не было, словно мы всё те же Боруто и Сарада, непобедимый боевой дуэт и чуточку встречающиеся друзья детства. Время бежит вспять под взрывы фейерверков. — Как тебе живётся? — спрашивает Сарада. Мизинцы затекли, поэтому я перехватываю её руку. Так приятно гладить узкую ладошку и выпирающие косточки запястья. Но если что не так — эта обманчивая эфемерность сломает мне конечность, не моргнув и глазом. — Мир такой огроменный, оказывается… У нас у всех была другая прародина, прикинь, вдали от чёрных дыр и всяких экстремальных гравитаций, то есть там скаляр… чакры не образовывалось в принципе, но эт не помешало нашим предкам покорить Вселенную. Они круты. Мы здесь — потомки поселенцев, которые потерпели крушение, потеряли связь и в итоге основали свою цивилизацию. А Ооцуцуки жили на других звёздах. Их империя простирается на весь спиральный рукав Галактики — Рукав Ориона. На других рукавах живут другие народы. Или ваще не люди. Знаешь, сколько разумных существ на свете? — Зелёные большеглазые рептилоиды? — Вот таких как раз не встречал, — смеюсь я. Хотя на нашей родной Земле, оказавшейся заурядной планетой IN345L, шла эволюция рептилий, но наши предки-первопоселенцы их истребили. Тем временем рука Сарады ложится мне на макушку и медленно перебирает пряди. Сейчас замурчу… Нет, правда, сладко тянусь всеми мышцами. Лежать на полу уже совсем не холодно, и пусть за окном стонет ветер, качаются зловещими тенями ветви, а месяц, заглядывающий в окно, перевёрнут рожками вниз, как опрокинутая лодка. Как тут привыкнуть, что у луны изменились фазы? — Болтун, — беззлобно припечатывает Сарада. — Чё болтун, чёй-то болтун? — подрываюсь я, но оказываюсь мигом уложен железной рукой обратно. — Знаешь, как красиво на планетах около ядра Галактики? Там прорва звёзд, словно небо в алмазах. Или знаешь, какой бывает восход, когда светило заслоняет полнеба? А паркур на астероидах… — на миг надуваюсь. — Я не выиграл, но эт я просто правил толком не знал! Одно плохо — бургеров нет. — Болтун, — повторяет Сарада и гладит волосы вокруг рога. Я замираю. Ого, а это, оказывается, жуть как приятно! — А сделай так ещё! — Цыц! Наказать бы тебя, что долго пропадал. Где ты был всё это время? — она грустно улыбается. Хочу подняться и поцеловать её куда дотянусь, в подбородок, но позволят ли? — Как тебе клан Шики? Как они тебя приняли? И Химу-чан? Может, лучше было оставить её здесь, Хьюга бы в обиду не дали. И я бы никому не позволила швырнуть в неё камень, как в сестру предателя. Я сама дико возмущена, что на тебя навешали всех собак! Ходи всегда под хенге, чтобы самые отмороженные не напали. Я мрачнею. Не самые приятные известия. — Хима в порядке. Она сейчас на домашнем постельном режиме, проходит трансформацию тела. Чтоб стать хотя б такой, как рядовые жители Рукава Ориона. Попросила у меня красок, карандашей. Скучно, вот и рисует. А я… да норм я, чё там… лучше скажи, вы тут как? — Мы тоже ничего, — её глаза задумчиво смотрят на полумесяц в окне. Губа прикушена, и меня от одного этого вида бросает в жар. Фейерверки стихают, и какое-то время мы слушаем неприкаянный ветер. — Знаешь, — медленно начинает Сарада, — когда событий столько, не сообразишь, с чего начать. Либо все перечислять по мелочи, либо только самое важное. Мицуки советник. Вот. Бросил карьеру ниндзя-медика, хотя у него такой талант… — Его это… — …тяготит? Сложно сказать. Ты же знаешь Мицуки, разве он будет жаловаться? Проблема Мицуки в том, что он не любит показывать эмоции. Пока другие ноют, он спокоен, и поэтому кажется, что ему проще всех. А может, на самом деле тяжелее? Но никто даже не подозревает, не протянет руку помощи… Я... я почти Хокаге. Конохамару-сенсей в сентябре женится. — Да ну? — широко распахиваю глаза. — Ну ясна-а, кресло Хокаге получил, пора ставить новые цели. Дай угадаю, Ремон Ёимура? — Да. Её муж погиб во время великих катаклизмов. Тогда много народа сгинуло, а те, кто спаслись, спаслись только благодаря шиноби. Поэтому даймё потеряли власть, им не верят, и все поддерживают Каге. А ты вроде знаешь госпожу Ремон? И опять я говорю одновременно с Сарадой, не услышав вопрос: — Было дело, вместе с братюней с ней познакомились, но после такие события завернулись… В общем, ей пришлось лишиться памяти и выйти за своего родича-мудилу. Но братюня с ней потом перезнакомился. У него ещё от лимонов расстройство желудка не приключилось? — Порадовался бы за сенсея! — она права, они так долго шли друг к другу и в итоге точно не опоздали. — Я и радуюсь! А моя семья… — …что касается клана Хьюга… Снова перебиваешь! Притворно надуваюсь. Хорошо и спокойно так лежать. Как же всё-таки Сараде идёт водолазка, облегает, как вторая кожа, точёная фигура идеально подчёркнута. Откровенно пялюсь, пока Сарада, не замечая, облизывает губы и тихонько рассказывает про мой клан: — Твой дедушка этой зимой сложил с себя полномочия главы. Передал дела Хохето Хьюга. — Хороший мужик, — припоминаю я. — Да, только вынес Конохамару-сенсею мозг насчёт того, что из-за родственных связей с Ооцуцуки и с тобой их клан притесняют, как некогда Учиха. Но у меня, как у Хокаге, есть мысли, как разрулить ситуацию. Нисколько в ней не сомневаюсь. Сарада в задумчивости перебирает пряди, потом высвобождает запястье из моей руки. Признаю, что водолазка радует глаз, но открытых участков кожи до обидного мало. Мысли сами по себе соскальзывают не туда. — А как там мама и папа? — шепчет она. Поворачиваюсь на бок, теперь тоже глядя в окно. — Вроде хорошо. — Вроде? — рука у меня в волосах замирает. Фейерверки стихают, но начинается представление местных барабанщиков. — Ну… Я часто их не навещаю, только один раз удалось смотаться. Боюсь, что засекут. И я со стороны смотрел, ну и с тётей Сакурой перебросился парой слов. На бегу. Во-от… — прикрываю глаза, вспоминая жаркий полдень под чужим солнцем. — Они неплохо устроились, тётя Сакура врачует, на неё буквально молятся, Саске-сан — начальник стражи провинции. Если хочешь что-то спрятать, оставь эт на виду, так он меня учил. Они под носом у Ооцуцуки… Сарада, не пугайся, подожди, послушай! Ай, не дери мне волосы! В их звёздной системе две населённые планеты на соседних орбитах. На второй Ооцуцуки давно посадили Древо, правда, там оно называется Древом Праны. И местные поклоняются Ооцуцуки, как богам, храмы в их честь строят, при прилёте венок из цветов на шею вешают… не суть, кроче. Древо там типа нашего, под ограничителями, даёт мелкие плоды из жертв, ну там свой колорит, считается престижным самому принести себя в жертву для произрастания амриты, в общем, местные довольны, Ооцуцуки довольны, идеальный симбиоз, а на соседнюю планету чхать. И вот там, на соседней, и живут твои родители. Я не специально выбирал, эт случайно вышло, Момошики, когда лажал, прятался там. И планета называется Индра-3, вот меня и толкнуло под руку. Саске-сану я побоялся даже на глаза показаться, он ж меня прикопает сразу. Потом воскресит и заставит вернуть его сюда, обратно. Он ж считает, что в ответе за Страну Огня, раз моего отца нет, его такой мир точно не устроит, начнёт борьбу против Ооцуцуки… В общем, плохо это закончится. Пусть уж живут в тиши и глади, там, где до космических технологий общество ещё не доросло. И да, у тебя есть брат. Его уже учат обращению с оружием, и тётя Сакура говорит, что Саске-сан ставит тебя в пример. — Сатори, — очень нежно произносит Сарада. Удивлённо поворачиваюсь к ней. — Мамуля так говорила… — поясняет она на грани слышимости, но эхо выдаёт слова. — Как сейчас вижу. Закутывается в шаль, садится на краешек дивана, аккуратно так, и оправдывается: «Это не мне холодно, это наш Сатори замёрз». Я чувствую себя неловко, так как я могу увидеть сестру когда пожелаю, а Сарада этой возможности лишена. И в разлуке их семьи виноват я. Вдруг, подхватываемый неизвестным порывом, выпрямляюсь, сажусь напротив неё и запальчиво говорю: — Давай отведу тебя к ним! И вы будете жить в мире и спокойствии! Я не могу взять тебя с собой, я сам на птичьих правах, и за Химу я так огрёб… Но к твоей семье тебя доставить сумею! Ну, соглашайся! Молчим. В тишине комнаты глухо бьют барабаны и стучит пульс. — Нет, — отвечает Сарада. — Пожалуйста! Не хочу оставлять тебя здесь! — хватаю её за плечи, приближаюсь. Ну же, соглашайся, ну Сарада… — Нет, — смотрит упрямо, кладёт ладонь на мою правую руку. — Это мой дом. Моя родина. Моя страна и мои люди. Я приносила им присягу, и я не откажусь. Они моя семья, я за них в ответе. Это мой смысл жизни. Ты… ты мне очень важен… ты… что-то близкое-близкое, с самого рождения. Но и долг Хокаге важен. Если я брошу всех, как мне смотреть в глаза самой себе? Я так не могу. И не хочу. Пойми, это то поле, где я могу приложить все умения, таланты! Меня этому учили. Я к этому готовилась. Боруто… — Чё ж ты такая упёртая, — легко обнимаю, касаясь виском виска. Меня окутывает её запах, тепло. — А мож, ты не хочешь кого-то особенного бросать здесь?.. Ну, столько времени прошло… — И как тебе это в голову твою рогатую взбрело, а? — цепляется за мои плечи. — Будто у меня есть время на отношения... — Ну мало ли… — А сам?.. Шумит ветер. — Да ты как со мной рядом появилась, так никуда и не девалась. Лучше тебя во всей Галактике не найти, — почти срывается с языка «Сарада-чан», но она ненавидит сюсюканья. — Я псих. — Я в курсе. — Не, я постоянно с тобой разговаривал, — хорошо, что она не видит моё лицо. — Вот нет тебя рядом, а я говорю, иногда так хотелось с тобой чем-то поделиться… — Как внутренний голос, — кивает Сарада, я ощущаю это по щекотному движению. — Ты — мой внутренний голос. Когда что-то обдумывала, спрашивала твоего совета. Пьяный от её близости, шепчу: — Накой тебе, такой умной, мои советы? — Ты, конечно, хаос во плоти, — смеётся она, не разрывая объятий. Просто знаю, что ей, как и мне, не хочется разъединяться. Будто пытаемся атомами врасти друг в друга. Возникает шальная мысль, что все мы — звёздная пыль, занесённая сюда со всех концов Галактики, но наши с Сарадой атомы точно родились в недрах одной и той же звезды. — Ты сто пятьдесят слов в минуту, порывистый как ветер, не отгадаешь, что творится в твоей белобрысой голове и что выдаёт такие поступки. Но ты всегда мыслишь нестандартно и видишь пути там, где другие не видят. Мне этого не хватает. Учусь думать как ты. — Я б хотел быть рядом, — выдыхаю отчаянно. — Сарада… если б не это всё… если б вокруг был мир… и наши родители рядом… Мы бы уже были вместе? Она отстраняется, смотрит в глаза, хотя в свете полумесяца видно неясно. Я беру в ладони её лицо. Что пытаюсь увидеть — не знаю. — У тебя есть время до утра, я правильно поняла? — едва слышно уточняет она. Сердце подрыгивает и колотится в горле. Словно что-то выбивает воздух из лёгких, а после тянет к Сараде силой похлеще магнетизма. Дрожащими руками снимаю её очки, аккуратно кладу на пол и невесомо целую. А она превращает невинное касание в глубокое, влажное, властное. Я лечу в бездну. И я этому рад. — Да? — неверяще переспрашиваю. — Да… Я знаю, чего хочу, и я это получу! — мы снова целуемся, жарко, жадно, словно кто-то отпустил все ограничители. Её пальцы развязывают шнуровку дзё. Значит, всё можно, и я провожу руками по её бокам, подцепляю водолазку, тяну вверх. Сарада легко позволяет снять с себя мешающую кофту, краснеет, но глядит твёрдо. Заводит руки за спину, и, пока я не успел насмотреться на белый бюстгальтер, расстёгивает его и отбрасывает в сторону. Я не могу оторвать взгляда, потому что Сарада прекрасна. Сутулится поначалу, но упрямо встряхивает волосами и гордо расправляет плечи. И так выглядит ещё соблазнительнее. Небольшая грудь на ощупь такая мягкая. Трогательно-девичья, склоняюсь и выцеловываю длинную шею, пахнущую волшебством этой ночи и чем-то неуловимо-сладким, как ускользающий аромат розеток сакуры. Не могу отнять рук от её груди, стараюсь не глядеть, потому что, честно, ослепну. Скидываю свои белые шмотки, и Сарада приникает ладонью к чёрной заплате чужой кожи на моей груди. Ведёт языком, неуверенно и топорно, но мне и этого хватает, чтобы улететь. Прикусывает шею, я хватаю её под бёдра и несу в сторону футона. Матрас на удивление пушистый, воздушный, как облако. На контрасте я весь почти до боли напряжён. Сарада дышит открытым ртом, обнимает, её волосы рассыпаются. Зовущая, приглашающая. Меня? Правда? Я готов ей поклоняться. Мысли Момошики вихрем проносятся перед глазами. Все его совокупления с женщинами, мужчинами, с тремя, с четырьмя, с негуманоидами. Прочь! Пшёл ты! Разрываю их в клочья, потому что эти физиологические акты не имеют ничего общего с тем, что происходит сейчас. Не желаю портить момент. Хочу создать собственные воспоминания, здесь, с Сарадой. Плохо помню, как мы избавляемся от остальной одежды. В какой-то миг от взаимного смущения становимся совсем деревянными. Ей стыдно беззащитно раскрываться, а мне стыдно, что так возбуждён. Но потом оба преодолеваем робость. Терпеть сложно. Хочу её, хочу, хочу… Наше сбитое дыхание путается с гулом ветра и боем барабанов. Холодно… разве здесь холодно? Мне жарко, особенно там, и катастрофически не хватает прикосновений к коже Сарады. Спускаюсь поцелуями ниже, облизываю и задеваю зубами тонкую кожицу живота чуть ниже пупка. Запускаю язык в ямку, и Сараду бьёт крупная дрожь. Мои руки на её разведённых бёдрах, горячих, обжигающих, чувствую, как перекатываются мышцы, как под кожей течёт раскалённой лавой сама жизнь, яркое пламя Сарады. Большими пальцами вкруговую обвожу выпирающие тазовые косточки, пытаясь разгладить вмятинки от жесткого ремня формы. Ни хрена не секу, что делаю и зачем, меня ведёт... — Боруто… Её зову не могу противиться. Подтягиваюсь на локтях, снова целую, очень боюсь сорваться… Вхожу аккуратно, но это так туго, невозможно, словно упираюсь в непреодолимую преграду. Сарада вскрикивает и рывком соскальзывает. — Пх-ха-а! — рвано выдыхаю я. У меня ужё всё гудит и болезненно тянет. Это обидно, отстойно и вообще… Не успеваю ничего сообразить. Сарада сжимает меня бёдрами, хватает за плечи и перекатывает на спину. Лежу поперёк футона, головой на полу. — Прости-прости-прости… — на одном дыхании шепчет Сарада. Садится мне на живот, протягивает руку ладонью вперёд. Снова едва дотрагиваемся пальцами, в следующий миг соединяя их в замок. Сарада сдвигается, приподнимается, и мы соприкасаемся в стратегически важной точке. И всё это в одно мгновение. А после Сарада с силой упирается в мою ладонь, гипнотизирует взглядом и насаживается сама, резко, глубже и глубже. Схожу с ума от противоречивых эмоций, пульсации и дрожи. Жарко выдыхаю от чистого бешеного кайфа, от того, как меня сжимают. И одновременно чувствую, что ей больно. — Дыши, — шепчу я. Она наконец тихонько глотает воздух. Дыхание всё равно поверхностное. От обволакивающего горячим шёлком ощущения мне слегка легче, а от волнения разрядка отодвигается. — Тц-ц-с-с... Это... это как с операцией, — бормочет Сарада, зажмуриваясь и пряча лицо за угольно-чёрными локонами. — Уф... Поскорее миновать самое неприятное, у-у... а после идти на поправку. Я с-с-сейчас… я привыкну… Я не выдержу, не могу! — Сумасшедшая, — громко возмущаюсь. Высвобождаю руки, крепко обхватываю её за талию, приподнимая над собой, и переворачиваю обратно спиной на футон. Так, Боруто, дыши, сам дыши и держись. — А если б ты мне чего сломала? Мне прилетает нехилый такой удар под рёбра. Вдалеке набатом бьёт тайко. — Ооцуцуки тебе запасной пришли бы. Заходимся в нервном хохоте. Под закрытыми веками искрит, хочется опять набросится на Сараду, но меня тормозит её боль. Ну, Боруто, не тупи! — Мож, мед-дзюцу? — Ты издеваешься? — сипит Сарада. — Потом. Все дзюцу потом. — Тогда расслабься, — шепчу на ухо и целу́ю мочку, никогда не бывшую проколотой. — М-м… Сажусь между её ног, тру под коленями и веду руки вниз, по бархатной коже. Трепетно глажу то самое заветное местечко. — А-ах… Ты что творишь? — Сам не знаю, — снова нагибаюсь и мурчу в ушко. — Хочу, чтоб ты снова стала тут такой нежненькой, скользкой… — Ш-шанна... И саднит, и ноет, и приятно... — Аналогично, — трусь щекой о её щёку. — Бору… м-м-м!.. Хватает моего порыва секунд на пятнадцать, прежде чем снова вхожу. А дальше… Я теряюсь во времени, ощущениях, эмоциях. Шепчу её имя, млею от стонов, тихих, чтобы соседи не услышали. Неосознанно активируется бьякуган, и я наблюдаю нас обоих со стороны и завожусь ещё сильнее. Совпали ли мы как половинки пазла? Не знаю. Но я повисаю в звенящем напряжении, пропитанном запахом Сарады, а после меня накрывает разрядка. И ничего больше не имеет значения. Мы честно пытались уснуть в ту ночь, но не смогли. Светает. Лежу на спине, Сарада собственнически на мне. Это неудобно, и всё затекло, но так приятно чувствовать себя её мужчиной, защитником, что я готов терпеть что угодно. Как самурай на страже сна госпожи. Дрёмы ни в одном глазу, в голове бардак из обрывков мыслей, и нервная система бурлит. Похоже на опьянение, да наверное, это оно и есть. Не хочу потерять ни одной секунды, пока мы вместе. Не хочу, чтобы наступал день. Как повернуть время вспять? Но разве законы природы изменишь… Сарада делает вид, что спит, жмётся крепче, обводит пальцами синий узор кармы. И так крепко стискивает плечо, что синяки останутся. А я буду мечтать, чтобы они никогда не сошли. Её волосы прилипают к моим губам, щекочут нос. Я терплю, но всё-таки не выдерживаю и чихаю. — Тебе пора, — бурчит Сарада, не делая и попытки подняться. — Угу, — соглашаюсь я. Полчаса проходят в молчании, и слова не нужны — мы и так всё понимаем. — Вернёшься? — Вернусь. — Буду ждать. — Я тоже. — Собирайся уже. Семь утра, наверное… Аптека через час откроется, — размышляет вслух. — Надеюсь, у них тут есть такие препараты... Долго соображаю, прежде чем выдать с немой подсказки несуществующего Момошики: — Не романтичная ты. — Зато прагматичная, — фырчит она. — Как и полагается будущей Хокаге. И дочери медика, если ты забыл. — Я старался не кончать внутрь… — шепчу пристыжено. — И сделал это дважды! — Когда второй-то? — В ду́ше, если ты забыл! — и она поднимает меня за собой с футона. Без её тепла мне зябко. Собираемся тоже молча. Сарада ограничивается тем, что натягивает длинную водолазку на голое тело, так, что тонкая ткань подробно обрисовывает грудь, в деталях каждую выпуклость. Заставляю себя не смотреть, чтобы не накрыло. Застёгиваю штаны, успеваю напялить нижнее юката на одно плечо, когда Сарада бросается мне на шею и отчаянно целует, фиксируя за затылок. Провожу ладонями по бокам, по бёдрам, по старым шрамам, поднимаю низ водолазки. — Иди… — шепчет мне в губы Сарада. — Прикажи остаться, — прикусываю её припухшую после ночи нижнюю губу. — Пожалуйста, родная… Скажи только слово. И гори оно всё… — Иди! — меня отпихивают её ставшие слишком сильными руки. — Иди, Боруто! Не оглядываясь и толком не одевшись, перемахиваю через окно в утреннюю серость. Снаружи неяркое солнце показывается над крышами домов, запутывается в обнажённых ветвях сакуры. Уже готов бежать и вдруг понимаю, что не сказал самого важного. Порывисто оборачиваюсь, чувствуя, как кровь снова бурлит в жилах. Как никогда раньше я хочу жить. — Командирша! — ору на всю улицу. — Чего тебе? — перегибается через подоконник Сарада, подслеповато щурится, и ветер ерошит её короткие волосы. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — кричу так, чтобы весь мир знал. — Идиот! — кошкой шипит Сарада и вдруг ворчит тихо, но на улице никого, и потому всё слышно. — Я знаю. Я тебя тоже. — Й-е-э-эс! — и победно улыбаюсь всеми тридцатью двумя. Уже сидя в космочелноке вспоминаю, что на запястье у меня так и осталась запечатанной полярная фиалка.
