Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

Этой ночью он стал огнём. Огонь был заключён в незнакомом ему теле — маленьком и гибком, пробирающемся по тёмному переулку. Судя по разрухе, это были дебри старого Дели. Под ногами хрустело стекло. С домов, как лианы, свисали гнёзда спутанных проводов. Кое-где их приходилось раздвигать руками. Насколько он мог разглядеть в полумраке, руки эти были меньше, чем его собственные, с тонкими нежными косточками. Руки женщины. В чёрном окне он увидел своё — её — отражение. Бледное, большеглазое, замотанное в дупатту с узором из подсолнухов. Лоб её был пуст. Но на миг в глубине запылённого стекла ему померещились две сверкающих линии, что сливались воедино между бровей. Померещились — и исчезли. Она шла, не останавливаясь. В её поступи не слышалось ни спешки, ни страха. Она искала что-то. Или кого-то? Сердце Юдхиштхиры нехорошо сжалось. Какой бы смелой она ни была, ей не стоит бродить по ночам. Тем более — одной. Когда стемнеет, для одинокой женщины в городе нет безопасных мест. За годы работы он убедился в этом крепче, чем хотел бы. — Стой на месте, — сказал кто-то за её спиной. Она обернулась, и Юдхиштхира обернулся вместе с ней. Пламя ожгло её изнутри, но осталось запечатано в ней, как в сосуде. Ровным голосом она предупредила: — Не подходи. — Мне и не нужно к тебе подходить, — ответил незнакомец. — По правде, я бы предпочёл быть от тебя как можно дальше. Свет одинокого фонаря золотил его лицо сбоку. Чужое, недоброе, тонко вылепленное лицо. Когда незнакомец чуть склонил голову, стало видно: у его уха нет мочки. Оно заканчивалось сразу под изгибом раковины. Не похоже было, что ухо когда-либо резали или рвали — смуглая кожа была гладкой, без следа шрамов. Родился таким? — Ты, — сказала женщина. — Поверить не могу, что ты всё ещё пляшешь под его дудку. — Смешно, что в пляске под чью-то дудку меня упрекаешь ты. Он вытянул руку. Из воздуха соткалась сияющая дуга, тяжелея, обретая плоть. Юдхиштхира нутром ощутил, как загудело вокруг неё пространство. Маха-дханур. Лук длиной в человеческий рост. Дико было видеть, как его нижний конец, золочёный и резной, упирается в грязный асфальт. — Стой на месте. Не пытайся бежать. Виджая не простит мне, если я убью из него женщину, даже случайно. Натянуть великий лук было делом нелёгким. Потому он и оставался оружием не для всех. Простые воины отдавали предпочтение лёгким малым лукам: в бою нельзя тратить много времени на выстрел. Было лишь два человека, владеющих маха-дхануром, с которыми Юдхиштхира всегда упускал момент, когда стрела покидала тетиву. Глаз не успевал. В один миг на пальце Карны блеснуло кольцо лучника — а в другой миг огнистое оперение уже просыпалось искрами на чей-то подоконник. Стрела вошла в стену дома, и стена заколыхалась. По ней пошли круги, как по воде. Что он делает? — Что ты делаешь? Женщина всё ещё не казалась испуганной. Она казалась очень, очень злой. — Запираю тебя, — сказал Карна. Ещё одна стрела прошила ночной воздух, пятная его золотом. И ещё. И ещё. Жёлтые всполохи загорались цепью, очерчивая круг. Юдхиштхире вспомнились флажки, с помощью которых загоняют волков. Пространство шло рябью. Воздух густел, становился непрозрачным. Сквозь него уже трудно было разглядеть улицу. — Запер. Карна коснулся лбом изгиба лука. Задрожав от прикосновения, Виджая растаял в воздухе. Всполохи угасли. Теперь двое стояли внутри пузыря из мутного текучего стекла. Женщина недоверчиво огляделась. — Ты... ты хочешь меня здесь удержать? — Не хочу, — сказал Карна хмуро. — Но придётся. Я ничего тебе не сделаю, просто посидишь взаперти. Пузырь завязан на Виджаю и движется вместе с ним, так что... — Он пожал плечами. — Выбирай, где будешь под домашним арестом: в своём доме или в моём. — А если я не пойду? Поведёшь за волосы, о благородный сын Солнца? Её голос прозвучал низко, с хрипотцой. Сел от непролитого яда, наверное. Карна поморщился, словно у него заболел зуб. — Если не пойдёшь, останемся здесь. Сядем на землю и будем сидеть. Но я бы предпочёл сидеть где-то, где есть душ и холодильник. Подняв камешек, она бросила его в сторону фонаря, что зыбко мерцал сквозь пузырь. Камешек ударился о полупрозрачную стенку над плечом Карны и, отлетев, стукнулся об асфальт. Она глухо рассмеялась. — Вот, значит, как. — Мне нравится это не больше, чем тебе, — сказал Карна. — Но ты опасна, и выпускать тебя нельзя. — Опасна? Я? — Не притворяйся, что не понимаешь. Я его хорошо вижу, знаешь ли. Отпечаток раздвоенного языка на твоём лбу. Подойдя к стенке пузыря, она ударила её ладонью. Зашипела от боли. На зыбкой поверхности истаял алый отпечаток. — Не надо так делать, — Карна впервые за всё время повысил голос. — Опасна... — пробормотала она, глядя на свою ладонь. — Лучше бы ты сказал, что стало с твоим луком, Карна. Он ведь не такой, каким должен быть. Не могу понять, что — но что-то с ним явно не то. — Откуда тебе знать, каким он должен быть? Это небесное оружие, что ты в нём смыслишь? Её плечи затряслись от смеха. — В самом деле, — сказала она. — Что я, бестолковая женщина, могу смыслить в небесном оружии? Давай, сын Солнца, веди меня к себе домой. В прошлой жизни не смог привести как муж — ну, хоть в этой приведёшь как тюремщик. Лучше, чем ничего, правда? Карна вздрогнул, как от пощёчины. Его глаза зло вспыхнули. — Ты знаешь, — сказал он, — что Чёрный обещал тебя мне? Снова. Мол, теперь-то нет никаких препятствий. Протяни руку и возьми. Ну, сначала, разумеется, подставь лоб под его тилаку... Что с лицом, царица? Тебе он об этом не говорил? — Он посмеялся над тобой, Карна. Он любит смеяться над дураками. Её голос звучал равнодушно. Словно она говорила о погоде. Юдхиштхира бы купился, не пользуйся он сам тем же оружием слишком часто — и не ощущай, как скрытое пламя лижет изнутри стенки сосуда. — Уверена? — спросил Карна. — Жаль, мы уже не узнаем точно. Я послал Чёрного туда, откуда он пришёл, и посоветовал выдумать что-то новое. Ты не настолько ценная награда, чтобы ради тебя предавать своих. — Надеюсь, Дурьодхана хотя бы погладил тебя за это по холке? — Бывает верность, которая не ставит на четвереньки. Слугам Чёрного не понять. Хмыкнув, она подняла глаза. Небо становилось лилово-сизым. Близился рассвет. — Чувствую, это будет долгое утро, — сказала она. — И долгий день, и не менее долгий вечер... Пойдём! Ты не меня с собой запер — а себя со мной. Мне не терпится поговорить о верности.

***

Будильник запищал на столе. Юдхиштхира потянулся к нему вслепую, задел рукой — и треск пластика вкупе со звоном разлетевшегося по полу стекла разбудил его окончательно. Он сел в кровати. Солнце, розовое спросонья, оплавляло очертания крыш. Спросить бы его сейчас, это солнце: «Что происходит, родич?» Жаль, не ответит. И даже не потому, что своего сына Карну Сурья любит сильно, а внучатого племянника Юдхиштхиру — послабее. Отвечать некому. Он знал это давно. Он смирился. В конце концов, это было не первое его утро в новом мире. Силой выпихнув себя из постели, он начал было собирать обломки будильника, но замер, нахмурившись. Из разбитого пластикового корпуса торчало что-то, что крайне напоминало кусочек пальмового листа. — Нет, — пробормотал он, хотя сам не знал, к кому обращается. — Не надо так со мной шутить с утра. Вытащив кусочек, он оглядел его. Надежды не оставалось. Это был пальмовый лист, такой же, на котором он сам писал три с половиной тысячи лет назад. Надпись на листе была сделана на санскрите, но — как ему показалось — дешёвой гелевой ручкой с золотыми блёстками: "времени нет :)" Вместо подписи внизу стоял знак. Две вертикальные полосы, что внизу сливались в одну. Хорошо бы повеситься, флегматично подумал Юдхиштхира. Вместо этого он собрал с пола то, что осталось от будильника, подмёл осколки, заправил постель и пошёл умываться. Итак. Подведём промежуточный итог. Несколько дней назад ему снился Дурьодхана (чтоб он всегда был здоров и весел!) Вскоре после этого Дурьодхана объявился наяву. Связано ли одно с другим? Может быть, да, а может быть, и нет. У Юдхиштхиры не случалось раньше вещих снов, но всё бывает в первый раз. Сегодня ему снился Карна. И этот сон, в отличие от первого, не был воспоминанием. Карна явился во плоти, в Дели, в сиянии небесного оружия и в потрёпанной кожаной куртке. Карна взял в плен женщину — и, хотя её имя не прозвучало, у Юдхиштхиры не было сомнений, кто она такая. — Да чтоб вы все были здоровы и веселы, — пробормотал он и больно порезался бритвой. Его язык до сих пор не желал произносить проклятия. Даже те, что выглядели безобидными. Может, и зря: не факт, что у него хватало нынче духовного жара, чтобы проклясть хотя бы комара. Но старую привычку и смерть не исправит. Если сон правдив, то Драупади в беде. Отложим пока шифровки на пальмовых листьях — незачем доламывать то, что и так трещит по швам, а то можно развалиться окончательно, как тот будильник. Остановимся на одной задаче. Драупади здесь, в его городе, и она в беде. Что он в силах с этим сделать? Ответ ему не нравился. Альтернативы он не видел.

***

— Доброе утро, Раджан. Можешь пробить для меня одного человека? Пробка обещала тянуться вечно. На пересечении с шоссе сразу два моторикши столкнулись с легковушкой. Никто, к счастью, не погиб, а вот улица встала намертво. Впереди, насколько хватало взгляда, горела сплошная цепь красных огней. — Мочь, наверное, могу, — донеслось из трубки, — а тебе-то зачем? Юдхиштхира вытер пот со лба. Солнце поднималось всё выше, и, хотя кондиционер в машине работал на полную мощность, он не спасал. — Личная... скажем так, проблема. И довольно срочная. Виски ныли. Что ж, с этой минуты можно откалывать с груди воображаемый значок «никогда не злоупотреблял связями». В самом деле — никогда. За всё время. Но появился Суйодхана с ансамблем, и… И. — Личная проблема, значит. — Если Раджан и удивился, то не подал виду. За те годы, что они были знакомы, он давно выучил, насколько бесполезно выпытывать что-то у Юдхиштхиры. — И что там у тебя есть? — Запись с наружной видеокамеры. Да, я знаю, что ты сейчас скажешь, но это всё. Хорошая новость: он там без маски и очков. — Ну, кидай, поглядим. Если запись хреновая, то извини. Нейросеть — не господь Шива, не всесильна. Если более-менее, то, может, и пробьётся. — Спасибо, Раджан. Я у тебя в долгу. — С этим погоди. Если получится, сочтёмся как-нибудь потом. — Разумеется. Проехав несколько дюймов, он вдавил педаль тормоза, чтобы не поцеловать бампер машины впереди. Мелькнула глупая мысль: лети он на колеснице — бухнулась бы она сейчас на землю обоими колёсами? Надо думать, бухнулась бы. Малое преступление — всё ещё преступление. Даже крохотное, с ноготок, такое, что и не разглядишь — а хоть умри, преступление; и пусть оно весит как пушинка, этого достаточно, чтобы воздух перестал тебя держать. Ты взвешен на весах, Юдхиштхира, и найден тяжёлым, потому что Ашваттхама — как ни крути, человек, а не слон, и некому тут жаловаться, ты знаешь это лучше всех... Нет. Хватит об этом думать. Топиться в тоске можно в любое время дня и ночи, а сейчас нужно выяснить, как помочь Драупади. Остальное подождёт.

***

Хоть в чём-то ему улыбнулась удача. Он старался не слишком надеяться, но уже после обеда на телефоне высветилось сообщение от Раджана. Тот был лаконичен: "Лови". — Вот ты где, — пробормотал Юдхиштхира, торопливо открывая сброшенный файл. — Вот ты где... Фотография в файле была старая. Дурьодхана на ней тянул самое большее лет на двадцать, с короткими ещё волосами и самодовольным изгибом закушенных губ. А, ну да, вот же: в последний раз привлекался в девятнадцать лет, за хулиганство... Интересно, потом утихомирился или научился лучше прятаться? А варна, к слову, осталась прежняя, судя по фамилии... И опять родился на год позже — карма, хватит, это даже не смешно... Взгляд упорно возвращался к снимку. Если бы Юдхиштхиру спросили, как отличить демоническое создание от простого человека, он бы ответил: от первого брызжет силой и весельем, даже через казённое фото размером со спичечный коробок. Какое счастье, что его никто об этом не спрашивал. Теперь пусть ему повезёт ещё раз. Пусть телефонный номер окажется верным, и пусть Дурьодхана окажется дома.

***

— Слушаю. Юдхиштхира перевёл дух. — Где она? Он не стал ни представляться, ни уточнять, кто такая "она". Если Дурьодхана не поймёт, о чём речь, можно будет положить трубку и принять тот факт, что поднял бучу из ничего. — А, — сказал Дурьодхана, — это ты? Уже всё знаешь? На фоне играла заставка какого-то сериала. Какого, Юдхиштхира понятия не имел — он жил без телевизора. — Полагаю, да. — Вот и хорошо, ты сэкономил мне время. Я как раз думал составлять злодейское письмо. Мол, твоя жена у нас, кончай упрямиться, а то пришлём сначала палец, потом глаз, потом второй глаз, потом третий… Но что-то вдохновение никак не приходило. И даже с Карной не посоветоваться, он в этом плане не творческий совершенно. — Всё, что ты говоришь, ты говоришь под запись. Дурьодхана цокнул языком. — Ай, да брось! Если ваша Яджнасени пойдёт гулять на воле, уголовный кодекс — последнее, что будет меня волновать. И тебя, кстати, тоже. — О чём ты? — О том, о чём ты не захотел слушать в первый раз. Ты многого не знаешь, дорогой брат. А теперь, не обессудь, во второй раз место для встречи выберу я. Девять вечера, «Красный бык», это на Раджив Чоук. Минут семь от метро. — Не выношу этот район, — пробормотал Юдхиштхира, зажимая телефон между ухом и плечом, чтобы открыть карту на планшете. — Увы, я его люблю, так что тебе придётся потерпеть. — Я никуда не поеду просто так. Я хочу знать, где она, что с ней, и чем ты можешь гарантировать, что она в безопасности. — Ничем, хмуро подсказал внутренний голос: это Суйодхана, любое его обещание и клятва не стоят выеденного яйца. — Ты что, про глаза и пальцы всерьёз принял? — весело фыркнул Дурьодхана. — Успокойся. Она с Карной. — Не вижу, что здесь должно меня успокоить. Да, Карна был лучше, чем урождённые птенцы Кауравского гнезда — но Карна оставался человеком, который оскорблял Драупади в сабхе. — Ну если тебе так хочется, поговоришь с ней по зуму. Или ещё как-нибудь. На месте разберёмся. Девять вечера, запомнил? И Дурьодхана повесил трубку.