Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

— Здесь есть пиво. Точнее, в меню его нет, но если попросишь — принесут. А, или ты не пьёшь? Ты наверняка не пьёшь. На самом деле, в тысячах страниц Закона, которые Юдхиштхира носил в себе, не было табу на алкоголь. Да что там, он до сих пор зачем-то помнил правила распития освященной сомы — хотя кому они нужны, если никто на свете не знает, где достать сому? Но сейчас он, разумеется, пить не собирался. Во-первых, из-за таблеток. Во-вторых, ему нужна была холодная голова. В-третьих, мало радости в том, чтобы исподтишка прихлёбывать из спрятанной под столом бутылки. — Полагаю, у них нет лицензии на алкоголь? — Наверное. — Дурьодхана пожал плечами. — Не вздумай на них доносить. Голову сниму и отдам обезьянам вместо мяча. Это моё любимое место. — Если бы я доносил на всё незаконное, что вижу, мне было бы некогда есть и спать, — пробормотал Юдхиштхира, глядя в меню, чтобы не глядеть на Дурьодхану. Близость к нему была почти физически мучительной. Кафе освещали цветные гирлянды из лампочек, и та, что свисала над головой Дурьодханы, горела розоватыми огнями. Когда он поворачивал голову, блики в его волосах казались пятнами цветочных лепестков. Воздух отдавал кровью. Дурьодхана, к счастью, истолковал его хмурый вид по-своему. — Понимаю, тебе неуютно: ни одного дерева, негде залечь. Но зато тут отличный палак-панир. И супы ничего. И твоя жена всё ещё у нас. Видишь, сколько поводов провести вечер тут со мной. — Бывшая жена, — поправил Юдхиштхира машинально. — Ну, бывшая. Это что-то меняет? — Просто предпочитаю точность в формулировках. Будьте добры, — обратился он к официантке, — мне дхал с лимонным соком. — А. Профдеформация. Ясно. — Что ты хочешь за то, чтобы её отпустить? Я не говорю, что приму эти условия, но я готов их выслушать. — Ничего, — сказал Дурьодхана, отпивая из запотевшей бутылки «Кингфишера». — Я слегка ввёл тебя в заблуждение, но тут уж не обессудь. Вопрос о её свободе пока не стоит. Её нельзя отпускать. — Что значит «нельзя»? — Она — угроза. Если мы будем сотрудничать, и если добьёмся успеха, — заметь, я говорю "если", — угрозой она быть перестанет, но сейчас... В кармане Дурьодханы зазвонил телефон. — Да, Ушастый? Из трубки доносился далёкий тоскливый вой пожарной сирены. Дурьодхана помрачнел. Донышко бутылки с грохотом ударилось о стол. — Как? Я хочу сказать, как ты умудрился? Нет, это я знаю… а-а, проклятье! Куда ушла? Через балкон ушла? Твою мать, у тебя же четвёртый этаж! За соседними столиками начали оборачиваться. Юдхиштхира закрыл лицо ладонью, делая вид, что у него зачесалась переносица. Его разбирал нервный смех. И в самом деле, чего он ожидал? Драупади и раньше была себе лучшей защитой, чем пять её мужей. — Ладно, потом обсудим, ты сам-то целый? Где? Насколько? Нет, вот не надо этого. Говорят ехать — езжай. Ушастый, давай без «само заживёт»! Да. Да. Неважно. Езжай, и фотку мне кинь из приёмного покоя, что ты там был. Нажав на отбой, Дурьодхана запихнул телефон обратно в карман. — Что ж, ваша Яджнасени не забыла старые привычки. Она подожгла Карне квартиру. Глядя на его лицо, Юдхиштхира совершенно некстати вспомнил о коте, который забрался однажды на кухню его соседки. Та готовила цыплёнка тандури. Кот — огромный, чёрный, с золотыми глазами, — стал подбираться к маринаду, царственно поводя хвостом. "На, ешь!" Соседка отщипнула кусочек мяса, щедро натёртого перцем чили. Правнук тигров принял подношение. Укусив раз или два, он гневно затряс усами и зафыркал. На его морде читалось отвращение к чили, соседке и подлому роду человеческому. Полное сходство. Юдхиштхира не выдержал. Смеяться над Дурьодханой никогда не было дальновидным решением: ещё больше, чем показаться трусом, тот боялся показаться смешным. Но смех овладел им, как кашель — против всякой воли. — Ты закончил? — мрачно спросил Дурьодхана, буравя его ненавидящим вглядом. — Рад, что повеселил. Вернёмся к делу. — По-хорошему, мне бы стоило встать и уйти. — Не смей. — Ты правда думаешь, что шантаж — хорошая почва для беседы? Я желаю Карне скорее вылечиться, но винить тут некого, кроме его и тебя. И я пришёл только ради Драупади, так что… Не дав ему договорить, Дурьодхана перегнулся через стол и сгрёб Юдхиштхиру за лацканы. — Слушай, ты, праведный дурак, — сказал он полушёпотом. — Я не замуж тебя зову, чтобы ты так выделывался. Это общая проблема, так что будь добр, сядь и выслушай. Пока я не похитил твою золотую рыбку. Или кто там у тебя нынче есть из родных и близких. — Отпусти. Чужие пальцы разжались. Юдхиштхира выровнял дыхание — и лишь тогда понял, что его задержал. Демонстрация грубой силы никогда его не впечатляла (как правило, сквозь неё просвечивала глубоко запрятанная беспомощность). Но он не привык к тому, чтобы его хватали. Мало кому это вообще приходило в голову. Самые отъявленные любители трясти, толкать и тормошить, — национальный спорт мужчин Бхараты, — с ним как-то резко усмиряли свои руки. Что ж, похоже, из любого правила есть исключения. — Мне стоило бы уйти, но я тебя выслушаю. Не потому, что боюсь за золотую рыбку. А потому, что хочу знать, из-за чего вы считаете Драупади угрозой. — Мне нравится, — хмыкнул Дурьодхана, — что ты всерьёз спрашиваешь это о женщине, которая только что устроила пожар. — Возможно, не стоило её похищать. — Возможно, но дело не только в этом. Она здесь не одна, дорогой мой бывший брат. Её ведут и направляют. Догадаешься, кто? Подскажу: флейты у него больше нет, но в уши поёт так же сладко. Внутри ёкнуло. — Ваш дхал. — Официантка поставила перед ним миску с густым дымящимся супом и тарелочку с чапати. Поблагодарив её кивком, Юдхиштхира бездумно зачерпнул суп лепёшкой. Обжёг рот, не ощутил вкуса. — Ты хочешь сказать, — проговорил он, — Кришна снова здесь. — Я не произношу это имя. Обойдётся. Если б я в той жизни знал, что ему это засчитывается как молитва, я бы каждый раз переходил на пантомиму. Но, — Дурьодхана скорчил рожу, — увы, он здесь. Да, подумал Юдхиштхира, глядя на янтарную поверхность супа: если это правда, то называть Кришну Кришной уже и неверно. Новому воплощению — новое имя. И Юдхиштхире это имя было известно. Перед глазами встала опушка в чаще. Густой звон насекомых. Медленный, шамкающий голос отшельника. «Час пробьет, и появится дваждырожденный, Калки Вишнуяшас... Так всеобщая гибель станет началом юги...» Калки, десятая аватара. Последняя аватара. — Быть такого не может, — сказал он. — Ещё рано. — Уверен? — Я помню точно, я узнавал у риши Маркандеи. Я даже скажу тебе, когда и где это было: на тринадцатый год изгнания, в лесу Камьяка. Тебя потом ещё гандхарвы схватили, я отправлял братьев на выручку, помнишь? — Это не вечер ностальгических воспоминаний, — скривился Дурьодхана. — Как раз перед этим мы обсуждали с Маркандеей Кали-Югу. Кали-Юга должна длиться четыреста тридцать две тысячи лет. И они ещё не прошли. Может, конечно, мои часы отстают, но вряд ли настолько. — Молодец, подкован в теории. А на практике, хоть убейся, Чёрный уже здесь. — С чего ему нарушать сроки? Запрокинув голову, Дурьодхана вылил всё, что оставалось на дне бутылки, себе в рот. — Кто же знает, — сказал он. — Может, твой Маркандея тебе лапши навешал. Ты ведь поверишь, что небо красное, если это скажет брахман. — Или мне вешаешь лапшу ты. Что вероятнее. — О, ну конечно! Коварный Суйодхана, асурово отродье, лжёт всегда и везде! Давай так: слову Карны ты веришь? Он подтвердит. Чёрный заявлялся к нему лично, точь-в-точь как тогда, перед Курукшетрой. Всё такой же, но без флейты. Приходилось признать: эта деталь совпадала. У десятой аватары и не должно быть флейты. Маркандея говорил об огненном мече. Юдхиштхира закрыл глаза, пытаясь вернуть воспоминание к жизни. Была осень. В сомлевшей от зноя чаще перекликались павлины. Маркандея походил на на изваяние из древесного угля: неподвижный и хрупкий. От него тянуло пеплом и кисловатым духом немытого тела. Он был старше тысячелетия. "Внемли мне, о бык среди бхаратов! Я расскажу тебе о том, что ожидает мир, когда наступят черные дни..." Был ли с ними тогда Кришна? Да, был. Сидел обок Арджуны, слушал и улыбался. Молчал — да и возможно ли перебивать риши? По правде, Юдхиштхира не очень-то обращал внимание на Кришну. Его глаза и уши принадлежали Маркандее. Тогда он не осознавал, что Калки Вишнуяшас и смешливый темноглазый пастух, который исподтишка вплетает Арджуне бархатцы в косу — одно и то же существо. — Похоже, — сказал Дурьодхана, — теперь Чёрный ищет Арджуну. Карну с Виджаей ему не видать, как своих ушей, но небесных луков-то два. Ты знаешь, что Гандива тоже неподалёку? — Нет. Этого я не знал. Раньше он был уверен, что души его друзей и недругов рассеяны по всей Бхарате, если не по всему миру. Ему и в голову не приходило, что судьба может собрать их всех в Дели. — Так вот, Виджая его слышит, хотя Гандива и не воплощён до конца. Болтается в высших сферах, за эту югу ещё ни разу не стрелял. Мы думаем, что Чёрный до твоего брата пока не добрался. Но скоро доберётся. Телефон засветился в кармане Дурьодханы. Взглянув на экран, тот одобрительно хмыкнул. Наверное, Карна всё-таки поехал в больницу и прислал обещанную селфи. — Собственно, зачем я тебя искал, дорогой бывший брат. Я хочу, чтобы ты помог нам остановить долбаную пралайю.