Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

— Почему ты думаешь, что я остановлю Арджуну? — А кого он ещё послушает? Раз уж ты заговорил о случае с гандхарвами, — Дурьодхана криво усмехнулся, — я его тоже хорошо помню. С какими лицами твои младшенькие туда пришли... Злые — чуть озеро не вскипело. Явно бы охотнее утопились, чем рвали жилы за меня. Но они рвали. Потому что ты им велел. — Я неточно выразился, извини. Почему ты думаешь, что я буду останавливать Арджуну? Дурьодхана долго смотрел на него, не мигая. Потом спросил безмятежным тоном: — Сколько лет дадут, если убить человека миской из-под супа? — Зависит от обстоятельств. В лучшем случае — от семи до четырнадцати. — Приемлемо. Юдхиштхира едва успел отодвинуть миску на свой край стола: двигался Дурьодхана быстро. Суп опасно качнулся, омыв края, но не выплеснулся. — Ты можешь мне объяснить, — зашипел Дурьодхана, склонившись к нему, — почему упёрся теперь? — Во-первых, это бессмысленно. Если пралайя в самом деле началась, изменить ничего нельзя. — Ты пробовал? О боги. Только он, с его бесконечным самомнением, мог спросить такое всерьёз. — Нет, — терпеливо сказал Юдхиштхира. — Я также не пробовал выйти прогуляться из окна небоскрёба, но могу уверенно предположить, что законы физики не дадут мне уйти далеко. Опомнись, речь о Нараяне. Это самая могущественная сила на свете. — Спорно, — хмыкнул Дурьодхана. — Нет, я в курсе, что Чёрный вам заливал в Гите. Я её прочитал, между прочим. В пятом классе ещё. И хоть убей, но всю эту муть про верховную личность бога надо делить на сто. Может, даже на сто восемь. — Дурьодхана, нельзя строить вселенские планы на основе детской Бхагавад-Гиты в картинках. — Да хоть бы и в смайлах! Он может рассказывать, что он Шива, Брахма, Атман и белая корова Притхиви в одном лице, но я думаю, он — просто кусок дэва, упакованный в смертное мясо. С дэвом можно бороться, дорогой мой. Дэва можно победить. Его глаза горели тёмной радостью предвкушения. Юдхиштхире захотелось напиться вдрызг. Хорошо. Прекрасно. Пусть он снова убьётся, пытаясь одолеть неодолимое. Пусть, раз уж он не умеет по-другому. В этот раз он хотя бы убьётся не об меня. — Поступай как знаешь. Дурьодхана откинулся на спинку кресла. Сощурился, разглядывая Юдхиштхиру из-под ресниц. — Ты просто боишься даже подумать о том, чтобы выступить не на стороне Чёрного. Так ведь? У тебя это в голове не укладывается. Бум! Синий экран смерти! — Он выразительно растопырил пальцы, изображая взрыв. — Много счастья тебе принесла его война, а, Юдхиштхира? Рад был, когда её выиграл? Я ведь помню твоё зарёванное лицо — или ты думал, я не видел? Картина называется «Император празднует победу»! Юдхиштхира молча принялся искать бумажник. — Ты скормил ему наш род, — сказал Дурьодхана. — Не возражай, скормил-скормил. Тут уже ничего не поделаешь. Но скармливать ему мир… Это новый уровень лицемерия, Царь Справедливости. Такое слёзками благочестия не смоешь. — Ты так и не понял. — Не понял чего? — Справедливость не равна ни жалости, ни милосердию, ни личному счастью, — устало сказал Юдхиштхира. — Справедливость — это момент, когда чаши весов оказываются в равновесии. Вот и всё. Ничего больше. Мы не друзья и не союзники, Дурьодхана, и никогда ими не будем. Хорошего вечера. Тот что-то ещё кричал ему вслед, но он не стал вслушиваться.

* * *

кто умер первым из смертных кто отправился первым в этот мир сына Вивасвата, собирателя людей Яму-царя почтим возлиянием Атхарваведа

Он — наследник Лунной Династии, потомок великого Бхараты, будущая гордость и надежда рода Куру. Император, которому предречено быть прославленным в веках. Но пока ему семь лет. И правит он разве что ящерицами да жуками. Сюда, к обрыву, сбежать удаётся нечасто: он всё-таки старший — и должен приглядывать за младшими. Но иногда ему везёт. Как сегодня. После полудня лес омывает влажным, особенно тяжёлым жаром, и в доме становится тихо. Даже близнецы, всегда шустрые и беспокойные, сопят, уткнувшись в колени матушки Мадри и переплетя пальцы. Все спят, а он — нет. И это значит, он свободен. Здесь, в тени обрыва, кипит жизнь. Лучше всего её видно, когда прижмёшься к земле щекой. Главное, чтобы поблизости не оказалось здоровенных жёлтых муравьёв. Их Юдхиштхира недолюбливает: злющие, и волдыри от укусов три дня не сходят. Другое дело — чёрные. Эти ему нравятся. Ещё ему нравятся улитки, рогатые жуки и пчёлы. Отец тоже чтит пчёл. Говорит, как бы далеко они ни залетели, они всегда находят путь домой. Недавно отец решил научить Юдхиштхиру находить путь в лесу, как пчела — по солнцу. Но Юдхиштхира не понял, зачем это надо. Поначалу он даже решил, что отец над ним подшучивает. «Это же очень ненадёжно. Господь Сурья может спрятаться за облаками, а ночью он и вовсе спит. Разве не проще отсчитывать направление от юга?» Отец нахмурился. «Тебе в любом случае сперва надо понять, где юг. Как ты поймёшь это, не видя неба?» Тут Юдхиштхира растерялся окончательно. «Юг же там, отец...» — Он указал рукой. «Зачем его определять? Он всегда в одной стороне, в любую погоду. Это ведь каждый знает.» Так Юдхиштхире стало известно: не каждый. Но как такое возможно, чтобы он знал больше отца? Задумавшись, он не сразу слышит шорох в траве. А когда слышит, оказывается поздно. Исполинская кобра вздымается перед самым его лицом, и пластины её брюшка отливают бледным золотом. Юдхиштхира замирает. «Царица змей», — говорил про таких отец. Юдхиштхира видел однажды слона, ужаленного царской коброй. Оплакивать его собралось всё селение. Слон, похожий на поверженную оземь гору, моргал мутными глазами. Он ещё дышал, но ясно было: заката ему не увидеть. След от зубов казался совсем маленьким на его морщинистой ноге. Змея покачивается, не сводя с него взгляда. Она не атакует, но и не уходит. Нора, вспоминает Юдхиштхира. У меня за спиной — вход в нору, где она живёт. И сейчас я не пускаю её домой. Он осознаёт это, но не может шелохнуться. Тело будто чужое. Он лишь повторяет про себя: я не враг тебе я не враг тебе я не враг тебе. Пожалуйста, услышь. Пожалуйста, пойми это. Долго, бесконечно долго они глядят друг другу в глаза, ребёнок и кобра… пока та не сдувает капюшон и не ныряет вниз. Её тело струится в траве — живая смертоносная бронза. Юдхиштхира ощущает движение чешуек и тяжёлые перекаты мышц, когда кобра проползает по его щиколотке, словно по упавшей ветке. Наконец змея исчезает в норе. Юдхиштхира трогает щиколотку. Неверяще смеётся. Он весь взмок, сердце бьётся в пятках. Голова лёгкая от беспричинной, невозможной радости. Он любит лес, любит муравьёв всех расцветок, любит Сурью, бесполезного по ночам; он любит кобру. Цвета оглушают, звуки ослепляют, и мир прекрасен так, что можно с ума сойти от счастья... На него падает тень. У тени четыре руки. Он не успевает осознать, что случилось, но тело умнее головы: его швыряет к земле, лицом вниз, ладони сложены. Перед самыми глазами муравьи волокут мёртвого жука. Где-то наверху тусклый голос велит: — Встань. Юдхиштхира повинуется. — П-приветствую тебя, бессмертный небожитель. Я не знаю твоего имени, прости… — Я не небожитель, — говорит существо о четырёх руках, с антрацитовой кожей. — И я не бессмертный. Другие зовут меня Ямой, Дхармой, Мартандой, подземным солнцем и царём Преисподней. Но ты можешь звать меня отцом. В горле Юдхиштхиры встаёт комок. — Панду не рассказал вам, что он не единственный ваш отец? Его слова падают в пыль, как тяжёлые капли ртути. Кажется, он вовсе не шевелит губами. Застывшие веки — чёрный воск, подведённый серебряной сурьмой. Юдхиштхира пытается собраться с мыслями, но в голове звенит. Не единственный отец? Как это? С другой стороны, матушки у Пандавов тоже две. Наверное, и два отца бывает… Но Яма! Разве у божеств смерти рождаются дети? — Смерть плодородна, сын Кунти, — говорит Яма, отвечая на незаданный вопрос. — На самом деле, мало что в мире плодороднее, чем смерть. Живые растут на мёртвых. Однажды ты поймёшь. Он приближается. Травинки сохнут и истлевают под его золотыми чаппалами. Когда бог вскидывает руку, Юдхиштхиру обдаёт непонятным жаром. Это не жар солнца, не жар разгорячённого человеческого тела — ничего из тех ощущений, что он знал раньше. Палец Ямы касается его лба, где матушка Кунти утром нарисовала полумесяц белой глиной. Юдхиштхира слепнет. Зола, хранящая тепло первого в мире погребального костра. Тлеющая чернота под яичной скорлупой. Долгая, долгая дорога на Юг. — Да. В тебе есть всё, что нужно. — Яма убирает руку, и Юдхиштхира снова начинает дышать, испуганно и сипло. — Тогда, вместе со своим семенем, я передал тебе кое-что важное. И вижу, что росток укоренился. Ты понимаешь, о чём я? Бог явно ждёт ответа «да». Но Юхиштхира только ошалело моргает. Меньше всего он хочет, чтобы Яма счёл его тупицей. Ну же, скажи, что понимаешь, не разочаровывай... — Не понимаю. Прости, Ямараджа. То, что за этим следует, поражает его. Яма негромко хмыкает — как хмыкают люди, пытаясь сдержать улыбку. — Ты не можешь лгать, так ведь? — Это… это плохо? Смех Ямы похож на шорох сыплющегося песка. На самом деле, Юдхиштхира не вполне уверен, что это смех. — Я бы предпочёл не одарять тебя таким наследством. Но что сделано, то сделано. Значит, так тому и быть. — Предпочёл бы не… Почему, Ямараджа? — Ты поймёшь, когда станешь старше. Мои драгоценности тяжелы, и носить их тебе всю жизнь. Нужна будет крепкая спина. Готовься к этому. Бог опускает тяжёлые, подведённые серебром веки. Его тело, начиная со ступней, медленно превращается в дым. — Перед тем, как я уйду, ты можешь спросить у меня ещё одну вещь. Любую. Это подарок. Я отвечу правду, так что подумай прежде чем спрашивать. Наверное, будь у Юдхиштхиры время — он бы задал совсем другой вопрос. Толковый. Стоящий. Такой, за который не стыдно. Но он совсем не готовился, и в голове ещё звенит, и с языка само собой срывается: — Почему ты похож на мертвеца, Ямараджа? Тот молча расстёгивает ожерелье. Из-под огромных, с голубиное яйцо, рубинов в серебре показывается неровное пятно. Оно похоже на бледную заплатку посреди груди — уродливую, небрежную. За такую заплатку матушка Кунти отругала бы матушку Мадри. И, как бы мало Юдхиштхире ни было лет, он догадывается, что это на самом деле. — Потому что я и есть мертвец, — говорит Яма, истаивая в жарком воздухе.

* * *

Время идёт. Яма больше не появляется. Воспоминания блекнут, и Юдхиштхира начинает сомневаться, не приснилось ли ему. Он не заговаривает об этом ни с матушкой Кунти, ни — тем более — с отцом. Ему одиннадцать, и сегодня его младший брат Арджуна принёс из леса зайца. Приволок за ногу, так точнее. Окровавленная голова зверя болтается туда-сюда, пока Арджуна вопит, размахивая руками: — Смотрите, что я добыл! Отец переглядывается сперва с матушкой Кунти, потом — с матушкой Мадри. Юдхиштхира не может вспомнить, чтобы на столе хоть раз была дичь. Отец стреляет прекрасно, но его мишени — грозди фиников и плоды манго. Иногда — кокосовые орехи. Близнецы с ума сходят по кокосовому молоку. Впервые в жизни Юдхиштхира задумывается: почему так? В историях про древних царей они только и делают, что ездят на охоту. Отец спрашивает: — Как ты это сделал? — Он пил воду у реки, — объясняет Арджуна, захлёбываясь. — А я бросил в него камень. И попал! Прямо в голову! И он закричал немножко, задрыгался, а потом умер. — Ты... убил зайца камнем, пока он пил? — Да. Сияние на лице Арджуны гаснет. Он ждёт похвалы, но отец почему-то с ней не спешит. Молчание нарушает матушка Кунти: — Твой сын — кшатрий, мой господин. Вот он и охотится, хотя его никто этому не учил. Её ладонь ложится на закаменевшее плечо отца. Гладит, спускается к предплечью — там, где белеют три полосы Шивы, бога отшельников. — Да, — помолчав, откликается он, — ты права. Будто проснувшись от тяжёлого сна, он окидывает сыновей взглядом. — Охота предписана нашей варне. Арджуна молодец. Зайчатина — хорошее, чистое мясо, только помните, что любое мясо надо готовить сразу же. Если съедите несвежее, боль в животе от зелёных манго покажется вам цветочками... Тут подаёт голос Бхима — надутый, красный: — А я думаю, Арджуна врёт. Юдхиштхира пинает его в щиколотку. Что бы ты там себе ни думал, перебивать отца нельзя! Впрочем, Бхима в свои десять лет выше его на голову. И шире вдвое. Что ему тот пинок. — О чём ты? — хмурясь, спрашивает отец. — Он говорит, что убил зайца — а как, хочу я спросить? Заяц не будет сидеть и ждать, пока ты подойдёшь! Он за сто шагов тебя услышит! Теперь Арджуна тоже краснеет. — Я и не подходил. Я бросил камень с другого берега. — Вот! Я же говорю, что он врёт! С другого берега, да ещё и одним ударом, сразу в голову? Он бы никогда не попал! Сопя, Арджуна вздёргивает подбородок. Глаза его полыхают, как у мангуста при виде змеи. — Я попал, — говорит он холодно. — Или раз ты не можешь — никто не может? О, боги. Юдхиштхира кладёт ладонь Бхиме на затылок и сжимает в горсти прядь отросших волос. Не больно, но чувствительно. Умение держать себя в узде — не сильная сторона Бхимы. Порой ему нужно в этом помочь. — Хватит, — говорит он. — Вам не стыдно ссориться перед родителями? Арджуна, даже если ты прав, не огрызайся на старших! Матушка Мадри, которая до этого не проронила ни слова, замечает: — Вообще-то, это разумные сомнения. Падаль есть нельзя. Хорошо бы убедиться, что Арджуна и правда его убил, а не нашёл мёртвым. Арджуна бросает зайца на траву и отряхивает ладони. Такого лица Юдхиштхира на нём раньше не видел. — Пойдём к реке, — говорит он. — Брат Бхима, у тебя есть орех? Разумеется, у Бхимы есть орех.