Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

Шесть ночей подряд он был занят тем, что пытался покинуть тело. Тогда, в первый раз, это вышло само собой. Он ничего не делал, просто лёг спать — и обнаружил себя посреди закоулков старого Дели. Как? Почему? Спросить было не у кого. Может быть, ответ крылся в том, что Яджнасени была Яджнасени. Огонь всегда проводник, какая бы юга на дворе ни стояла. Что получилось случайно, то получится и осознанно. Железная логика — жаль, что не работает. Царь Справедливости считался когда-то знатоком йоги, но олимпийская медаль, пылящаяся в шкафу, ещё не значит, что ты выполнишь тройное сальто. Особенно если много лет ограничивался десятью минутами зарядки по утрам. Медитация ни к чему не приводила. Лотос из пупка не прорастал. Вестей от Дурьодханы больше не было — и, казалось, уже не будет. Всё выглядело так, будто о нём и о его (воображаемой) пралайе можно забыть. Однажды Юдхиштхира сумеет убедить себя, что их встреча ему попросту приснилась. Но обломок пальмового листа всё ещё лежал в письменном столе, шершавый, неровный, пахнущий ароматизированными чернилами. И где-то в лабиринтах своих переулков Дели прятал Драупади. Прятал Арджуну. Может быть, прятал всех, кого Юдхиштхира любил в той, настоящей жизни. На седьмую ночь у него получилось.

* * *

Улочки старого Дели были для Юдхиштхиры на одно лицо. Поэтому он не сказал бы, где отыскал её — там же, где и в прошлый раз, или где-то ещё. Пахло нечистотами, пряностями и подгоревшим маслом. Вдалеке перебрехивались собаки. Тёплый ночной ветер шевелил выцветшую бахрому объявлений на столбах. И, в отличие от прошлого раза, Драупади знала, что он здесь. — Вот и ты. Драупади была рада, и это от него не укрылось. Драупади не добавила «господин», как раньше — и это тоже не укрылось. «Здравствуй, Панчали,» — сказал он. Губ коснулся невесомый язык пламени: Драупади улыбнулась. Он ощущал выбоины в асфальте сквозь подошвы её стоптанных босоножек, ощущал колыхание края сари и тяжесть перекинутой через плечо косы. В нынешней жизни носить косу ему не доводилось. Чувство было знакомым и незнакомым одновременно. — Уже не Панчали. Далековато от Панчала я в этот раз родилась. «Но всё ещё Яджнасени, верно?» Драупади тихо засмеялась. Собственного тела Юдхиштхира не ощущал — пустой мешок, оно распростёрлось на кровати в километрах отсюда, — но в области анахата-чакры кольнуло. Боги, он скучал по ней. Драупади не была любовью его жизни, — теперь уже можно признаться в этом хотя бы себе, — но она была частью его жизни, и не последней. «Карна тебя не обидел?» — Ну, — фыркнула она, — мы в тот день припомнили друг другу всё хорошее, и Карне дважды удалось довести меня до слёз. Но я довела его до слёз трижды. Так что записываю очко на свой счёт. Нырнув в изогнутый, словно кишка, переулок, Драупади пригнулась, чтобы не задеть провода. Под ноги ей выскочила крыса и исчезла под водосточной трубой. Двуногих тварей на пути до сих пор не встретилось, и это было странно. Для запруженного, задыхающегося от людей Дели — поразительная удача. Будто кто-то невидимой рукой расчищал для Драупади дорогу. — Не волнуйся за меня, правда. Я вовсе не беспомощна, и я знаю, что делаю. «Об этом я и хотел поговорить. Видишь ли... недавно я встречался с Суйодханой.» — Ох. Похоже, теперь моя очередь сочувствовать? Искра усмешки в голосе Драупади ему не понравилась. Он не хотел обсуждать это с ней и в таком тоне; боги, он вообще не хотел это обсуждать. «Не стоит. Я лишь хочу выяснить, что из его слов — правда.» — Правда? Мы всё ещё о Суйодхане? О небо, супруг мой старший неисправим. После всего, что было, ты до сих пор ищешь правду в его... «Драупади, — перебил он, — просто ответь мне на вопрос.» — Спрашивай. «Ты сказала: "я знаю, что делаю". Что ты делаешь, Драупади? И кто велел тебе это делать?» Она остановилась. Дом, который он видел её глазами, ничем не отличался от других: узкий, тесно зажатый меж соседей. Краска цвета яичного желтка облетала с него струпьями. Грязно-серыми грибами к стене лепились кондиционеры. Нижний этаж занимала лавчонка с обувью. Выше из стены торчал балкончик — явно самострой. На решётке перил сушилась майка. В углу стояла швабра с уродливой жестяной ручкой. — Извини, — сказала Драупади. — Договорим потом, хорошо? Мне нужно сосредоточиться. «Драупади?» Она сложила руки перед лицом и выдохнула. Как и лицо, её руки были лишены украшений: ни колец, ни лака на ногтях. Руки ребёнка или аскета. Незнакомая мантра обожгла пальцы, разошлась кругами в ночном воздухе. Оттолкнувшись от асфальта, Драупади перемахнула через перила — легко, словно птица. Балконная дверь глухо задребезжала под её ударами. «Драупади, что ты делаешь?» — То, что и должна. Очищаю. Драупади постучала снова. Изо всех сил, не жалея костяшек. Ответа не было. Изнутри доносились звуки телевизора, — "Ситу и Гиту", похоже, до сих пор крутили по кабельному, — и раскатистый храп. — Что ж, — сказала она вполголоса. — Значит, так суждено. Лепесток пламени несмело распустился в щели меж дверных петлей. За ним вспыхнули другие. Из-за двери потянулся дым, тёмный и горький. С тлеющего косяка, скручиваясь, посыпались хлопья краски. За дверью взбаламошная красавица Хема Малини пела о том, что пьяна и ни о чём не жалеет. Рука Драупади легла на жестяную ручку швабры. Сперва Юдхиштхира не понял, зачем. (Или понял, но не захотел верить.) — Знаешь, — сказала Драупади, — я искренне считаю, что они заслуживают понимать, что происходит. Смотреть мне в глаза, и всё такое. Из сотни я пока нашла семерых, и пятеро оставались в сознании до конца. Но сегодня, похоже, особый случай. «Драупади, кто там? Кто внутри?» — Я не знаю. Может быть, кто-то достойный, раз Нараяна подарил ему смерть во сне. Юдхиштхира почти сумел остановить её. Почти. Его разум судорожно рванулся — перехватить контроль, не дать её ладоням, её маленьким и чистым, как у ребёнка, ладоням, закончить начатое... На миг её пальцы одеревенели. Дёрнулись, подчиняясь его воле. Но всё-таки не разжались. — Прости, Юдхиштхира, — сказала Драупади мягко. — С тех пор, как я стала мечом, только одна рука может меня направлять. Нараяна всё тебе объяснит. Последним, что он увидел в клубах густого чёрного дыма, стала швабра, просунутая в отверстие дверной ручки — так, чтобы запереть её намертво. А потом Драупади вышвырнула его из своего тела. * * * Вот, значит, каково косточке, которую выдавили из финика. Раньше он не знал за Драупади такой железной хватки. Борясь с головокружением, Юдхиштхира опустил обе ступни на прохладный пол, чтобы заземлиться. Было темно. На часах высвечивалась половина четвёртого. Оранжевый фонарь заглядывал в окно круглым воспалённым глазом. — Доброе утро, пожарная часть? Горит жилой дом в старом Дели. Нет, я не знаю адрес, я просто видел дым. Нет, я уверен, что это не с чьей-то жаровни... послушайте, я не могу назвать улицу, но я клянусь вам, это действительно пожар... Короткие гудки. Юдхиштхира бросил телефон на подушку. Что ж, он попытался. Как там пел Кришна — тебе принадлежат деяния, но не плоды деяний? Судьба не хочет посылать к тому дому пожарную бригаду. Судьба хочет кому-то уютной смерти, во сне, под музыку, под золотой колокольчик голоса Хемы Малини... или кто там пел за неё в "Сите и Гите"? Желудок сжало. Впотьмах добравшись до ванной, он согнулся над влажным кафелем душевой кабины, но облегчения не приходило. Спазмы накатывали впустую. Из сотни я нашла семерых. Только не опять, подумал он, прижимаясь к кафелю лбом. Только не снова. Я же всё сделал как Ты хотел, я сделал всё правильно, неужели этого недостаточно? Что Тебе нужно? Разве нет другого способа, ом, тат и сат, разве у Тебя не под рукой грёбаный рубильник, чтобы расправиться с нами всеми за раз — быстро и без грязи? — Не могу, — сказал он вслух. — Не хочу. Не могу и не хочу. Мерно капала вода. Звенел над ухом невидимый комар. Разум двоился, расслаивался. Одна половина замечала, что он стоит на коленях, как дурак, будто совершая обряд поклонения перед канализационным стоком, и ноги уже потихоньку затекают. Другая слышала, как снизу вверх, из кроваво-красного цветка анахаты к сияющей точке аджны, поднимается и крепнет зародыш одного-единственного слова: "Можешь". Голос Ямы без самого Ямы. Как-то раз отец сказал ему: "Бери всё, что я тебе даю. Придёт время, когда меня не будет". "Ты хотел сказать, не будет рядом со мной?" — уточнил Юдхиштхира, чьи волосы были тогда чернее чёрного, а голова пустее пустого. "Я хотел сказать, — ответил Яма, — не будет." Наверное, это и значит быть богом. Предвидеть собственный конец и не бояться его. Юдхиштхира нащупал кран с холодной водой и сунул голову под шипящую струю. Вдох застрял в глотке, между лопаток побежал обжигающий поток. Прекрасно. Так тебе и надо. Собирай себя с пола и надевай грёбаную корону. Яма ушёл, и другого Дхармараджи, кроме тебя, здесь нет. Стуча зубами, он добрался на ощупь до кухни и щёлкнул выключателем. Свет ударил по глазам, окончательно отрезвляя. В чёрном оконном стекле он натолкнулся взглядом на своё отражение. То ещё зрелище. Волосы закрутились неопрятными вихрами, под глазами круги, взгляд безумный. Такими силами добра только детей пугать. Итак, что, собственно, произошло? Драупади убила кого-то, чьего имени даже не знала. Он являлся перерождением одного из сыновей Дхритараштры, и этого было достаточно. Драупади считает себя огненным мечом, послушным воле Нараяны. Дурьодхана и Карна считают, что это начало конца. Но кто хорошо знает богов, тот знает и о том, что доверять очевидным выводам — ошибка. Юдхиштхира сорвал с холодильника все старые стикеры — "подстричься", "техосмотр", "день рождения отчима 10.03" — и наклеил новый. Размашисто, пусть и не слишком ровно, написал: "Чего хочет Нараяна?" Из всех вопросов, которые можно было задать, по-настоящему имел значение только этот. Боги испытывают людей. Они могут требовать одного, а хотеть совершенно другого. "Оставь собаку на пороге рая" — но оставлять собаку нельзя. "Забудь обо всём и иди к царевичу Кауравов" — но и этого нельзя. Они строят для тебя дворец иллюзий и смотрят, отличишь ли ты настоящий бассейн от хрустального. И раз уж Нараяна до сих пор не сидит у Юдхиштхиры на кухне, прихлёбывая масалу и отдавая распоряжения — он явно считает, что ответ Юдхиштхира должен искать сам. Что ж.

* * *

Он не сомневался, что разбудит Дурьодхану. Звонок в четыре утра нельзя было назвать приличным ни по каким меркам. Юдхиштхиру это не смущало. Если начистоту, какая-то грань его души даже испытала мрачное удовлетворение — да, возможно, не лучшая грань. Но, Ваша честь, Дурьодхана начал с того, что ворвался к нему посреди рабочего дня. А затем пытался шантажировать. Разок не выспаться он точно заслужил. — Кто это? Судя по голосу, Дурьодхана взял трубку, не приходя в сознание. Против воли Юдхиштхира увидел его, как наяву — встрёпанного, сощуренного, тёплого со сна. — Доброе утро, — сдержанно ответил он. (Почему-то он был уверен, что Дурьодхана записал его телефон. Оказывается, не записал. Неважно, неважно, сейчас точно не время думать о такой чуши.) — Номером ошибся? — Не ошибся. Я звоню сказать, что пересмотрел свой ответ. С некоторыми условиями. В трубке повисла тишина, перемежаемая треском и далёкими шумами. Сонный женский голос спросил: "Кто там?" "Семья", — приглушённо буркнул Дурьодхана. Щёлкнула, закрываясь, невидимая дверь. — Два раза, — наконец зашипел Дурьодхана в трубку. Сна в его голосе больше не было ни на щепоть. — Два долбаных раза! Что примерно на один раз больше, чем я обычно кому-то что-то предлагаю! И что ты мне ответил? "Мы не друзья и не союзники, ла-ла-ла, Чёрный — бог, а у тебя клыки асурьи торчат." — Про клыки я не говорил. — Но думал. И теперь ты звонишь мне среди ночи и говоришь, что снизошёл! "С некоторыми условиями!" Знаешь, шла бы речь о чём другом — я бы тебя послал туда, где солнце не светит. — Знаю, — просто сказал Юдхиштхира. — Но речь идёт о том, о чём идёт. Когда мы встретимся?