Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

Утром в ванной Юдхиштхира обнаружил две вещи. Первая — в кафельной плитке, к которой он прижимался лбом, осталось выжженное пятно. Бледное, чуть больше монеты в пять рупий, с неровными оплавленными краями. Вторая — с такими глазами к людям идти нельзя. Во всех арийских землях когда-то знали: старший из Пандавов так искушён в аскезе, что в гневе может испепелить человека одним взглядом. Мол, он и Кауравов-то после игры в кости не сжёг только из милосердия. Пожалел, видишь, родичей. Брахманом переродится, как пить дать! Это не было правдой — во всяком случае, не до конца. Его Жар не равнялся жару Агни. Он питался иным топливом. Юдхиштхира узнал об этом, когда ему пришлось судить одного из своих вельмож. Старый верный пёс, дожив до седин, попался на взятке. Да, Царь Справедливости был раздосадован — и тогда ещё не понимал, что в таком состоянии ему лучше не глядеть на людей в упор. В середине суда вельможа подковылял к окну и, горестно охнув, вывалился наружу. Отвратительная история. За взятку полагалась ссылка с конфискацией имущества, никак не смертная казнь, и Юдхиштхира впервые в жизни не знал, что диктовать писцу для архива. В другой раз это была служанка. Юдхиштхира даже не помнил, в чём она провинилась. Помнил лишь, что Кауравы должны были вот-вот нагрянуть в гости, и голова болела, и всё казалось не то и не так... У бедняги успели вовремя отнять кухонный нож. Когда её привели в чувство глотком подслащенного вина, Юдхиштхира спросил: «Зачем?» — «Вы… вы так смотрели… Я поняла, что мне не нужно жить. Мне стыдно жить.» Вот почему после игры в кости весь Хастинапур созерцал, как Царь Справедливости бредёт к воротам, закрыв лицо подолом плаща (и местами несолидно спотыкаясь). Волна самоубийств из экзистенциального стыда была немного не той памятью, которую он хотел оставить в Слоновом Городе. И нет, Кауравам и Шакуни ничего не угрожало. Ничегошеньки. Костёр без дров не разведёшь. Оглядывая себя в зеркале, Юдхиштхира поморщился. Внешне он будто бы не изменился — душ и большая чашка кофе с мускатным орехом привели его в почти человеческое состояние. Почти. Глаза, хоть умри, человеческими не выглядели. Сейчас они казались осколками угля — пыльного, запорошенного золой… но, без сомнения, тлеющего внутри. Новый день, новые радости. В детстве ему говорили, что у него тяжёлый взгляд. Но окружающим это грозило лишь желанием поёжиться, а Юдхиштхире — одиночеством на школьных дискотеках. К тому времени истинная память уже вернулась, и он знал, что могло быть хуже. Должны ведь и у Кали-юги быть приятные стороны? Нет духовного жара — нет проблем. Однако беззаботное время, похоже, закончилось. — В мир возвращается магия, — мрачно сообщил он зеркалу и пошёл искать тёмные очки. Да благословят небеса технический прогресс.

* * *

— Что-то с глазами? — спросила Рашми, загоняя свежий картридж в недра принтера. — Не выспался. Технически это не было ложью. — Бессонница? У моего мужа тоже бессонница. Чума двадцать первого века. Дай угадаю: смотришь телевизор перед сном? Я стала отбирать у него пульт ровно в восемь — никаких новостей, никаких ужасов, никаких криминальных драм. И представь себе, сразу полегчало! Он не стал говорить, что телевизора у него нет. Новости, ужасы и криминальные драмы появлялись в его жизни сами собой. Спрашивается, зачем платить за кабельное. На часах была половина двенадцатого, Дурьодхана обещал явиться к полудню ("если не просплю"), и Юдхиштхира слепо пялился в распечатку сквозь тёмные стёкла, время от времени перелистывая страницу — будто и правда читал. Буквы в слова не складывались. Сквозь ровные машинные строчки проступали жилки пальмовых листьев. Не друзья. Не союзники. Это никогда не изменится. Судьба могла гонять его и Дурьодхану по шахматному полю как угодно — но она всегда играла ими как фигурами разного цвета. В прошлой жизни Юдхиштхира не сразу усвоил этот урок. Что ж, знание, полученное задорого, ценишь больше. Но здесь и сейчас только Дурьодхана знал, как найти Арджуну. Бхут знает, что у него были за методы, однако работали они быстрее и надёжнее, чем медитация на пупок. Глупо этим не воспользоваться. В краткосрочной перспективе они хотели одного и того же... а что Юдхиштхира думает о перспективе долгосрочной, Дурьодхане знать не обязательно. Отыщи Нару, и отыщешь Нараяну. Единственное, в чём Юдхиштхира не сомневался. Эти двое были разными концами цветочной гирлянды. Потяни за один — в руках у тебя рано или поздно окажется другой. Фатальной ошибкой Дурьодханы было то, что он этого не понимал. Он не знал Арджуну по-настоящему. "Кого ещё он послушает, кроме тебя?" — несчастный наивный демон, он и правда верил, будто Арджуну в принципе можно отговорить! Топнуть ногой, сделать строгое лицо, и готово! Юдхиштхира был его старшим братом. Юдхиштхира мог приказать ему войти в огонь — и тот вошёл бы. Но никогда, даже в дурном сне, Юдхиштхира не заставлял Арджуну выбирать между собой и Кришной. Не из милосердия. Из благоразумия. Он проиграл бы. Но это знал Юдхиштхира, не Дурьодхана. Что ж, пусть пребывает пока в своём солнечном заблуждении. Незачем его развеивать. Телефон загудел. На экране высветилось: "стоим в пробке к 12 можешь не ждать" Отправителем значился "С-на". Юдхиштхира удержался от того, чтобы вбить "Суйодхана" целиком, чтобы не порождать вопросов у тех, кто случайно заглянет в его телефон. Но Дурьодхане хватило бы и трёх букв, чтобы страшно оскорбиться. Глупое детское прозвище неизменно подымало его на дыбы — что в четырнадцать лет, что в сорок. Потому, должно быть, оно и прилипло к нему навсегда. "Я думал, ты проспишь из принципа", — напечатал он. "собирался проспать но Ушастый разбудил не знаю, как он встаёт без будильника биоритмы или что" Значит, Карна с ним. Хорошо. Из них троих только Карна встречался с нынешним воплощением Нараяны лично. Можно попытаться вытянуть из него что-то полезное. "мы тут крепко встряли, надолго знаешь иногда я думаю: что блядь не так с этим городом потом вспоминаю что его основал ТЫ и всё встаёт на места" Юдхиштхира сердито фыркнул, печатая: "Дели не Индрапрастха. Он стоит на месте Индрапрастхи, и только. Даже не пытайся их равнять." За что ему никогда не было стыдно, так это за свою столицу. Дурьодхана мог болтать что угодно, но Юдхиштхира помнил его лицо в тот первый — и единственный — приезд в Город Индры. Дурьодхана был раздавлен. Убит. Глядя, как он озирается затравленным зверем, Юдхиштхира понял: у меня получилось, я в самом деле построил что-то более великое, чем Хастинапур. Индрапрастха была мраморным цветком, иллюзорным лотосом среди пустыни — расцветшим лишь для того, чтобы умереть, как и всё прекрасное. И никто не стоял там в пробке. Никогда. "ладно, не оправдывайся пока мы с Ушастым едем давай сыграем в игру вопрос - ответ, откровенность в обмен на откровенность" "Я на это не куплюсь." "боишься? меня всегда это забавляло: из земного воплощения правды хрен вытрясешь правду" "Есть разница между страхом и нежеланием играть на изначально невыгодных условиях." "ладно тебе не царство проигрываем если хочешь начинай первым, спрашивай что угодно" О, ну разумеется. Уловка, бесконечно наглая в своей детской бесхитростности. Что ему непонятно в словах "я на это не куплюсь"? Юдхиштхира прикусил губу. Спросить он, может, и хотел — много чего, ох, много. Но заранее знал, что ответы радости не принесут. Незачем ворошить давно осевший пепел. "Поиграй лучше с Карной в «закончи строчку»." "бесполезно он смотрел три фильма и думает что "Два бигха земли" это пособие по агротехнике" — С кем ты переписываешься? Юдхиштхира обернулся. Рашми, наполовину скрытая за батареей кактусов — её стол напоминал выставку в ботаническом саду — поглядывала с нескрываемым любопытством. "Это неважно", хотел сказать он, но не смог: это было важно. Кажется, пора собрать пул удобных, приличных и формально честных ответов и при случае вытягивать подходящий. А не выбирать, хлопая глазами, между "это Дурьодхана, ты читала про него в школе", "это корень всех моих проблем" и "это человек, которого я убил чужими руками, а теперь он хочет вместе со мной спасать мир, пренебрегая запятыми". — Семья. — Я думала, ты один живёшь. Юдхиштхира скрипнул зубами. Он прекрасно знал, что Рашми — как и все его знакомые — за глаза его жалеет. В тридцать лет человеку положено ждать второго (а то и третьего) ребёнка от хорошей, выбранной родителями девушки, закупаться мешками краски к Холи и хвастаться семейными фотографиями на телефоне. Лучшим качеством Рашми было умение думать, но не озвучивать. — Это другое. — Ладно, — заметила Рашми невинным тоном. — Не хочешь, не говори. Просто, по-моему, твоя бессонница тебе на пользу. — О чём ты? — с подозрением спросил Юдхиштхира. Она пожала плечами. — Ты с самого утра другой какой-то. Злой, но... даже не знаю. Живой? Видимо, подумал он, обычно я благодушный и мёртвый. Не прожигаю кафель третьим глазом — что может быть скучнее? Тут он вспомнил, что кое-о-чём Дурьодхану спросить всё же придётся. Неохотно разбудив экран, Юдхиштхира напечатал: "Хорошо, ответь мне вот что. Тебе известно насчёт тапаса? Почему он вернулся?" "господи боже я не маркандея и мы не в лесу под баньяном откуда мне знать про тапас?" "Это эпоха Кали. Кому знать, если не тебе?" "я был бы рад родиться с инструкцией к этому миру в руках но нет отвечаю как на духу: я без понятия, работает и хорошо или ты предпочёл бы страдать за бесплатно?" Ладно. Не стоило рассчитывать на толковый ответ изначально. Да и на честный, если на то пошло. "моя очередь спрашивать и я всё-таки хочу знать почему ты сбежал от меня в раю тысячи лет прошли, утоли моё любопытство" Юдхиштхира приподнял очки, потирая уставшую с непривычки переносицу. Ну вот знал же, что не надо ввязываться. Знал? Знал. Теперь расхлёбывай. Любопытство ему утоли, этой сволочи. Кто ему вообще рассказал, если на то пошло? Он же сому хлестал в три горла, ничего не видел... "ну?" Правда была до отвращения простой. Она уместилась бы, по сути, в два слова. "Меня испытывали". Даже оглушённый небесным сиянием, уставший и осоловевший от тепла после гималайских снегов, Юдхиштхира не был дураком. Небеса огромны. Там может разместиться тридцать три тысячи дворцов, и ещё найдётся куда втиснуть поле для игры в кабадди. Индра мог привести его в любой из бесчисленных залов — где так же играла музыка, лилась сома и благоухали цветы. Но Индра привёл его к Дурьодхане. Хмельному, счастливому, душераздирающе целому. Может быть — может быть! — даже готовому простить старое. "Закрываем книгу", сказал Индра. "Идём отдыхать и праздновать". Так поступают боги. Таковы их хрустальные бассейны, таковы их капканы. Стоя у ворот, Юдхиштхира на долю мига разрешил себе поверить. Представить себя рядом с ним — за столом, в шатре, на ложе. Увидеть, как вынимает пальцами эти злосчастные лепестки из его волос, все до последнего. Глупая слабость, и он это понимал. Собака у ворот рая не была собакой, якша у лесного озера не был якшей, и эта возможность тоже не была возможностью. Юдхиштхира разглядел ловушку и не пошёл в неё. Вот и всё. И ни о чём из этого, Суйодхана, тебе знать не надо. Возможно, Юдхиштхира сумел бы придумать достаточно скучный ответ. Такой, на который и сказать нечего, кроме "а, только-то". Но он не успел. Пол дрогнул под ногами. Неоновый маркер, которым Юдхиштхира делал пометки, упал со стола и покатился. Слух окутал густой, почти нежный шорох — это где-то внизу шепчущими водопадами заструились штукатурка и бетон. Закричала женщина. Захлопали двери. Коридор заполнился топотом. Был вторник, семь минут первого по Хайдарабадскому меридиану, когда начался конец света.

* * *

— Это что? Землетрясение? — Лицо Рашми посерело. — Вряд ли. — А что тогда? Юдхиштхира торопливо повыдёргивал из розеток шнуры обоих компьютеров, принтера и кондиционера. Лишним не будет. — Пойду узнаю. Останься пока тут. — Ага, — Рашми уже сверкала круглыми, густо подведёнными глазами из-под стола. При ней был любимый кактус, набухший жёлтым бутоном. — Меня и уговаривать не надо. Знаешь, дорогой, ты бы тоже не бегал туда-сюда. Иди под стол, будь разумным мальчиком. Будь это землетрясение, Рашми была бы права. Если толчки застали тебя выше второго этажа, бежать нет смысла. Выживают те, кто нашёл укрытие — ну, и отхватил у небес щепотку удачи. Юдхиштхира знал это не понаслышке. Хастинапур то и дело толкали под бок Гималаи. Однажды у дворца обрушилось целое крыло ("а чего мы хотим, с нашей-то кармой", скорбно вещал Видура, косясь на Дурьодхану). Когда Дхритараштра сосватал Пандавам дикую пустошь на задворках царства, Юдхиштхира вздохнул почти с облегчением: эта пустошь была равнинной. Он надеялся, их новая земля не станет плясать тандаву под ногами. Наивный! Земля чуяла, что после Индрапрастхи на ней будет стоять Дели — и брыкалась от души, за все свои будущие муки. Но сегодня литосферные плиты были ни при чём. Откуда-то он знал это. И очень скоро смог убедиться. Лестница оказалась забита, словно переулок в базарный день. Это так мы соблюдаем написанные кровью правила, подумал Юдхиштхира на бегу. Людей было дюжины две, не меньше. Делали они именно то, что в таких случаях строго-настрого запрещено — толпились на лестничном пролёте, но страшно было даже не это. Они толпились молча. Тяжёлая, почти благоговейная тишина висела в воздухе вместе с бетонной пылью. Никто не пытался сбежать вниз. — Пропустите, — велел Юдхиштхира. Он не ждал, что это сработает. Но, похоже, к нему вернулся не только Жар. Ошалело моргая, люди начали расступаться, и на лестнице вдруг оказалось достаточно места, чтобы дать ему пройти. Спустившись почти до конца пролёта, он снял очки и замер. Лестница уходила в пустоту. Исполин — какой-нибудь безымянный доисторический анти-Тваштар — взял коктейльную трубочку и выдул в реальность пузырь абсолютного, полного ничего. Юдхиштхира видел внешнюю границу пузыря, округло срезанный кусок стены с бетонной ступенькой — а вот дна не видел. Пустота не кончалась нигде. В её слепой утробе мерцали зародыши звёзд. (Или всё та же бетонная пыль. Юдхиштхира не был уверен. Бумажная работа слегка подпортила ему зрение.) Нашарив в кармане монетку, он бросил её в пустоту. Как и ожидалось, та исчезла, бесследно и беззвучно. — Что там? — крикнула Рашми сверху. Похоже, она не усидела в своём укрытии под столом. — Ничего, — отозвался он. — Я понимаю, как это звучит, но это самый правдивый ответ. — В каком смысле? — В прямом. Нижних этажей нет. Спускаться некуда.