Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

не было тогда ни сущего, ни не-сущего не было пространства воздуха, не было неба над ним что двигалось чередой своей? где? под чьей защитой? что за вода была тогда — глубокая бездна? Гимн о сотворении мира, Ригведа

Это в самом деле завораживало. Пустота выглядела безмятежной. Почти уютной. Она спрашивала на бессловесном, давно знакомом языке: помнишь? Помнишь время, когда мы ещё не родились? Хорошо было, правда? Мир — беспокойная штука, суета и распри терзают его со времён Молочного Океана, и кажется, иначе не бывает. Но я старше Океана, дитя, я знаю, как можно иначе... Телефон загудел в кармане рубашки. Должно быть, Дурьодхана негодовал, что его заставляют ждать ответа. Юдхиштхира вздрогнул и очнулся. Он стоял вплотную к краю. Хотя не помнил, чтобы придвигался так близко. Мысленно он отвесил себе пощёчину. Ладно остальные, но ты-то что? Ностальгировать о сладком небытии будешь дома. Здание до сих пор не обрушилось — значит, пустота каким-то образом держала пространство вокруг себя, но неизвестно, долго ли это продлится. Словно услышав его мысли, стены тяжело охнули. Зашелестела, осыпаясь, штукатурка. Пустота сожрала три этажа вместе с несущими стенами... и, похоже, со всеми людьми, что на тех этажах были. Где эти люди теперь, можно только догадываться. Дживы, как атомы, неделимы и бессмертны — значит, куда-то они ушли. Не в Ямалоку, Ямалоки нет. Куда-то. Может быть, вернулись в небытие, плывут себе пылинками-зародышами в предвечном бульоне и счастливы. В планы Юдхиштхиры пока не входило к ним присоединяться. — Пожарная лестница, — сказал он и судорожно чихнул: в носу чесалось от пыли. — Она закрыта, но можно попытаться выбить. — Так давайте выбьем! — Немолодой уборщик, чьё имя Юдхиштхира никак не мог запомнить, заморгал седеющими ресницами. — Идёмте! Что нам, помирать тут? Чары развеялись. Оторопь сменилась лихорадочным возбуждением. Все с топотом ринулись наверх. Юдхиштхира поспешил следом, массируя переносицу под дужкой очков, чтобы не расчихаться — старый, всегда работающий приём. Будь здесь Бхима, он бы сгрёб столько людей, сколько поместится в охапке, и вылетел в окно. А потом вернулся за новой партией. Бхима не любил летать, — точнее, не брал в толк, зачем это надо, если можно ходить, — но умел, и умел превосходно. Именно так он спас братьев с матушкой в Варнаврате, когда они наглотались дыма (и, как Юдхиштхира теперь понимал, угарного газа). То-то весело было прийти в себя посреди испещрённого звёздами неба, болтая ногами в зябком ночном воздухе... Но Бхимы здесь не было. За топотом ему почудился неясный шум. Остановившись на лестнице, Юдхиштхира вслушался. — Ты чего? — спросила Рашми, перегнувшись через перила. К груди она всё ещё прижимала горшок с кактусом, не замечая, что иглы цепляются за ткань блузки. — По-моему, на этаже ещё кто-то остался. Иди со всеми, я проверю и догоню. Шум повторился. Теперь сомнений не оставалось: это был звук падения, и доносился он из уборной. Неловкое грузное тело пыталось встать, но снова и снова обрушивалось на пол. Добравшись до двери с табличкой "MEN" и треугольником, наряженным в галстук, Юдхиштхира постучал. — Вам плохо? За дверью шипела вода. Решив, что для учтивости не время, он дёрнул ручку. Та подалась. Человеку, лежавшему на полу, не было плохо. Над ним, утопая в кафельной стене, темнел ещё один волдырь пустоты — крохотный по сравнению с первым, чуть больше воздушного шара. Так ребёнок выдувает мыльные пузыри: вслед за огромным обязательно вылетит один-два помельче. Волдырь отражался в залитом полу, как в зеркале. Из разорванной трубы в стене хлестало. Рядом с лежащим человеком вода становилась розовой. Юдхиштхира его не узнал. Может быть, тот работал здесь, а может быть, пришёл по делу — или даже заскочил, чтобы облегчиться. Такое бывает: тебе попросту не везёт. Не то время, не то место. Ты застёгиваешь ширинку, и в этот миг сквозь реальность вспучивается пустота, но понять это ты уже не успеешь. Человек уперся руками в пол. Жилы на тёмных ладонях вздулись, мышцы бугрились, силясь поднять непослушное тело. По мокрой рубашке расплывались алые разводы. Человек пытался встать, несмотря на то, что пустота откусила ему голову. Ветала. Повезло же. Он не имел раньше дел с веталами. Хотя слышал о них много. Твари из свиты Шивы — какую только нежить Бог богов не приголубит! Именно из-за них тела мёртвых старались сжигать немедля. Бестелые, веталы натягивали на себя чужую опустевшую плоть, словно перчатки. Упокоить их могла или мантра брахмана, или небесное оружие. Брахманом Юдхиштхира не был, а из небесного оружия мог располагать только свёрнутым в трубку рекламным журнальчиком "Air India" из офиса напротив. Мертвец встал. Обернулся, булькая кровью в обрубке шеи, и — Юдхиштхира мог бы поклясться — ухмыльнулся. Ухмылка без лица? Немыслимо, но иначе не скажешь. За миг до того, как ветала бросился, рука Юдхиштхиры потянулась за копьём. Будь у него копьё, она бы успела. Копья не было. Он сумел лишь выскользнуть из-под удара, не дав впечатать себя в стену. Очки слетели с носа и хрустнули о кафель. "Юдхиштхира, — говорил когда-то гуру Дрона, — если у тебя будет выбор, рукопашная или что угодно, выбирай что угодно. Рукопашная — не твоё." И это было в лучшие дни. Капая кровью на залитый пол, ветала пригнулся, чтобы кинуться снова. И тут зазвенело стекло. Окно, заклеенное выцветшим плакатом "Соблюдайте чистоту!", брызнуло осколками. Ветала пошатнулся и медленно, словно удивлённо, осел на колени. Из бока у него торчал окровавленный наконечник стрелы.

* * *

Подобрав очки, Юдхиштхира вытер их подолом рубашки. О самой рубашке можно было уже не беспокоиться. Ветала успел заляпать её кровью, и носить её он теперь вряд ли станет. Возможно, кровь бы и отстиралась — но в вопросах осквернения Юдхиштхира был болезненно брезглив. Очкам тоже не повезло. Стёкла треснули. От одного отлетел кусочек. Впрочем, даже так с ними казалось безопаснее, чем без, и он снова надел их. Телефон зазвонил. — Добрались, — сказал Дурьодхана. — Учитывая, какой в центре адок — можно считать, почти и не опоздали... Хрустя осколками, Юдхиштхира добрался до разбитого окна и распахнул его настежь. Окно выходило в засиженный уличными торговцами переулок. Внизу горячий ветер полоскал цветную ткань шатров. Переулок был пуст — для полудня вторника совершенно немыслимо. Ни души, кроме двоих. — Вы вовремя. Передай Карне, хороший выстрел, — сказал Юдхиштхира неохотно. Дурьодхана сощурился, приставив ладонь ко лбу. По его руке скользнул слепящий блик — тяжёлый браслет плавно съехал от запястья к локтю. Рядом Карна равнодушно взирал на солнце, даже не пытаясь защитить глаза. Сейчас, при свете дня, Виджая в его руке казался призрачным и тусклым. Не до конца настоящим. — Он знает, — сказал Дурьодхана. — И я тебя, кажись, вижу. Кровь твоя? — Нет. — Всегда знал, что ты живучая скотина. Выбираться думаешь? Или решил там ночевать? Тут две трети здания стёрло, начисто, если ты не в курсе. А, нет, кое-кто в переулке всё же был. Торговец, скрючившись за прилавком, исподтишка снимал их на мобильный. Юдхиштхира отдал бы руку на отсечение: Дурьодхана заметил — и ничего не имеет против. Когда он упускал шанс покрасоваться? — Это не так просто. Лестницы нет, лифта нет, и я не умею летать. — Юдхиштхира вслушался. Со стороны пожарной лестницы доносились глухие удары. Похоже, дверь стояла насмерть. — Со мной тут две дюжины человек заперто. И ещё неизвестно, сколько в другом крыле, туда из нашего не попасть. (Вот теперь, дети, вы видите, почему нельзя вешать замок на единственный пожарный выход в здании. Как бы вас ни возмущали курящие там люди.) Дурьодхана цокнул языком. Обернулся к Карне: — Ушастый, глянь, что там с влажностью? Удерживая небесный лук одной рукой, другой Карна принялся хлопать себя по карманам. Дурьодхана облегчил ему задачу, вытянув телефон из его потёртых, продранных на коленях джинсов. Выглядело это обыденно. Привычно. У Юдхиштхиры заныли зубы. Ревность была сродни хронической болезни: можно её скомпенсировать, вывести в стойкую ремиссию и жить, почти о ней не вспоминая — но вылечить до конца нельзя. И никогда не знаешь, какое дуновение ветра вызовет рецидив. Пол дрогнул под ногами и просел где-то на палец. Словно вежливо напоминал: не о том думаешь. По стене пошла кривая трещина. — Двадцать пять процентов, если верить Гуглу, — отозвался Карна, глядя в экран. — Мало? — Ни о чём. Эй, Юдхиштхира, можешь вылить что-нибудь на улицу? — Прости? — Что-нибудь мокрое. Желательно, воду. Побольше. Юдхиштхира огляделся. Из трубы до сих пор било, как из разорванной артерии. Мертвец скорчился на полу в позе эмбриона. Его плоть осыпалась с костей сероватым пеплом. Стрела Карны ещё золотилась между нагих рёбер, но сквозь неё уже просвечивали очертания хребта. Скоро исчезнет и она. Хлопья невесомо ложились на воду, где их подхватывало и несло к дырке слива в полу. — Не могу, — сказал Юдхиштхира, — но если попросишь Карну разрушить эту стену до пола, воды у вас будет вдоволь. Он не совсем понимал, зачем это надо, но терять было нечего.

* * *

Свет хлынул внутрь. Вода — наружу. Жаркий мартовский ветер дохнул Юдхиштхире в лицо. Держась за обломок стены, он выглянул на улицу. Водопад срывался с края кафельного пола и, обрушиваясь с высоты четвёртого этажа, разбивался об асфальт. Ручьи нащупывали дорогу к решётке канализации, волоча за собой окурки и фантики. Бочком из подворотни выбралась макака и стала пить, проворно зачерпывая воду безволосой ладошкой. Стоя посреди тёмных вен ручьёв, Карна вскинул небесный лук. Он стрелял в воздух — как тогда, с Драупади. Стрелы таяли, оставляя расходящиеся круги. Воздух густел, становился мутным, будто матовое стекло... или лёд. И теперь Юдхиштхира понял — вот дурак, как же он не понял раньше! Он уже видел такое. На Курукшетре. И не в исполнении Карны. — Что вы сделали с Виджаей? — спросил он в трубку. Майя воды, тёмная и первобытная, не принадлежала ни самому Карне, ни его луку. Виджая был одной природы с воздухом, как Гандива — с огнём. "Что-то не так с твоим оружием", сказала Драупади той ночью, и она не ошиблась. — Всё-то тебе расскажи, — хмыкнул Дурьодхана. — Это наше с Карной дело. Мой ему подарок. — Подарок? — Ты в это не поверишь, но вообще-то, я люблю их делать. Уже не скрываясь, торговец высунулся из-за прилавка, вытягивая руку с телефоном. Его челюсть отвисла, глаза округлились в ужасе и восторге. Ещё бы. Из воздуха на его глазах сами собой выковывались полупрозрачные ступени. Облитые полуденным солнцем, они казались леденцовыми, хрустальными. На подсыхающем асфальте под ними расцветали пятна радужных бликов. Макака накрыла голову руками и истошно заверещала. В отличие от торговца, она чуяла: ничего благого в этой красивой майе нет. "Запирание вод". Так это называли Веды. Странное, тёмное умение — из тех времён, когда мир был юн, и сквозь небо просвечивала разбитая скорлупа Золотого Яйца. Лучше всех умел это Вритра. Демон-змей, Великий Враг. Он взял в плен мировые воды, не давая ни течь, ни испаряться, и Индре пришлось убить его, пока молодое хрупкое Трёхмирье не иссохло в корчах жажды. Говорили, так случился первый дождь. После Вритры никто не осмеливался шутить с круговоротом — но на поле Куру, в восемнадцатый день, Пандавы узнали, что чем-то похожим владеет Дурьодхана. В меньших, разумеется, масштабах: его сил хватило на одно-единственное озеро. Хрустальная лестница поднималась всё выше. Сбросив ботинки на асфальт, Карна взбежал по ней — босиком. Там, где он ступал, на зыбкой стекловидной поверхности проступал золотой отпечаток. Ступени вели за угол здания. Юдхиштхира выдохнул: как бы сложно он ни относился к Карне, о людях в том крыле можно было не переживать. Сын Солнца расшибётся, но вытащит всех. — Не расстраивайся так, — сказал Дурьодхана. — Вот тебе парадная лестница. Спускайтесь, император, главное, нос не разбейте. Дурьодхане не нужен был ни лук, ни что-либо ещё. Несчастная макака взвизгнула и упала в обморок, когда в шаге от неё воздух начал стекленеть. Спустя несколько мгновений леденцовая ступенька уперлась в кафельную плитку, грязную от намокшей бетонной пыли и обломков стены. Юдхиштхира успел краем сознания отметить, что это и в самом деле безумно красиво. А потом ступенька хрустнула. В её глубине зазмеились белые трещины. — Это ещё что? — Судя по голосу, Дурьодхана опешил. — Такого раньше не было. Видимо, он помнил восемнадцатый день хуже, чем Юдхиштхира. Что, наверное, неудивительно. Проклятье. ...Шри Васудэва сказал: «Применив чудесную силу майи к этим скованным водам, убей, о первейший из рода Бхараты, злонравного Суйодхану! Кто владеет маей, должен быть побеждён майей. Это непреложная истина, о Юдхиштхира...» — Полагаю, — обречённо сказал Юдхиштхира, — это я и мой Жар. — Вот и нахрена ты это делаешь? Прекрати сейчас же! Убрав от уха раскалённый телефон, Юдхиштхира поправил дужку разбитых очков. Стоило отвести взгляд от лестницы, и та зазвенела, вновь сплавляясь воедино. Что ж. Достаточно не смотреть. Что может быть проще? — Надо вывести остальных, — сказал он в трубку. — Сначала разберёмся с этим.

* * *

Имидж — великая вещь. Кто-то может с этим поспорить, но факт остаётся фактом. Если люди подсознательно воспринимают тебя как ответственного взрослого, — а ещё лучше, разочарованного ответственного взрослого, который хочет знать, почему они до сих пор не доели кашу и не завоевали все царства Бхараты, — ты убедишь их в чём угодно. Даже если заляпан чужой кровью и призываешь — буквально — выйти из окна. Возможно, когда всё закончится, Юдхиштхире стоило добавить это в резюме. Лестница звенела и колыхалась от каждого шага, словно мираж в пустынном мареве. Но не рушилась. В том, что она прочнее, чем кажется, Юдхиштхира не сомневался. На восемнадцатый день не он один пытался вытащить Дурьодхану из озера: когда Юдхиштхира прибыл, на поверхности валялись сломанные копья и погнутые мечи. (Проклятье, он помнил всё. Каждую застывшую в стекле кувшинку, каждый стебель тростника.) Один за другим они спускались на твёрдую землю. Краем глаза Юдхиштхира видел, что такая же муравьиная цепочка тянется по лестнице, созданной Карной. Отлично. Ещё чуть-чуть. — Дядюшка, поторопитесь. Старик-уборщик с тоской глядел на лестницу. Он уже разулся и швырнул сандалии в угол, — где скопилась к тому моменту свалка из обуви всех цветов и размеров, — но спускаться медлил. — Не нравится мне это, — пробормотал он. — Ох, не нравится... — Никому не нравится, дядюшка. Надо. — Последние дни, видать, настали. — Настали, — согласился Юдхиштхира. — Поговорим об этом внизу. Стены вздрогнули — сильнее, чем в прошлый раз. Они явно устали висеть в пустоте. Трещина поползла к потолку, ветвясь и ширясь. Теперь в неё можно было свободно просунуть руку. — Харе Кришна, — выдохнул старик, ставя коричневую шишковатую ступню на мутный хрусталь. — Харе Рама, Харе, Харе... Он спускался и бормотал мантру, и впервые за всё время лестница опасно задрожала. Юдхиштхира не мог посмотреть, что с ней, — иначе старика точно пришлось бы собирать по кусочкам, — но он услышал, как Дурьодхана рявкнул внизу: — Да что с вами со всеми не так? Дома помолитесь! Юдхиштхира осторожно приподнял очки. Сквозь замызганную плитку и слои бетона просвечивала нить — тонкая мерцающая нить Жара. Она тянулась из тусклого зеленоватого цветка, который был, очевидно, сердечной чакрой старика. Куда эта нить уходит, Юдхиштхира не видел. Но она размывала майю, как струйка кипятка размывает лёд. — Если мне суждено умереть, — возмутился старик, — я умру со святым Именем на устах! — Это святое Имя тебя и убьёт! Шевелись молча! Старик буркнул в ответ что-то неласковое, но нить Жара поблекла и исчезла. Перевёдя дух, Юдхиштхира поправил очки и обернулся к Рашми — из всех осталась только она. Лицо Рашми было серым. Она так и не выпустила горшок с кактусом. Жёлтый бутон почти оторвался и висел на ниточке из волокон. Осторожно, но настойчиво Юдхиштхира расцепил её пальцы и забрал горшок. Заморгав, Рашми уставилась на кактус, будто только сейчас о нём вспомнила. — Это придётся оставить, с ним ты не спустишься. — Я и так не спущусь. Я не могу. Я лучше умру. Она почти плакала, но не стала сопротивляться, когда Юдхиштхира взял её за плечи и бережно повёл к проёму. Её кожа была влажной, нездорово холодной. Резкий запах пота пробивался сквозь цветочные духи. Рашми очень, очень боялась высоты. — Одну ступеньку за раз, — сказал он. — Не можешь идти — развернись спиной и ползи, ничего стыдного тут нет. Главное, спускайся. Краем глаза он увидел, как Прия сбегает по лестнице Карны — едва ли не вприпрыжку, размахивая зажатыми в руке туфлями. От сердца отлегло. Молодость считает себя бессмертной. Иногда это ей на руку. — Сними обувь. Вот, хорошо. Полдела сделано, — он улыбнулся, но Рашми не улыбнулась в ответ. Её потряхивало. — Теперь попробуй ногой. Только попробуй, здесь ещё не страшно, я тебя держу. Чувствуешь? Оно очень, очень прочное. Твой вес для него — пушинка. — Идём со мной, — всхлипнула она. — Пожалуйста. — Не могу. Меня оно не держит. — Почему? Вместо ответа Юдхиштхира подтолкнул её вперёд. Он слышал, как вздрагивает под ней лестница, и считал вместе с ней ступени. Наконец отзвенела последняя. Стало тихо. Рашми справилась. Юдхиштхира остался наверху один.

* * *

— Ладно, — сказал он останкам веталы, что дотлевали, никем не замеченные, у стены. Теперь никто не опознал бы в этой горстке пепла человека. — Ладно. Тебе принадлежат действия, но не плоды действий. Ом-м-м. Он разулся — не без облегчения: ботинки давно промокли насквозь и чавкали при каждом шаге. Оставалась малость: спуститься, не глядя под ноги. Едва он коснулся ступеньки босой ногой, кожу обожгло. Хруст расходящихся трещин ласково намекнул: тебе тут не рады. Тебе никогда не будут тут рады. Старик мог перестать молиться, но Юдхиштхира не мог перестать быть наполовину дэвом. И всё-таки идти было некуда, кроме как вперёд. Для верности закрыв глаза, Юдхиштхира нащупал ногой вторую ступеньку. Хруп. Перед глазами встала объяснительная записка. "Прогулял конец света по не зависящим от меня причинам". Что там за шатёр внизу? Если краски или цветы, то ещё ладно, а если уличная еда, то я не согласен. Лежать со сломанным хребтом в груде промасленных картофельных котлеток — это, знаете ли, обидно... Хруп. Лестница заколыхалась под чужими шагами. Юдхиштхира не успел даже удивиться, когда жёсткие горячие пальцы схватили его за руку и потянули. — Не дёргайся, — велел Дурьодхана. Его плечо упёрлось Юдхиштхире в грудь, выбивая оставшийся воздух. Дёргаться Юдхиштхира не собирался: в отличие от некоторых, он не считал правильным возмущаться, когда его спасают. Так что он послушно застыл, позволяя обхватить себя под коленом и поднять в воздух. Майя издала хрустальный вздох — и это явно был вздох облегчения. — Но, — промурлыкал Дурьодхана, крепче перехватывая его запястье, — ты хотя бы не сможешь больше напоминать мне о гандхарвах. Потому что мы будем полностью квиты.