Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

Что ж, последние дни и правда настали. Теперь Юдхиштхира не просто знал это — он принял это нутром. Как там говорил старец Маркандея? "Солнце встанет на западе, шудры начнут толковать дхарму, из плода родится цветок, а зловредный Суйодхана на руках унесёт тебя от смерти". Возможно, не дословно. Но по смыслу так. — Не благодари, — Дурьодхана скорее уронил, чем опустил его. Бесцеремонно, как мешок с рисом. Только ощутив под собой асфальт, ещё влажный от их спонтанной демонической пуджи, Юдхиштхира сумел наконец глотнуть воздуха. В тот же миг ступени посыпались вниз. Они складывались, как костяшки домино, разлетаясь на осколки и сияющую стеклянную пыль. И в этот раз его вины тут не было. — Назад! — крикнул он и потянул за плечо старика — тот окаменел с открытым ртом, задрав голову. — На ту сторону улицы! Стены сдались. Это походило на немое кино. Уши ждали грохота, но остатки здания уходили в пустоту, как в омут: медленно и бесшумно. Юдхиштхира успел подумать о своей кривобокой пальме, о бутылке, спрятанной за цветочным горшком — и о том, как неправильно думать об этом, когда совсем недавно умерли люди. Вдалеке выли, приближаясь, сирены. Кто-то заплакал, устало и беспомощно. Две дыры — гигантская и крохотная — застыли над обломками. Они не отбрасывали тени, но и свет солнца их словно не касался. Два колодца в никуда. Два слепых зрачка. Кто-то побарабанил пальцами по его локтю. Юдхиштхира обернулся. — Пошевеливаемся, — сказал Карна вполголоса. — А то сейчас начнётся. Не знаю, как вы, но я не в настроении давать интервью.

* * *

Асфальт обжигал ноги. Пахло гниющими фруктами и ацетоном. Воздух казался густым от воя сирен и клаксонов — близких, далёких, вездесущих. Ему тоскливо вторили коровы. — Машина в трёх кварталах, — сказал Дурьодхана. — Плюнули уже, оставили и пошли пешком, а то ты бы нас не дождался. Город парализован. — Вижу, — пробормотал Юдхиштхира, глядя в телефон. Онлайн-карта пробок рисовала нерадостную картину: артерии города, сплошь забитые тромбами. Столица лежала с сердечным приступом, исходя предсмертной испариной, и ни один доктор не спешил на помощь. Больше дюжины перекрытых дорог — и это только в Нью-Дели. Остальные районы Гугл, ругаясь на плохую сеть, грузить отказывался. Возможно, в этом было что-то от милосердия. — Да, — сказал Карна, — таким нас ещё не угощали. Есть мысли, что это было? — Я бы ответил, — фыркнул Дурьодхана, — но тебе же не нравится, когда я матерюсь. — Я не о том, Боец. Это и так понятно. Я про, м-м, техническую сторону. Юдхиштхира потёр раскалённой ступнёй о щиколотку, стряхивая прилипший камешек. — Это не астравидья. По крайней мере, не та, с которой я знаком. Небесное оружие по-другому выглядит, даже самое мощное. Есть разница между пейзажем-катастрофой и... — Он качнул головой. — И дыркой в холсте, через которую видно подрамник. — М-м-хм, — Карна явно о чём-то напряжённо размышлял. Из окна, вместо стекла затянутого комариной сеткой, донёсся старушечий голос: — Малика, что значит "застряли в тоннеле"? Что значит "ни по одной ветке не ходят"? Какая такая "дыра под землёй"? Малика, сейчас же передай трубку моему сыну, я ничего не понимаю... Значит, метро тоже встало. Для такого человеческого муравейника, как Дели — смерть. Особенно если ход поездов не восстановят, а его не восстановят: пузырь всепожирающей пустоты среди тоннеля — это не оброненная на рельсы сумка. Где ещё всплывут эти дыры? Ответить было некому. Так что Юдхиштхира решил обратиться к вопросам, которые решались легче. — Мне нужно купить рубашку. Карна глянул на него косо. — Сейчас? На Карне была та же изрядно потёртая кожаная куртка, что и в ночь неудачного похищения Драупади. (Жары сын Солнца не боялся: он купался в ней, словно цапля в озере.) Только теперь под ворот куртки уходила цепочка розоватых пятен. Задело и лицо — шрам стянул кожу чуть ниже выбритого виска. Ожоги заживали, но не похоже было, что они когда-либо сойдут полностью. Юдхиштхира подумал о том, что другой на месте Карны отпустил бы волосы длиннее, чтобы спрятать отсутствие мочек. Но Карна носил свой врождённый изъян с той же безразличием, с каким носил когда-то золотые серьги Сурьи. Надо думать, шрамы мало что изменят. Одним отпечатком больше, одним меньше. — Я в крови, — напомнил Юдхиштхира. — Я не пойду в таком виде по городу. Дурьодхана обернулся: — Думаешь, полицаям будет до тебя дело? По-моему, они малость не тем заняты. Сегодня день свободной уличной моды. — Мне есть дело. — Какие мы стали щепетильные. Подожди, сейчас исправим. Дурьодхана направился к одному из уличных прилавков, над которым покачивалась вывеска «Happy Holi!». Продавца видно не было. На жестяных подносах высились горы цветного порошка. Топливо будущего праздника — если только Холи вообще случится в этом году. — Из уважения к твоим принципам, — Дурьодхана зачерпнул с ближайшего к нему блюда, щедро, полной горстью, — я даже оставлю здесь сто рупий... — Суйодхана. Не вздумай. — ...чтобы ты не огорчался, что покрыт ворованной краской. Жёлтое облако накрыло Юдхиштхиру с головой, залепляя очки. Вслед за ним в воздухе взорвалась фуксия. Бирюза. Синева. Юдхиштхира, не уворачиваясь, терпеливо ждал, когда Дурьодхане надоест. — Ты отвратителен. До Холи ещё четыре дня. — Праздник не в календаре, а в сердце, — назидательным тоном сказал тот. И, — стоило Юдхиштхире снять очки, чтобы протереть, — опрокинул в его сторону целый поднос с алой краской. Без предупреждения. — Ты!.. Он не договорил: порошок защекотал горло. Алый окутал его, забиваясь в нос и уши, оседая на ресницах. Юдхиштхира закашлялся, морщась от крахмалистой горечи. — Это за "Суйодхану", — Дурьодхана отряхнул с ладоней облачко цветной пыли. Карна цокнул языком. — Боец, хорош. Почему, когда мы одни, ты человек как человек, а с Пандавами вечно как пятилетка? Идём!

* * *

Одно было верно: за три квартала в сторону Юдхиштхиры никто не глянул. Пузырь застрял в одном из переулков, словно рамбутановая косточка в горле. Юдхиштхира мог бы пройти под ним, не нагибаясь, но кому-то вроде Бхимы пришлось бы или кланяться, или жертвовать головой. Над пузырём покачивалась верёвка с мокрым бельём. Голубое детское платье хлопало на ветру обрезанным подолом. На подъездах обоих пострадавших домов трепетали жёлто-чёрные ленты. Жильцы, сгрудившись на улице, шумели так, что заглушали полицейскую сирену. Кто-то пытался прорваться домой. Взмокшие стражи порядка держали оборону, охаживая самых настойчивых палками по бокам. От воплей звенело в ушах. — Пустите хоть на пять минут! У меня там собака! — Деньги, документы… — Вы можете сказать, что происходит?! — Да будто они сами знают! Молитесь, дурни! Молитесь! Ом намах Шивайя! Юдхиштхира сощурился и приподнял очки — но всполох, рождённый мантрой, угас почти сразу, не образовав огненной нити. Собственно, это он и наблюдал в храмах всю жизнь: тусклые разводы молитвенного Жара, плывущие низко над полом. Взбаламученный ил в стоячей воде. Он чуточку завидовал верующим, к какой бы традиции они не принадлежали. Они не видели, как перегорают их молитвы, никуда не уходя. Но теперь снова было имя, которое работало. Адресат, готовый принимать почту. Юдхиштхира не знал, что чувствует по этому поводу. Безопаснее было не чувствовать ничего. Затылком он ощутил пристальный взгляд Дурьодханы — к коже словно приложили прогоревшую, но ещё не остывшую спичку. Похоже, тот своим нечеловечьим нутром понял, о чём он думает. — Нравится? Хорошие у Чёрного лилы, да? — Бессмысленный вопрос. Что мне нравится, а что нет, совершенно неважно. — Но я хочу услышать ответ. От тебя. — Чего ты хочешь, в данном случае тоже неважно. — Мало краски на тебя высыпал, — с сожалением сказал Дурьодхана. — Ты в ней почти на живого человека стал похож. Жаль, ненадолго.

* * *

Когда они добрались до машины, уже можно было уверенно сказать: дыр хотя бы не прибавляется. Они явно возникли одновременно и застыли в изначальном состоянии. Сколько их всего — этот вопрос оставался открытым. — Пешком, мне кажется, выйдет быстрее. — Сквозь марево раскалённого воздуха над капотом улица казалась мешаниной зыбких красных огней. Ступни Юдхиштхиры горели, но провести ещё пару часов в консервной банке под солнцем ему не улыбалось. — Я знаю, как ты любишь пешие путешествия, — Дурьодхана открыл дверцу, — но в другой раз. Эта девочка дорогу домой знает. Доберёмся. — Я испачкаю салон, и это будет твоя вина. — Оно того стоило. Карна, устроившись на переднем сиденье, не отрывался от телефона. Его лицо — изящно вырезанная маска из тёмного дерева — было сосредоточенным и мрачным. Юдхиштхира некстати вспомнил, что в этой жизни они так и не поздоровались. Впрочем, учитывая, как они расстались в прошлой... Карна наверняка счёл бы вежливость лицемерной. — Я вот всё думаю, — медленно сказал он, масштабируя пальцами карту, — вам это ничего не напоминает? Юдхиштхира качнул головой. — Будь добр, раскрой мысль. — Смотри внимательнее. — Карна обхватил большим и указательным пальцами весь Дели, испещрённый красными метками перекрытых дорог. — Ушастый, мне заодно объясни, — сказал Дурьодхана, не отрывая взгляда от дороги. — Я пока тоже не пойму, к чему ты клонишь. — Это потому, что вы оба плохие лучники. Юдхиштхира нахмурился. Карна мог иметь в в виду только одно. То, что умели почти все махаратхи Двапара-юги, и что считалось "мифологической условностью" в юге нынешней. Умение поразить множество целей, всего лишь раз выстрелив из лука. Но... — Я плохой лучник, — сказал он, — однако, надеюсь, не настолько плохой старший брат. Владей Арджуна чем-то таким, я бы знал. Карна пожал плечами. — Может, он и не владел. Раньше. Я тоже много чем когда-то не владел... Надо было сразу спросить у Виджаи, воплотился ли Гандива. Если да — мы опоздали. — Никуда мы не опоздали! — Дурьодхана ударил по клаксону, добавляя в уличную какафонию ещё одну ноту. — Упустили время — да. Если бы Царь Справедливости не метался туда-сюда, у нас была бы лишняя неделя. И вот этим дерьмом, глядишь, любоваться бы не пришлось! Он ткнул пальцем в окно. Вдалеке, над макушками парковых деревьев, высился Храм Лотоса. Рядом с ним в кипящей белизне неба застыл пузырь. Границы пустоты почти не задели храм, откусив только край исполинского мраморного лепестка — но этого хватило, чтобы нарушить ритм линий. Песня белого камня обрывалась фальшивой нотой. Сквозь стены просвечивали всполохи Жара. Люди молились, сбившись под купол своей раненой святыни. Это выглядело безнадёжно. Непоправимо. Так не поступают с тем, что хоть сколько-то ценно. Так проверяют новенький дырокол на страницах прошлогоднего журнала — какие бы красивые картинки там ни были напечатаны, всё одно на выброс. Полно тебе, шепнул знакомый голос, золотой и невесомый. Голос, от которого приподнялись волоски на шее. О чём ты грустишь? Младенец ли ты, чтобы плакать над треснувшей скорлупой яйца, не помня, что она — тюрьма для цыплёнка? Разве этих людей не ждёт нечто выше, чем все земные храмы? Не бойся, Юдхиштхира, повторяй Моё имя и делай что должен... — Мы не опоздали, — зло повторил Дурьодхана. — Мир на месте, просто чуточку продырявлен. Пошевелимся — успеем. Вокруг этих дыр ещё перила построят и туристов приведут, вот увидите! Если бы Юдхиштхире понадобилось научиться отрицать реальность — он бы знал, у кого брать уроки. Удивительно, как нечеловеческая проницательность уживалась в Дурьодхане с нечеловеческой же слепотой. — Карна, — сказал он вслух, — если можешь спросить Виджаю про Гандиву — спроси. Прямо сейчас. — Не в машине же. Его самого воплотить надо, он тут не поместится. Знаете, что, давайте куда-нибудь зайдём. Я голодный как зверь.