Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

Кафе, куда им удалось втиснуться, не радовало чистотой, но там нашёлся умывальник с раковиной. Юдхиштхира почти отмыл лицо и шею от краски и решил, что пока доволен и этим. Что-то наверняка осталось в ушах — самое коварное место — но он подумает об этом позже. Когда он, укладывая пальцами мокрые волосы, вернулся к столу, Карна уже доел свой омлет с чили и сгрёб пластиковую посуду к краю. Проверять, заметит ли кто-нибудь явление маха-дханура за соседним столиком, не хотелось. Хоть мантру припоминай... А почему бы и нет? Все вокруг пользовались мантрами, один Юдхиштхира чего-то стеснялся. Он прикрыл глаза, нащупывая в памяти первый слог. Остальные всплыли сами. Мигом стало тише. Те слова, что всё-таки доносились до ушей, превращались в бессмыслицу — будто ребёнок, играя, перемешал звуки, как стёклышки в калейдоскопе. Вместо человеческих лиц вокруг пестрели мазки и пятна. Вглядываться в них казалось утомительным. Скучным. Этот эффект — разумеется, двусторонний — Юдхиштхира ценил больше всего. — Неплохая мантра, — заметил Дурьодхана. — Всегда пожалуйста. Я знаю её благодаря тебе. В изгнании эта мантра была для Пандавов частью домашней рутины — как дым, которым они отгоняли комаров по вечерам. Лазутчики Дурьодханы тоже оживлялись с темнотой. И та, и другая напасть была мелкой, но неистребимой. — Да, так лучше, — сказал Карна. — Теперь подвинься сюда. Нет, ещё подвинься, Виджая тебя заденет. — Тут уже стена, — возразил Юдхиштхира. — Знаешь, как он воплотился в первый раз? Я ехал в ночном автобусе. Старом таком, хлипком. Сидел, слушал музыку, вдруг чувствую — что-то знакомое в верхних сферах. — И позвал! — хохотнул Дурьодхана. — Чего б не позвать? — И позвал. Я забыл, насколько он большой. Полиция так и не поверила, чем это я умудрился пробить три ряда кресел одновременно. Так что двигайся, стена там или не стена. Карна вытянул ладони над столом. Дуга из света обрисовалась в воздухе, рождая волну низкого гула. Юдхиштхира помнил этот гул. Густой, на грани слышимости, он отдавался в самой сердцевине костей. Любой воин Курукшетры точно знал, на поле Карна сейчас или нет. Тяжело и мягко Виджая опустился Карне на руки. Да, он и правда изменился. Его сияние обрело сероватый — так и подмывало сказать «нездоровый» — оттенок. Юдхиштхира невольно посочувствовал великому луку. Это же надо: такое в себя принять. Карна коснулся небесного оружия лбом. Его щека мелко задрожала. Под полусомкнутыми веками полоски белков засветились янтарём. Наконец Карна судорожно выдохнул, и лук растаял. — Ну что там? — нетерпеливо спросил Дурьодхана. — Странно всё. Виджая в смятении. Я... — Карна моргнул, облизывая губы. Ему явно непросто было возвращаться туда, где для объяснения требовались слова. — Это выстрел Гандивы. Первый в этой юге, и пока единственный. Но не похоже, что это выстрел Арджуны. — В смысле?! — Не торопись, — сказал Юдхиштхира. — Сформулируй. — Виджая слышал, как всё случилось. Беспомощно, неверно. Словно ребёнок добрался до отцовского лука, и Гандива не был даже толком воплощён, и... И как хотите, но это не про Арджуну. Я не поверю, что он выстрелит так — хоть в первый раз, хоть в какой. Юдхиштхира вспомнил реку в зарослях рыжеватого тростника. Мальчишку на том берегу, белую гальку в его ладони. Спокойный, холодный, как камни на глубине, взгляд. Пожалуй, Юдхиштхира верил Карне. — Либо это не Арджуна, — сказал Карна, — но кроме него, некому. Больше никто из смертных Гандиву не потянет. Либо это всё-таки Арджуна, но... — Но? — Но он стреляет во сне. Или будучи без сознания.

* * *

Это требовалось обдумать. Юдхиштхира покачал чашку с остывающим чаем в ладони. Молотый перец и кардамон закружились в белесой мути — посолонь, противосолонь. — То, что вы сделали с Виджаей... это потребовало личного контакта? Он не ждал, разумеется, что ему — бывшему врагу — сходу раскроют подробности. Если начистоту, знать их он и не хотел. Но это касалось Арджуны, пусть не напрямую. — Чуть-чуть крови, — сказал Дурьодхана небрежно. — И ещё кое-что по мелочи. Я сперва хотел самому Карне подарить, но не вышло, дэвья суть мешала... а вот с луком получилось. Занятно, подумал Юдхиштхира, не обращая внимания на укол бессмысленной тоскливой ревности. Занятно, если вспомнить, чем был Виджая. Когда-то в руках Шивы он стёр в пыль Трёхградье, обитель мятежных асуров. Спасся один — говорили, тот асур очень уж усердно поклонялся Богу богов. Прочие стали пеплом. Одна стрела, один выстрел. Шива не разменивался на мелочи. А теперь Карна впустил в этот же лук частицу демона. Какая ирония. Ещё больше иронии крылось в том, что Виджая был не первым оружием, с которым такое случилось. Индру звали Убийцей Вритры — но Индра не убил его сам. Первобытные чудовища сильны. "Нараяна, войди в моё оружие!" — взмолился Громовержец, отчаявшись хотя бы поцарапать змеиную чешую. "Спаси миры и Индру!" — взмолились остальные боги. И Нараяна вошёл, и Индра победил. Если у светоча Троицы и у Кали, демона разврата и игральных костей, было что-то общее — то это. Умение проникать внутрь. — Так ты думаешь, — сказал Дурьодхана, — Чёрный мог дотянуться до лука сам? Даже не видясь с Арджуной, просто натянув его на руку, как перчатку? — Вероятно. Я не знаю всех его возможностей. Это была правда. Вряд ли он знал хотя бы десятую долю того, что возможно между Кришной и Арджуной. Его не посвящали. Нет, Кришна — разумеется — был с Юдхиштхирой безукоризненно ласков. Он умел создать у собеседника чувство, что именно с ним делятся самым важным, именно ему доверяют как никому... причём у любого собеседника. Драупади ощущала то же самое. И дедушка Бхишма. И, кажется, Баларама с Субхадрой. Юдхиштхира не сомневался: на самом деле им всем достаются крошки со стола. Истинное пиршество проходило рядом, за невидимой стеной, и хода туда не было. Кто знает, кем и чем Арджуна мог стать для Кришны. Почему бы и не перчаткой. — Если Чёрный использует его втихую, — сказал Дурьодхана, — это даже лучше. Объяснишь всё младшенькому, научишь не впускать в свои мозги кого не надо. Что я говорил? Никуда мы не опоздали! Юдхиштхира вылил в горло чай с донышка. Чай окончательно остыл — и окончательно стал противен на вкус. Зачем он вообще его взял? Не любит же, никогда не любил. И засиженная мухами забегаловка изначально не обещала перевернуть его представления о чае. Бессознательное стремление к аскезе, не иначе. — Остался ещё один момент, — сказал он. — М? — Я говорил тебе ночью, что готов пересмотреть своё решение, но с некоторыми условиями. Пришло время их обсудить. — Условия? — Дурьодхана недоверчиво приподнял бровь. — Мир делится на ноль, а ты ставишь мне условия? — Да, — просто сказал Юдхиштхира. — Если я иду с тобой — это значит, что ты идёшь говорить, а не драться. Ты не станешь нападать на Арджуну... — Пф. Если он безоружный по сути, бить его и так мало удовольствия. — ...или Драупади, или других бхактов Нараяны. Браслет на запястье Дурьодханы зазвенел, ударившись о стол. — Смеёшься? Нет! — Тогда мы не договоримся. — Ты в курсе, чем твоя Драупади по ночам занята? Что? Молчишь? Значит, в курсе. Я должен любезничать с убийцей своих братьев? Это у вас называется справедливостью? Юдхиштхира упёрся затылком в прохладную стену и сцепил пальцы в замок. — Позволь напомнить, — сказал он ровным тоном, — что почти всю свою прошлую жизнь я пытался любезничать с убийцей Бхимы. А потом и всех моих братьев, матери и меня самого. Да, убийцей неудавшимся — но тем не менее. И прямо сейчас я сижу с ним за одним столом. — Если ты про тот несчастный дворец, я его не поджигал! — Но ты велел его построить. Сомневаюсь, что у смолы есть другое назначение, кроме как гореть. Ты собирался нас убить, исподтишка, во сне — и убил бы, но Видура тебя раскусил. Пожалуйста, не спорь со мной. Дурьодхана вздёрнул подбородок. Его грудь тяжело поднималась и опускалась. Поспорить ему явно хотелось, но Юдхиштхира не собирался позволять ему вставить хоть слово. — И после этого я продолжал, — как ты выразился, — любезничать. Потому что были вещи важнее моей обиды. Нынешний мир ты любишь больше, чем я. Это нужно в первую очередь тебе. Что ж, добро пожаловать на моё место. Он перевёл дух. Кажется, наружу вышло больше эмоций, чем он мог себе позволить. Впрочем, не всё ли теперь равно? Дурьодхана смотрел так, будто пытался прожечь в Юдхиштхире дыру. Его глаза казались каплями раскалённого красного золота. Даже багроветь от злости он умудрялся красиво, и от этого на душе стало ещё хуже. — Иногда я мечтаю вскрыть тебе череп. — Это не новость. — Нет, я даже не злюсь, я просто хочу посмотреть, что там. Портал в чёрную дыру? Механическая обезьянка с литаврами? Тюлень, который подкидывает шарики с цитатами из Ману-смрити? Я серьёзно хочу знать. Жалко, нет пилы. Карна ткнул Дурьодхану в бок кулаком. — Боец, вот что ты кипятишься? Остынь. Речь о женщине. — И? — Ты бы стал с ней биться? — Ушастый, хоть ты не беси! Когда я говорил "мне плевать, что он сута, если он дерётся как кшатрий", тебя всё устраивало. Но когда я говорю "мне плевать, что она женщина..." — Я всё ещё здесь, — сухо напомнил Юдхиштхира. — Реши что-нибудь, пожалуйста. Дурьодхана скривился, словно ему предстояло съесть незрелый лайм. — Лезвие есть? — Нет. Откуда? — Клясться я на чём должен, на соусе карри? Ножи пластиковые. Проклятье! Ненавижу резаться, ненавижу тебя; Ушастый, не лезь под руку, а то и ты получишь... — Держи, — невозмутимо сказал Карна. И, достав из ниоткуда отлитую из света стрелу, протянул ему. — А. Ладно. Сверкающим острием Дурьодхана ткнул себя в подушечку большого пальца. Тёмная бусина набухла на коже. — Чего ты там хочешь? — буркнул он. — Поклянись, что не нападёшь ни на самого Нараяну, ни на его бхактов, если они не вступят в бой первыми. И что не позволишь этого своим союзникам, нынешним или будущим. Оставить его без права на самозащиту было бы несправедливо. Хотя Дурьодхана, разумеется, был слишком зол, чтобы оценить эту уступку. — Клянусь. Подавись. Кровь капнула, запятнав алым нечистый пластик стола. До Юдхиштхиры донёсся голос протрубившей вдалеке раковины — и он не сразу понял, что слышит её не ушами, а чутким местом в основании черепа. Ему очень, очень давно не приходилось слышать этот звук. Клятва была заверена и принята. Калека-Закон, замордованный Кали-югой до полусмерти, нашёл в себе силы ещё разок содрогнуться и прохрипеть: "Да будет так!" Целую долю мига, пока отзвук затихал внутри, Юдхиштхира был почти счастлив. — Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо. Последствия нарушения клятвы тебе известны... Теперь я готов слушать. Как мы найдём Арджуну? — Домой приедем, увидишь, — процедил Дурьодхана и лизнул пострадавший палец.

* * *

Дорога заняла почти два часа. Они прошли в молчании. Карна дремал на переднем сиденье. Дурьодхана злился. Он умел поддерживать в себе злость, как хороший горшок — тепло: часами без подогрева. Странно это всё-таки было: до боли знакомое выражение на почти незнакомом лице. Другие брови, но та же морщинка между ними. Другие губы, но тот же недовольный изгиб. Когда Дурьодхане запрещали взять лучшего коня в конюшне ("дорогой мой мальчик, ты только что загнал предыдущего!") — он надувал их точно так же. Как получилось, подумал Юдхиштхира, что мы умерли, но не повзрослели? Разве сам круговорот не для этого? Мы должны переходить из класса в класс, но, кажется, топчемся на детсадовских прописях, и ластик уже протёр бумагу насквозь... Тут Дурьодхана недобро глянул на него в зеркало заднего вида, и Юдхиштхира отвернулся к окну. Наконец они остановились у двухэтажного дома с пристройкой. Из окон доносились звуки телевизора. Через железный забор переваливались ветви гибискуса, тяжёлые от цветов. — Приехали. Разуваться ему не пришлось, но он, как смог, вытер ступни. Карна, проскользнув вперёд Дурьодханы, сразу направился к холодильнику и присосался к банке шипящего лимонада. Телевизор бубнил где-то в глубине дома, невидимый за стеной. — Ты его вообще выключаешь? — Иногда, — ответил Дурьодхана рассеянно. Ничто вокруг не давало подсказок, зачем они сюда приехали. Дом выглядел домом — чужим домом. Со стен, выкрашенных в морской зелёный, улыбались фотографии незнакомых людей. Пчела, залетевшая сквозь решётку, жужжала в блюде с персиками. Юдхиштхира понятия не имел, что здесь делает. Единственное, за что цеплялся взгляд — отсутствие любых намёков на алтарь (впрочем, чего ещё ждать?) И, пожалуй, слишком низко прибитые полки. — Итак, — сказал Юдхиштхира, — как мы всё-таки найдём Арджуну? — Поверить не могу, что Царь Справедливости до сих пор не догадался. — Да скажи ему уже, — подал голос Карна. Он забрался на диван с ногами, поджав их в полу-лотос, и задумчиво приканчивал вторую банку лимонада. Ухмыльнувшись, Дурьодхана откусил от персика сразу половину. — Нет, пусть думает. Это не я полжизни прообнимался с риши. Ну, Юдхиштхира, ты же обожаешь обряды! Хлебом не корми, дай что-нибудь бросить в огонь! — Яджна? — недоверчиво спросил Юдхиштхира. — Это был прекрасный способ, но яджну должен проводить брахман. Он не стал уточнять очевидное: не просто брахман, а брахман Двапара-юги. Найти человека с фамилией Ачарья или Шарма было нетрудно. Это ничем бы не помогло. Дурьодхана смешливо сощурился. Он наслаждался моментом и не скрывал этого. — У меня есть брахман. Стукнув кулаком в стену, из-за которой доносился телевизор, он крикнул: — Жеребец! Выходи!