Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

Дверь открылась. По паркету заскрипели колёса. И теперь Юдхиштхира понял, зачем полки в этом доме прибиты так низко, и почему нет межкомнатных порожков — только следы клея в местах, откуда их оторвали. Поднимая взгляд, он уже знал, что увидит… и всё-таки оказался не готов. То, что сидело в коляске, напоминало одновременно мумию ребёнка и сброшенную шкурку насекомого. Это не могло жить. Оно переступило границу, внутри которой жизнь держится в теле — и давно, очень давно. Теперь её держали в нём силой. Перед Юдхиштхирой сидело надругательство над человеческой природой. Перед Юдхиштхирой сидел брахман Двапара-юги, сын великого гуру Дроны, махаратхи Ашваттхама. Человек, а не слон. — Всё-таки ты его притащил, — каркнул живой труп. — Я ведь говорил: не надо. — Не ворчи, Жеребец, я знаю, что делаю. — Ну-ну. Единственным смертным старше тысячелетия, — из тех, кого Юдхиштхира видел своими глазами, — был Маркандея. Но сравнить их мог бы только слепой. Маркандея вызывал трепет, Ашваттхама — дрожь. Пусть даже его коса цвета грязного серебра пахла мятным шампунем, а не пеплом; и вместо рубища он носил мягкие хлопковые штаны (судя по размеру — из детского отдела). На его лбу белел квадратик пластыря. Сквозь пластырь проступало алое пятно. Значит, вот оно как. До сих пор. Когда Кришна проклинал Ашваттхаму, Юдхиштхиры рядом не было. Он валялся в беспамятстве в залитом кровью шатре — рядом с телом сына, обезглавленным, словно готовая для вертела баранья туша. (Голову Ашваттхама забрал с собой. Найти её не удалось.) Так что подробности он узнал уже в нынешней жизни, прошерстив писания. "Ищи смерти, нечестивый сын брахмана. Ищи — и не находи". Очевидным образом из проклятия вытекало: Ашваттхама должен жить по сей день. И что Юдхиштхира сделал с этим выводом? Сунул в пыльную коробку и задвинул в дальний угол памяти. Удивительно, как хорошо туда умещались вещи, о которых ему неприятно было думать. — Раз уж он здесь, пусть ответит, где мой камешек. — Ашваттхама, ухмыляясь, постучал себя по лбу. — Мой алмаз, Юдхиштхира, он ведь должен быть у тебя. Потерял? — Я не помню. Он не помнил. Когда Кришна вложил ему в ладонь измазанный в крови драгоценный камень, Юдхиштхира даже не спросил, что это. Скорее всего, он сунул его куда-то не глядя. Или выронил. Алое пятно на лбу Ашваттхамы на глазах расплывалось шире. Кришна позволил его телу стареть, но не позволил залечивать раны… ни новые, ни старые. — Ты это заслужил. Заслужил каждую минуту твоей жалкой бесконечной жизни. — Что ещё Юдхиштхира мог ему сказать? Ашваттхама сотрясся в мелких судорогах. Коляска под ним задребезжала. Кажется, он смеялся. — Ещё слово, — сказал Дурьодхана, — и я тебе лицо разобью. Ты понятия не имеешь, что он... через что он... проклятье, просто не смей его трогать, понял? К горлу подкатила тошнота. Зря он приехал. Ему нечего было здесь делать — здесь, среди чужой боли и чужой любви. Но Арджуну нужно было найти, и тем более нужно было найти Нараяну, и Юдхиштхира заставил себя прикусить язык, пока Ашваттхама давился смехом. — И про это я тоже говорил, — вытирая слезящиеся глаза, сказал он наконец. — Но грызться можно долго, а я тут не молодею. Вам нужна ваша яджна, или я пошёл дальше смотреть «Чандрагупту»?

* * *

На крыше обнаружился маленький жертвенник. Сложенный из когда-то красного, но теперь дочерна зацелованного огнём кирпича, на первый взгляд он казался кривым — четыре его стороны не рифмовались с линиями самой крыши. Вглядевшись, Юдхиштхира убедился: жертвенник почти без погрешности выровнен по основным лучам Свастики. Внутри белел пепел. Поодаль, под брезентовым навесом, виднелись брикеты навоза, медные чаши и другая ритуальная утварь. Место явно не простаивало зря. Значит, вот о чём Дурьодхана отказался говорить в первую встречу. На соседней крыше старуха раскладывала половинки манго по гулким жестяным противням. Утирая пот, она то и дело косилась в их сторону. Как гость, Юдхиштхира не считал возможным придираться к ходу хозяйского обряда — но всё же позволил себе вполголоса заметить: — Мы тут как на сцене. Могли бы уйти под мантру. Дурьодхана фыркнул, щурясь на низкое розовеющее солнце. — Я у себя дома. Ты тётушки Амиты стесняешься? Я ей всё детство говорил, что "Махабхарата" про меня и в ней всё правда, а она матушке: "Сводите его к врачу". Пусть глядит, старая карга, хоть глаза из черепа выронит. Его волосы, ещё не просохшие после душа, закручивались тяжёлыми кольцами между лопаток. Сам Юдхиштхира тоже побывал в душе, — окрасив воду цветными разводами, как ни старался он днём над умывальником в кафе, — и наконец снял испорченную рубашку. Теперь на нём была футболка. Чужая. Непривычно свободная в плечах, с надписью: "ХЬЮСТОН, Я И ЕСТЬ ПРОБЛЕМА". Ритуал требовал чистой одежды, нарушить правила значило осквернить — и сделать бесполезным — всё действо, и ничего другого (если верить Дурьодхане) в шкафу не нашлось. — Мы готовы, — Карна, тяжело ступая по гремящим ступеням, поднялся на крышу. Ашваттхама на его руках напоминал даже не ребёнка — причудливую куклу. Пластырь ему сменили на свежий, пока ещё девственно белый. — Жеребец, тебя на восток? — Да, — прокаркал тот. — Сегодня на восток. Дурьодхана проворно расстелил перед алтарём соломенную подстилку. И, пока Карна опускал на неё Ашваттхаму, — медленно, отчаянно медленно, — Юдхиштхире всё чудилось, что вот-вот раздастся хруст ломающихся костей. Обошлось. — Что ж, — сказал Ашваттхама, морщась и укладывая руками собственные ноги, как поленья, — быстрее сядем, быстрее выйдем. Где мои дощечки?

* * *

Мир родился из огня. Да, вода была раньше, — что двигалось чередой своей? где? под чьей защитой? — но она ещё не была миром. Лишь утробой, немой и тёмной. Творец стал Творцом, только ощутив пламя желания. Золотой желток лопнул и излился светом; так всё началось по-настоящему. Позже вселенная сотрёт со лба пот любовного угара, и люди начнут отличать Жар-тапас от жара Камы, а жар Камы — от жара Агни… но когда-то разницы между ними не было. Каждый раз, становясь частью яджны, Юдхиштхира вспоминал об этом. Пламя глотало чашу за чашей — масло, цветы, зерно. Ашваттхама выпрямился на соломенной подстилке. Его взгляд, воспалённый и блестящий, не отрывался от пламени. Его голос… закрой Юдхиштхира глаза — поверил бы, что этот голос принадлежит немолодому, но полному сил человеку. Брахману, накинувшему на священный огонь уздцы и железной рукой ведущему на поле, чтобы тот исполнил работу, которую исполнял тысячи лет до этого. Стал проводником. — Вот оно, — Карна приподнялся. Миг спустя то, что увидел он, увидели все. Огонь встал на дыбы, почти в человеческий рост, и у огня появилось лицо. Горло Юдхиштхиры перехватило. Это был Арджуна. Его брат, его маленький брат. Он был младше, чем представлялось, — двадцать, самое большее двадцать два, — и Юдхиштхира не узнавал ни этой странной манеры зачёсывать волосы набок, ни зелёных глаз, ни шрама на подбородке, но он узнавал Арджуну. Каким-то образом, не будучи похож на себя прошлого, тот всё ещё походил на Индру. И, кажется, он был где-то заперт. — Я без понятия, — сказал Арджуна в телефон, яростно дёргая туда-сюда оконную ручку. Было видно, что та сломана и не открывается, и Арджуна об этом знает, но утихомирить свои пальцы не может. — Я сказал, что со мной всё хорошо. Я прекрасно себя чувствую… Они и сами видят, что всё в порядке, датчики на меня клеили, в МРТ клали — придраться не к чему… Мама, какие чёрные дыры? Какие пришельцы? Ты надо мной смеёшься? Столб пламени померк, оседая. Силуэт Арджуны рассыпался искрами. Ашваттхама вдруг качнулся, как пьяный, и едва не упал в жертвенник — но Карна и Дурьодхана удержали его с двух сторон. — Хватит, — пробормотал Ашваттхама. Тощая седая коса, перехваченная резинкой-спиралью, опасно закачалась рядом с огнём. — На сегодня я закончился. — Всё отлично, Жеребец, дыши. Нам больше и не надо. Сейчас тебя спустим, и будешь смотреть "Чандрагупту". — Дурьодхана обернулся к Юдхиштхире. — Это рядом, доберёмся быстро. Не рассиживайся. — Как ты это понял? — потрясённо спросил Юдхиштхира. Дурьодхана скривился, словно откусил от недозрелого лайма. — С помощью своей великолепной интуиции. Как ещё. — Там в стекле отражалась вывеска молочного магазина, — заметил Карна. — Это то, про что ты рассказывал? Та клиника? — Спасибо, Ушастый, обожаю, когда ты со всеми этим делишься. — Не знаю, о чём речь, — сказал Юдхиштхира, — но рад, что это недалеко. Ему и в голову не пришло вглядываться в отражения на оконном стекле. Что там: он и стекла-то не видел. Только Арджуну. Пора завести привычку быть внимательным к деталям. Чтобы не получалось, как со звонком в пожарную часть. "Где это?" — "В городе". "Что рядом?" — "Здания". В самом деле, и почему же не сработало.

* * *

Карна идти отказался. "Не уверен, что хочу встречаться с Арджуной живьём, — сказал он, слабо усмехаясь и растирая руки одна о другую. — Боюсь ненароком сделать Бойца клятвопреступником." На ладонях у него краснели глубокие полумесяцы от ногтей. Настаивать никто не стал. Онлайн-карты работали туго, через раз вырубаясь совсем. Юдхиштхира подозревал, что их тормозят нарочно. Может быть, так наверху пытались бороться с толпами, стекающимися поглазеть на дыры. Так или иначе, в то, что пробки к вечеру волшебным образом исчезнут, верилось мало. Идти решили пешком. — Я догадываюсь, что ты не хочешь об этом говорить, — Юдхиштхира притиснулся к стене, огибая брошенный посреди обочины "тук-тук", — но я предпочёл бы знать, откуда мы будем вызволять моего брата. Это клиника, так? Дурьодхана мрачно промычал что-то, что с трудом, но опознавалось как подтверждение. — Какого рода клиника? — Отвратительного рода. Поверить не могу, что они за шесть лет окно не починили. Юдхиштхира в задумчивости покусал губу. Солнце стояло низко. Первый день конца света клонился к закату. Странно было смотреть на зацветающие рододендроны: пыльные бутоны расходились по швам, обнажая нежнейшее, живое, лиловое — словно ничего не случилось. — Что там лечат? — Всякое. Эпилепсии... и прочую дрянь. Чего ты добиваешься? (Кажется, догадка была не "в молоко".) — Понимания, куда мы идём. Ничего больше. — В место, где лечат беды с башкой. Доволен? Вопросов и возражений нет? Юдхиштхира устало выдохнул. — Последние десять лет я на сертралине, — сказал он. — Иногда слезаю, но, скорее всего, окончательно мы не расстанемся. И да, сегодня я должен был видеться с психотерапевтом — забыл написать ей, что не приду. — Думаю, она это пережила. Не знаю, правда, к чему ты мне это рассказываешь. — К тому, что это не стыдно. — Выключи заботливого старшего братца, у тебя это всегда плохо получалось. Жалость мне от тебя не нужна. Ох, ещё одна старая песня. Старая и абсурдная. На самом-то деле старший из Кауравов был далеко не дурак пострадать на публику. Спектакль "Самое несчастное на свете дитя" ставился во дворце Хастинапура постоянно — в основном для завсегдатаев почётной ложи, Дхритараштры и Гандхари. (Никогда для Бхишмы или Дроны: бесполезно). Но когда речь шла о Юдхиштхире, Дурьодхана не выносил даже намёков на обычное человеческое сочувствие. — Я здоров, — сказал он с нажимом. — И всегда был здоров. — Но не всегда умел промолчать рядом с тётушкой Амитой? — предположил Юдхиштхира. — Что? Нет. Это была шутка, она ни при чём. Проклятье, это вообще не твоё дело! Не считая пары хреновых моментов, у меня было отличное детство, и отличная жизнь, и когда мы разберёмся с Чёрным, она снова станет отличной. Закрыли тему. Закрыли так закрыли. Они свернули с шумной улицы, и дышать стало чуть легче. Из чьего-то телевизора доносился встревоженный, но твёрдый голос президента. В слова Юдхиштхира вслушиваться не стал. Цвели деревья, бесстыдно и отчаянно. Вечер изо всех сил казался просто вечером, и стоило немалых усилий не поддаваться этой тонкой, безобидной на вид майе. Он едва не налетел на Дурьодхану, когда тот вдруг остановился. — Что такое? — Здесь должен быть поворот. Но его нет.

* * *

Юдхиштхира потыкал пальцем в телефон и убрал его в карман. — Ты очень вовремя это осознал, потому что Гугл-карты умерли. Совсем. Дурьодхана цокнул языком. Огляделся. — Вон наша живая Гугл-карта. Сидит, орешки продаёт. Неподалёку за самодельным прилавком — двумя поставленными рядком деревянными ящиками — скучал толстяк в огромной дамской панаме. Не похоже было, чтобы торговля у него шла бойко. — Дядюшка, — ласково сказал Дурьодхана, — мы тут заблудились малость. Где молочный магазин? Там напротив ещё клиника была. Торговец разулыбался. Он явно был рад перекинуться словечком. — Молочный? Это рядом, мигом дойдёте. Видите во-о-он тот розовый дом? Сверните, не доходя, налево, а там уже вывеска будет. В благодарность Юдхиштхира купил у него горсть кешью в скорлупе. Солнце село. В сумерках начали загораться окна домов. И именно тогда Юдхиштхира впервые понял: что-то не так. Чувство походило на камешек в ботинке — крохотный, но не дающий покоя. — Тебе не кажется, — вполголоса спросил он, — что мы не одни? — Это Дели, гений. Тут никто никогда не один. Но, судя по тому, как тревожно вздрагивали его ноздри, Дурьодхана ощутил это тоже. Чужое присутствие, почти неуловимое. Так кошка слышит движение воздуха самыми кончиками усов. Ветер дохнул в лицо горячей пылью. Дрожь пробежала по кронам бугенвиллий, заметалась эхом, ударяясь о стены. "Никто... Никогда... Не один..." — Кто здесь? — спросил Юдхиштхира в полный голос. — Прошу, покажитесь! Зажглись фонари — медленно, неуверенно. Синеватое варево сумерек стало только гуще. Улица была пуста. Где-то вдали ругались и смеялись люди, лаяли собаки, гудели клаксоны — но вдали. — Идите домой, — этот шёпот был сшит из мотыльковых крыльев, из дрожи огня, не решающегося родиться в лампе; из самих сумерек. — Уже темно. Разумные дети встречают ночь дома, крепко-крепко зажмурившись. Они знают: если смотреть в темноту, можно сильно расстроиться... Идите домой, глупые дети. Идите, пока целы. — Не знаю, что это, — процедил Дурьодхана, вглядываясь в тёмные кроны деревьев, — но со мной оно так разговаривать не будет. — Спокойно. Говорить буду я, ладно? Расклад был дикий, но не сказать, что непривычный. В лесу Юдхиштхире время от времени приходилось беседовать с теми, чьего имени он не знал, а лица — не видел. Один раз такая лесная тварь оказалась самим Ямой; все остальные разы его собеседники были просто лесными тварями, злобными и не слишком интересными. Но никогда не скажешь наперёд, верно? — Слушайся старших, Дурьодхана, — насмешливо прошелестел сумрак. — Делай что велено. У Дурьодханы дёрнулся глаз. — Если что, — сказал он, — я вполне могу набить морду даже тому, у кого нет морды. Так, для понимания. — Спокойно, — повторил Юдхиштхира. — Нас пока никто не трогает, и мы никого не трогаем. Мы просто хотим добраться в нужное место. Вы слышите? Пожалуйста, или пропустите нас, или откройте своё лицо. Ответа не было. Дурьодхана с задумчивым видом вытянул из земли жердь, к которой было привязано молодое деревце. — Брось игрушку, глупое дитя. Будет стыдно и больно. — Дурьодхана, — прошипел Юдхиштхира, — зачем тебе, скажи, пожалуйста, эта палка? — Ты не слышишь? Эта тварь по-мирному не хочет. — Я слышу, что она тебя провоцирует, и вижу, что у неё получается. Прекрати! Дурьодхана был похож на Бхиму больше, чем обоим хотелось бы. Разница заключалась в том, что Бхима Юдхиштхиру хотя бы слушал. В крайнем случае, его можно было схватить за волосы на затылке и держать, как ручного тигра за ошейник. С Дурьодханой Юдхиштхира не сомневался, что останется без руки. — Прошу вас, — снова воззвал он к деревьям и тени, что под ними гнездилась, — покажитесь! Третье повторение было ритуальным. И... оно не сработало. Сущность, шепчущая в сумраке, будто не замечала Юдхиштхиру. Странно. Он ждал другого. Почему оно говорит только с Дурьодханой? Его пальцы, бездумно перебиравшие орехи в кармане, ненароком сдавили один орешек слишком сильно. Скорлупа треснула. Она оказалась пустой. Сам не зная, зачем, Юдхиштхира раздавил ещё один. Снова пустой. Вынув ладонь из кармана, он уставился на обломки скорлупы. И понял вдруг, что именно было не так с самого начала. Он больше не знал, где юг. Луч Свастики, луч, принадлежавший Яме, не светился под веками. Такое случалось всего раз — в прошлой жизни, в лесу Хидимбы. И Юдхиштхира помнил, чем это едва не закончилось. — Я сейчас, — бросил он. — Умоляю, Дурьодхана, не наделай глупостей. Торговец сидел на прежнем месте. Его прилавок стоял далековато от фонаря, и тусклый оранжевый свет почти до него не дотягивался. Чем он торговал, впотьмах было не разглядеть — но торговца это не смущало. — Дядюшка, — запыхавшись, спросил Юдхиштхира, — как вас зовут? — Молочный? — спросил торговец. — Это рядом, мигом дойдёте. — Какой сейчас год? — Видите во-о-он тот розовый дом? Юдхиштхира осторожно обхватил ладонями его виски. Голова снялась легко, с едва слышным хрустом — так ломается ножка спелого плода. На плечи торговца просыпалась цветочная труха и обломки крылышек насекомых, ярких, как цветные стёклышки. Голова продолжала улыбаться, приветливо глядя на Юдхиштхиру из-под косматых чёрных бровей. — Сверните, не доходя, налево, а там уже вывеска будет. — Проклятье, — выдохнул Юдхиштхира. — Дурьодхана! Он положил голову куклы на поднос, прямо в горку орехов, и бросился назад. — Дурьодхана! Не отвечай ему! И не… Боги, на что он рассчитывал? Что скажет "не делай глупостей" — и его послушают? Дурьодхана лежал навзничь. Рядом валялась сломанная жердь. Неясно было, кто ударил первым, а кто принял бой. Бледные мотыльки вились над ним, и Юдхиштхира похолодел, увидев, как они садятся на асфальт рядом с его головой. Так в жару бабочки усеивают влажную землю, проникая в неё хоботками. Он подбежал. Опустился на колени, прогоняя мотыльков, сминая пальцами хрупкую прохладную плоть. Когда он приподнял голову Дурьодханы за затылок, пальцы стали мокрыми.