Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

Юдхиштхира давно подозревал, что он неправильный кшатрий, однако учёба в лесном лагере наконец развеивает его сомнения. Он больше не подозревает. Он уверен. Ему не нравится ближний бой. Колесничный — иное дело: он ближе к церемонии, чем к схватке, и, как любая церемония, проходит тем успешнее, чем точнее ты соблюдаешь правила. Гневу и прочим чувствам тут места нет. В любой миг ты должен действовать и выглядеть так, чтобы тебя можно было высечь в камне и поместить на храмовый барельеф. И это, с точки зрения Юдхиштхиры, вовсе не сложно. Колесница естественным образом ограждает вас с соперником друг от друга: дыхание, соль и жар чужого тела — ничто из этого тебя не касается. Когда вы на земле, схватка волей или неволей становится делом личным. Юдхиштхира подозревает, что в нём не хватает чего-то глубинного, чего-то важного, чтобы наслаждаться дракой. "Тебе бы брахманом родиться" — обронил гуру как-то раз. Но вряд ли Ямараджа оценит, если Юдхиштхира заявится к нему со словами: "Отец, тут что-то напутали, можно переиграть?" Он родился кшатрием, он умрёт кшатрием, а значит, нужно соответствовать — чего бы это ни стоило. С копьём он разве что не спит в обнимку. Кровавые пузыри на ладонях давно сошли. Новая кожа шершавая и жёсткая, как слоновья пятка. Закрой глаза и проведи пёрышком — ничего не почувствуешь. Лагерь Дроны меняет его, как менял до этого Хастинапур: обтёсывает, мнёт, лепит из него кого-то нового. В полудрёме ему чудится, как хрустит и плавится, изменяясь, скелет. Иногда он ощущает себя лёгким и крепким, готовым к полёту не хуже своего копья; иногда не знает, куда деть нелепые, чересчур длинные руки и ноги. С гуру Дроной он об этом не говорит. Они вообще нечасто разговаривают — в конце концов, бок о бок с Юдхиштхирой учится Арджуна. Должно быть, естественно, что мастеру важнее обтесать редкий огненный смарагд, чем возиться со шпинелью. По крайней мере, так это выглядит. Гуру Дрона не из тех, чьи мысли легко прочесть. Одни люди похожи на раскрытые сундуки, другие — на сосуды с узким горлышком, куда не всякая рука пролезет. Гуру Дрона похож на горшочек, из которого он родился: запечатанный наглухо, толстостенный, надёжно хранящий свои секреты. Юдхиштхира уважает его, но даже не тешит себя иллюзией, будто понимает.

* * *

Дурьодхана, должно быть, в жизни не задавался вопросом, в той ли варне он родился. Каждый раз, когда на жеребьёвке выпадают их имена, в стуке табличек Юдхиштхире слышится насмешка. Это не схватка, это испытание на прочность — не дай снести себя с арены, как верёвочный мост в наводнение. Учитывая, что "арена", по сути, всего лишь утоптанная поляна, заросшая по краям крапивой, это вопрос не только гордости, но и здравого смысла. Иди объясни крапиве, что ты сын бога и будущий царь... — А ну, хорош махаться! Перерыв! Этот голос Юдхиштхире незнаком. Он оборачивается — не забыв, конечно, сперва отпрянуть на безопасное расстояние от Дурьодханы: с того станется врезать втихомолку, когда схватку уже объявили законченной. Рядом с гуру Дроной стоит великан. Таким, наверное, однажды вырастет Бхима. Под солнцем его огромное бледное тело будто светится. На плече он держит исполинских размеров плуг — рукоять затейливо увита жасмином, древесной розой и лесным огнём.Сложив два и два, Юдхиштхира торопливо ныряет к запылённым стопам гостя. — Моё почтение, Баларама из рода Яду. Сам Баларама Халаюдха! Добряк, непревзойдённый борец и — как говорят — немножко змей Шешу в человеческом облике. Юдхиштхира старательно глядит в землю: пялиться на старших неприлично, хотя внутри всё так и зудит от любопытства. Змей, воплощённых в людях, он ещё не встречал. Тень огромного тела накрывает Юдхиштхиру целиком. Благодушно хмыкнув, Баларама поднимает его на ноги, как пушинку. Вот это ручищи... Сожмёт чуть сильнее — кости сломает... Хотя от Юдхиштхиры не укрывается, что слоновьи пальцы Баларамы ложатся только на узкие полосы его плечевых браслетов, словно боясь дотронуться до кожи. Обычное дело. Люди избегают его касаться. — Неча землю-то волосьями подметать. Я люблю, чтоб со мной по-простому. Ты у Панду сын старшой? Кришна вам приветы шлёт. Говорит, всем пятерым обязательно скажи, никого не забудь. Юдхиштхира кусает щёку изнутри, чтобы не улыбнуться: чего он не ждал, так это мягкого деревенского говора из уст этой живой горы! — Благодарю, брат Баларама. Передайте Кришне мои благословения. О младшем царевиче Ядавов Юдхиштхира слышал столько безумных баек, что вплоть до этого дня сомневался, существует ли Кришна на самом деле. Из рассказов о нём можно сложить дюжину жизнеописаний, и ни одно с другим не совпадёт. — Моё почтение, — сквозь зубы цедит Дурьодхана, склоняясь к стопам Баларамы с очевидной неохотой. Обиделся, что привет передали Пандавам, а его даже не упомянули? Впрочем, Баларама этого будто не замечает. — А ты, я так понял, первенький Слепца? Как там тя на благородном наречии — "Лихой Боец"? — Да, — холодно отвечает Дурьодхана. — Я бьюсь здесь лучше всех. — Как ракшас ты бьёшься, уж не пеняй за честность! Ха-ха-ха! Грохоча смехом, Баларама ерошит ему влажные от пота волосы, растрёпывая и без того сбившийся хвост. Лица Дурьодханы Юдхиштхира не видит... и представлять, пожалуй, не хочет. Достаточно того, как окаменели мышцы на его спине. Тяжело жить с настолько больной гордостью. — Силы у тя, можт, и в избытке. А толку в ней? Колотишь, колотишь, всё в воздух уходит. Этот, — Баларама тычет бледным пальцем в Юдхиштхиру, — слабее, а хоть раз ты его на землю повалил? — Ещё не вечер. Повалю. — Я пригласил сюда Балараму Халаюдху не просто так, — замечает гуру Дрона. — Он прославленный воин. Тебе лучше слушать, что он говорит, царевич Куру. — Тут уж смотря чего царевичу Куру хочется: победить иль палкой всласть намахаться. Обороняться ведь проще, чем нападать, смекаешь? Врагу твому только и надо: выстоять, покуда ты не устанешь. А устанешь ты скоро... Дай-ка я покажу, как бить с умом. Опустив плуг на землю, — бережно, любовно, не примяв ни одного цветка на рукояти, — Баларама машет слуге. Слуга подбегает и кланяется, подавая на вытянутых руках ещё одну деревянную палку. Как бы ни упрашивали ученики, гуру Дрона непреклонен: железного оружия в его лагере не будет. Не доросли. "Сперва — металл в духе, потом — металл в теле, и лишь потом — металл в руке! Исключительно в такой последовательности!" Угадайте, кто возмущается этим громче всех. — Нет уж, брат Баларама, — Дурьодхана глядит исподлобья. — Вас зовут "Носящий плуг", а не "Носящий дурацкий прут", верно? Так и деритесь плугом. Это непозволительная дерзость. Гуру Дрона суровеет лицом, но в таком настроении Дурьодхану не остановить: — Хотите меня испытать — испытывайте настоящим оружием. Я не боюсь. Юдхиштхире окончательно перестаёт всё это нравиться. Нежные лесные цветы на рукояти его не обманывают: плуг Баларамы способен одним взмахом снять все десять голов Раваны. Кровь он явно пробовал чаще, чем землю. Но прежде, чем Юдхиштхира успевает поймать свою тревогу за хвост, Баларама фыркает: — Дурня не валяй. И всё. Как-то сразу становится ясно: вопрос закрыт. Дурьодхана недобро щурится, почти смыкая густые и чёрные, как смола, ресницы, но — поверить только! — не решается спорить. Надо же, думает Юдхиштхира. Нельзя ли уговорить Балараму остаться навсегда? — Давай, царевич Куру. Подымай свой дурацкий прутик и продержись супротив меня хоть одну калу. Из любопытства Юдхиштхира решает вести счёт, но почти сразу сбивается. Такого он ещё не видел. Это не похоже на то, чему учит их гуру Дрона; да что там, это ни на что не похоже. Как можно быть настолько огромным — и настолько проворным? При мысли, на что способен Баларама в бою, Юдхиштхира невольно ёжится. И это без всякого небесного оружия... Когда Дурьодхана летит на землю, Баларама успевает подхватить его — легко, играючи, словно они не дрались, а разучивали танец, и это ничто иное, как заключительная фигура. — Вот так. Другое дело, а? Вывернувшись из его рук, Дурьодхана отскакивает в сторону. Глядит зверем. Шнур, стягивавший его волосы на затылке, развязался окончательно, и пряди липнут к мокрому лбу. Таким злым он не выглядел даже после драк с Бхимой. — Поблагодари гостя за урок, — велит гуру Дрона. — Надеюсь, теперь ясно, как много тебе ещё нужно постичь? — Благодарю, — выдавливает из себя Дурьодхана. Баларама лишь машет огромной рукой: — Да какой там урок, скажете тоже... Так, размялись. Хотя, коль царевич попросит и коль вы разрешите, могу и поучить. Я тут надолго, а безделить не люблю. Эй, Юдхи-как-там-тебя! Ты ещё корни не пустил? Подь сюда. — Я? — растерянно откликается Юдхиштхира. Ему прекрасно сиделось в тени, и он уже думал, что драться сегодня больше не придётся. — Ты, ты. Хорош прохлаждаться! Обороняешься ты недурно, я видел. А ещё хоть что-то умеешь? — Спрашивай с него по полной, — отвечает за него гуру Дрона. — Юдхиштхира только притворяется скорбной ланью. Он крепкий. Ну спасибо, гуру. Стараясь не ёжиться, Юдхиштхира подбирает палку и встаёт напротив гостя. Взгляд Дурьодханы прожигает дыру между лопаток. Если сейчас его попытка окажется лучше, Дурьодхана этого не простит до самой смерти. Впрочем, усмехается про себя Юдхиштхира, на его месте он бы не волновался... — Глянуть хочу, как ты нападаешь, — Баларама подмигивает. Глаза у него тоже странного цвета: ярко-синие, как шёлк его дхоти. Удивительный он человек, этот царевич из рода Яду. Теперь Юдхиштхиру разбирает любопытство: каков в жизни Кришна? Говорят, они со старшим братом совсем не похожи. — Боюсь, я не смогу вас впечатлить. — Меньше слов, больше дела. Мы на поле боя! Я — твой враг! Давай! Что ж. Стиснув зубы, он послушно идёт в атаку. Балараме, похоже, в самом деле хочется исключительно посмотреть: он лишь отражает удары, заставляя кружить вокруг себя, как овод вокруг быка. Пробить защиту Юдхиштхира даже не надеется. Про это и думать смешно. Но за год в лагере он пролил немало пота, зазубривая и оттачивая эти движения, и можно надеяться, что Баларама, по крайней мере, останется доволен его техникой... — Так, всё. Стой! Безобразие! Юдхиштхира замирает с палкой на весу. — Я те сказал: нападай. А ты что делаешь? Он не находится с ответом. Баларама сокрушённо посмеивается и качает головой. — Ты бьёшь по моей палке! — Но ведь... — А должон бить, — Баларама тычет себя в белый, как молоко, живот, — по мне. Враг-то я! Не палка! Дурьодхана, развалившись под деревом, прыскает в ладонь. Гуру Дрона молча наблюдает, сложив руки на сухой, золотистой, как старое дерево, груди. Проверка? Разумеется. Проверки есть и будут на каждом шагу. Гуру Дрона хочет знать, какого цвета у Юдхиштхиры подшёрсток; что ж, пусть смотрит. — Я не хочу по вам бить, брат Баларама. — Эт ещё почему? — Потому, — с обречённым вздохом говорит Юдхиштхира, — что могу попасть. Теперь хохочут уже двое: и Дурьодхана, и Баларама. Что ж, по крайней мере, он кого-то повеселил. Гуру Дрона по-прежнему молчит. Лишь уголок его жёсткого сухого рта едва заметно дёргается — словно борется с улыбкой. — Мой ты хороший, — Баларама утирает слёзы кулаком, — ты уж прости, но не об этом те думать надобно... За меня неча бояться! Я прикроюсь! Хоть один толковый удар мне покажи, а? Юдхиштхира делает глубокий вдох. Он знает, как. Он не лучший из учеников гуру Дроны — но и не худший. Его рука сотни раз проделывала это над деревянными щитами и над мешками, набитыми соломой. Он может. Он умеет. Он... Изо рта оленихи стекает струйка крови. Глаза — чёрные округлые стёклышки — таращатся в никуда. Но она ещё жива, её грудь ходит ходуном, и джива кричит, кричит, кричит, истошно и бессловесно. Он промахивается. Палка со свистом ударяется о воздух. — Ну? И чего? Баларама не злится, это видно. Скорее, он искренне любопытствует. Под его взглядом Юдхиштхира ощущает себя кем-то вроде телёнка с двумя головами. Диковинкой, причудливой и нелепой одновременно. Вежливость требует объясниться, и с языка почти слетает "я не могу" — но Юдхиштхира поправляет сам себя: — Я не хочу. Брови гуру Дроны приподнимаются. Дурьодхана больше не смеётся. Юдхиштхира не смотрит в его сторону, но и нужды нет: этот взгляд он ощущает кончиками приподнимающихся волосков, самой кожей. — Мне не нравится ближний бой. Мне неприятно наносить удары, которые должны оборвать чью-то жизнь. Прошу прощения, брат Баларама. Я сразу сказал, что не смогу вас впечатлить. Баларама присвистывает. Обменивается взглядами с гуру Дроной — и теперь уже нет никаких сомнений: гуру Дрона улыбается. — Эт у вас тут, гурудэва, много таких? — Один. — "Неприятно", значится... Я понимаю. Тож убивать не люблю. Вот только мне править-то не надо. Как ты царствовать будешь? На поле боя тоже скажешь: "Мне неприятно"? Не то что бы он не задавался этим вопросом раньше. На самом деле, те бессонные ночи, когда он не медитирует, не кормит с рук гусениц и не гонит от себя излишне жаркие видения, Юдхиштхира тратит на размышления о будущем. И, в отличие от всего прочего, итог этих размышлений он готов озвучить. — Я хочу быть царём, которому нет нужды выходить на поле боя. Мы привыкли считать, что война — естественное состояние вещей, как сезон дождей или засухи. Но это ведь не так. Он слышит задушенный всхлип Дурьодханы, но не оборачивается. Родился телёнком с двумя головами — что толку притворяться, будто у тебя одна? — Эт хорошо... вот только с остальными-то царями ты что делать буш? Те воевать неприятно. Зато им приятно. Сожрут тя вместе с царством и не поперхнутся. — Вы правы, — говорит Юдхиштхира. — Из этого вытекает, что нужно прежде всего стать царём, на которого никто не осмелится пойти войной. Война должна казаться безумным, невыгодным предприятием. Тогда вопрос решится сам собой. — И ты, значится, думаешь стать таким царём? — Я на это надеюсь. — И как? — Точного плана у меня пока нет, но я над ним работаю. Баларама разражается таким хохотом, что птицы снимаются с окрестных деревьев. Это могло бы быть обидно, — если честно, это и есть чуточку обидно, — но Баларама смеётся настолько заразительно и беззлобно, что Юдхиштхира против воли улыбается. — Я понял, — говорит Баларама, отсмеявшись. — Не буду тя учить. Я те не нужен. Испорчу только. "Скорбная лань", это надо же... Идёмте, гурудэва, я аж кушать захотел. — У Юдхиштхиры четверо братьев, — с усмешкой замечает гуру Дрона. — Кто знает, может, боги нарочно их вместе так собрали, чтобы он имел роскошь побыть Юдхиштхирой. Самому любопытно, что из этого выйдет... Идём, Халаюдха. Отблеск плуга исчезает за деревьями. Юдхиштхире удаётся не вздрогнуть, когда волосками на затылке он ощущает движение за спиной — плавное, на мягких лапах. — Я вот думаю, — вкрадчиво говорит Дурьодхана, — ты правда дурак, или перед взрослыми притворяешься? — Реши этот сложный вопрос как-нибудь сам, пожалуйста. — Помнишь, у Духшалы тряпичная кукла была? Возьми её военным советником. Она в этом больше понимает, чем ты. — Спасибо за совет. — На колкости у Юдхиштхиры нет ни сил, ни настроения. — Почему не попросил Балараму тебя учить? Гуру же его явно для этого привёл. — Вот я ещё перед пастухами не стелился, — фыркает Дурьодхана. — Он даже не царь. — Он из Ядавов, это тоже Лунная Династия. — Слышали мы эту сказку. Всё равно пастух. Развязав зубами запасной шнурок на запястье, Дурьодхана заново собирает волосы. Вид у него настолько горделивый и независимый, что и гадать не надо: проигрыш задел его очень глубоко и очень больно. Если бы они разговаривали, — в смысле, по-настоящему разговаривали, а не как сейчас, — Юдхиштхира сказал бы: незачем так переживать, это же Баларама. Мы только учимся, а его по всей Бхарате знают. Тем более, там же ещё благословение... Успокойся и забудь. А лучше, попросись в ученики. Разумеется, Юдхиштхира этого не скажет, и разумеется, Дурьодхана этого не сделает. Подковы бы из его упрямства ковать — сносу бы не было. Видура как-то обмолвился, что Дурьодхана "не знает меры в гордыне, как все в его племени", и имел в виду явно не род Куру, но Видура в любом чихе видит доказательство асурической природы. На взгляд Юдхиштхиры, всё проще. Кое-кто не умеет проигрывать. Не привык, не научился, а теперь уже поздно. В самом деле: ну кому Дурьодхана мог проиграть? Младшим братьям? Они и мысли такой не допустят. Всё детство ему не было равных, а потом жизнь вдруг резко стала разнообразнее и сложнее. Шальная мысль вдруг обжигает его. А что, если?.. Нет, даже думать о таком не стоит. Или стоит? Чем больше Юдхиштхира крутит эту мысль в голове, тем больше она ему нравится. В конце концов, во дворце у него слава чурбана, совершенно не умеющего хитрить. Что ж, ладно. Хотите хитростей — будут вам хитрости. Неожиданно развеселившись, он хлопает в ладоши: — Слуга! — Да, царевич? — Шудра, заклевавший было носом в тени, торопливо кланяется. — Найди нашего гостя, Балараму из рода Яду. Он, наверное, сейчас обедает с гуру. Когда они закончат трапезу, передай, что я кланяюсь Балараме и прошу обучать моего младшего брата, Бхимасену. Запомнил? Повтори. Святая Тримурти, Бхима ошалеет от счастья. Особенно если ему позволят заниматься с Баларамой вместо уроков стрельбы. Какой там по счёту лук он сломал? Пятый? Или уже шестой? Дроначарья великий учитель, но лучника из Бхимы не сделать даже ему. Слуга проворно ныряет в заросли. Дурьодхана шипит: — Бхиму?! — Почему нет? — Юдхиштхира изо всех сил удерживает на лице безмятежное выражение. — Он тоже дерётся как ракшас. Ему будет полезно.

* * *

Наутро слуги шепчутся: — Царевич-то старшой, видать, захворал… — Который? Наш или ихний? — Наш, наш! Или, может, проклял кто? — Чуши не говори, беду накличешь! Юдхиштхира кусает губы, пряча улыбку. Он опять поднялся раньше солнца и своими глазами видел, как Дурьодхана, щуря красные от недосыпа глаза, встал на колени у шатра Баларамы. Простоял он не меньше двух мухурт — Баларама, по слухам, сполна оценил вечером достоинства столичного вина и не спешил показывать себя ранней пташкой. Когда он, позёвывая, наконец показался наружу, Дурьодхана диким котом набросился на его ноги: — Возлюбленный старший родич!.. Определённо, Юдхиштхира не зря усерден в йоге. Рассмейся он и выдай себя, вышло бы нехорошо.

* * *

— Значится, так, — голос Баларамы, густой, но мягкий, разносится далеко над поляной. — Схватка — эт вам не так, что схватили что под руку попало и давай дубасить. Схватка — эт искусство. Танцевать умеете? Учитесь, пригодится. А пока сюда смотрите, я вам кой-чего начерчу... Юдхиштхира не подсматривает. Разумеется, нет. Просто со скалы, куда он забрался за цветами для пуджи, всё прекрасно видно. Баларама, огромный и ослепительно белый, рисует что-то на земле носком сандалии. Дурьодхана и Бхима вытягивают шеи с разных сторон — только бы не приблизиться к другому на лишний шаг. Юдхиштхира тихонько фыркает, подперев рукой подбородок. — Не нравится мне это, — раздаётся за спиной жалобный голос. Вздрогнув от неожиданности, Юдхиштхира чудом не оступается и не роняет корзину со срезанными ветвями жасмина. — Сахадэва? — Цветов нет, — бормочет тот. — Кауравы опять всё первыми ободрали. — Ничего страшного, у меня есть. Что ты куксишься, как маленький? — У меня плохое предчувствие. — Таким же тоном Сахадэва раньше жаловался, что у него болит живот от недозрелых фруктов. — Из-за Бхимы? — Бхимы и... этого. Не надо было. — Хватит стенать, — говорит Юдхиштхира строго. — Они так и так друг друга колотят. Пусть колотят хотя бы под руководством Баларамы. Может, если у них будет одно дело на двоих, они друг к другу привыкнут и начнут хоть немного ладить. — М-м, — с сомнением мычит Сахадэва. — Ну, или надерутся досыта и успокоятся. — Или убьют друг друга. У Юдхиштхиры холодеет затылок. — Не выдумывай. Чем, деревяшками? — Старшему брату виднее, — скорбно откликается Сахадэва. Поставив корзину на камень, Юдхиштхира ловит его и от души треплет по волосам. Тот ойкает, верещит и пытается вывернуться, но без особого успеха. Стиснув Сахадэву в объятьях, Юдхиштхира утыкается подбородком ему в макушку. — Задушишь, — хнычет Сахадэва, больше из вредности, чем всерьёз. Братья — единственные, кого не смущают и не тревожат его прикосновения. — Будешь себя плохо вести, я попрошу Балараму и тебя учить. Сурья, вынырнув из закатных облаков, слепит глаза, и на миг Юдхиштхире кажется, будто он вернулся домой. Мир снова прост и красив, как в детстве, в пронизанном солнцем лесу у обрыва. Места, где когда-то давно он поклялся любить и пчёл, и змей. Может быть, Видура — и воплощение Дхармы, но это не значит, что он прав во всём, а провидческий дар Сахадэвы всегда перемешивался с самыми обычными детскими фантазиями. Прежде всего, следовать стоит собственной правде. Всё будет хорошо, обязательно. До дня, когда Дурьодхана отравит Бхиму, остаётся полгода.