Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

— Сын, — явно через силу говорит Дхритараштра, — что это? В его подрагивающей руке — сосуд. Небольшой, с узким горлышком, грубовато слепленный из дешёвой белой глины. Со всей очевидностью, не дворцовая утварь. Похожие сосуды Юдхиштхира видел в лавке у лекаря: в них хранились мази и притирания. Ни рисунков, ни надписей на глине нет. — Мне сказали, это нашли в твоих покоях. — Даже не знаю, — лениво отвечает Дурьодхана, — как оно могло там оказаться. Он крутит в пальцах тяжёлое золотое кольцо, примеряя то на средний, то на безымянный. Будто нет сейчас ничего важнее, чем решить, где же оно впору. Знай Юдхиштхира его хуже — может, и купился бы на показную безмятежность... но Юдхиштхира провёл слишком много времени, глядя на это лицо. Он знает Дурьодхану, как рыбак знает море, с его капризами, коварством и прибрежными течениями. Верить глазам не стоит. — Не увиливай! — Дхритараштра почти кричит. — Что это? Что внутри? — Отец, я же говорю: понятия не имею. Это всё надолго? Я обещал Карне съездить сегодня в город. Порыв ветра раздувает пламя в жаровне. Ёжась, царь поправляет накидку с серебристым мехом гандхарского барса — свадебный подарок от Шакуни. В первый раз из кладовой вынули... Зима выдалась слишком холодной. Матушка Кунти говорит, что в жизни так в Хастинапуре не мёрзла. Из каждой щели дует, и влажные лепестки, которыми слуги посыпают утром полы, неприятно липнут к зябнущим пяткам. Юдхиштхиру потряхивает, но не от холода. Он чувствует себя больным. Именно так, наверное, это и ощущается, когда лекарь говорит: "Надежды нет". Всё, что происходит, неправильно, непоправимо, перейдена черта, которую нельзя было переходить... и Юдхиштхира вдруг отчётливо понимает: всех его сил не хватит, чтобы — пусть и за волосы — втащить Дурьодхану обратно. — Я велела собрать остатки его ужина, — говорит царица Гандхари. — Всё, что Бхимасена ел: рис, лепёшки, сладости... я собрала это и накормила обезьяну. Обезьяна умерла. Я слушала её крики и думала: это ведь грех, и большой, на моей душе теперь смерть невинного существа. Мне придётся отвечать за неё перед Ямараджей. И всё потому, что я хотела оправдать своего сына: доказать, что в еде не было яда. Но он там был, Дурьодхана. Он был. Подбросив кольцо над головой, Дурьодхана ловит его на палец — оно надевается легко, блеснув в свете факелов мягким жёлтым бликом. — Даже не знаю, — со вздохом повторяет он, — как яд мог там оказаться. Впервые в жизни Юдхиштхира хочет ударить человека. — Полюбуйтесь! Он ведь издевается в открытую. — Лицо Видуры мрачно и торжественно: ну теперь-то мы поговорим об этом? — Раньше царевич хотя бы перед родителями пытался выдумать оправдание. Теперь, видимо, и это лишнее. Дурьодхана закатывает глаза. — Дядя, что бы я ни делал, вы недовольны. Оправдываюсь — я лжец. Не оправдываюсь — наглец. Я уже не знаю, как вам и угодить-то. — Напоминаю, — голосом Видуры можно дробить камень, — что я не только твой дядя, я государственное лицо. Обвинение, которое тебе предъявляется, весьма серьёзно. Не надейся выкрутиться. Я Видура-Законник, и я сижу по левую руку от царя не для красоты... Дурьодхана насмешливо морщится. — Конечно, не для красоты. Не переживайте, дядя. Никто так не подумает. — Хватит! — Нижняя губа Дхритараштры трясётся, поблёскивая слюной. Слепой от рождения, царь понятия не имеет, какие движения в лице и теле ему льстят, а какие — наоборот. И уж конечно, не найдётся дураков ему об этом сказать. — Не смей дерзить! Я сыт твоей наглостью по горло! Отвечай: что в кувшине, и где ты это взял?! — Я же ответил, отец. Я не знаю. На миг Дурьодхана кажется если не испуганным окриком отца, то, по крайней мере... растерянным? Смущённым? Нет, это чушь, игра света, Юдхиштхире пора перестать выдавать желаемое за действительное. — Самозародилось под ложем, — холодно, как бы в сторону, отмечает Видура. — Может, и самозародилось. Я нигде это не брал. Хотите, поклянусь хоть Брахмой, хоть Шивой, хоть… — Не марай святые имена своим раздвоенным языком! — Министр Видура, — медленно говорит Гандхари, — не забывайтесь. Что бы он ни натворил, он всё ещё царевич и мой сын. — Царица, я сочувствую вам как матери, но сочувствие не может и не смеет затыкать рот правде. Разве я не предупреждал? Вы любите своих сыновей, потому что родить их стоило вам больших мучений... но у мучений ведь была причина! Дурьодхане с братьями почему-то не подходило явиться на свет через женское чрево, как всем людям — им нужна была змеиная кладка! И, хотя я с самого начала твердил, что хорошо это не кончится, что будут жертвы... — Да где жертвы, дядя? — перебивает Дурьодхана. — Здоровяк жив и цел, просто слегка помаялся животом! — Довольно, — говорит Гандхари. Её пальцы, подкрашенные алой киноварью, нащупывают сосуд в руке Дхритараштры. Растерянно мигнув лунными бельмами, царь позволяет его забрать. Зачем ей это? Юдхиштхира понимает не больше царя. Но отчего-то его пробивает ознобом. — Министр Видура считает, моя любовь безрассудна. Не буду спорить. Я всего лишь женщина. Мне не нужно от тебя клятв, Дурьодхана, я всегда буду на твоей стороне. Если ты утверждаешь, что в сосуде не яд — значит, так и есть. Кончик её пальца ныряет в горлышко сосуда. Дурьодхана белеет. Резко, словно из него глотком выпили всю кровь. Но Гандхари этого не видит. Она вынимает палец, выпачканный в чёрном, блестящем и маслянистом, и подносит его к губам. — Не надо!! Они кричат одновременно. Юдхиштхира бросается к царице, но Дурьодхана быстрее. Схватив Гандхари за руку, он торопливо оттирает её палец краем своей расшитой золотом уттарьи. Потом выхватывает сосуд — и глина всхрустывает почти жалобно, разлетаясь черепками по мраморному полу. Тишина кажется вязкой, словно кровь. — Что ж, — наконец говорит Видура, — думаю, слова излишни. Как министр, я могу лишь напомнить, что покушение на жизнь члена царской семьи по закону карается казнью, если только преступник не был брахманом. Таким образом... Что? Нет! Юдхиштхира подаётся вперёд, но напарывается на взгляд Видуры, как на копьё, и невысказанные слова умирают в глотке. Видура в своём праве, как министр и как старший родственник. Перебивать его нельзя. Юдхиштхира должен подождать, пока он закончит. — Таким образом... — Видура, царь здесь всё ещё я! Дхритараштра топает ногой. Надсадно дыша, поднимается с трона. Подбородок у него трясётся, и Юдхиштхиру накрывает чем-то между жалостью и брезгливостью. Тяжёлое, неприятное чувство; он предпочёл бы никогда его не испытывать. — Никаких развлечений, — говорит царь. — Слышишь, Дурьодхана? Никаких сладостей, никаких поездок, никакого Карны! Рис и вода! До конца года, пока ты во дворце, тебе запрещено покидать свои покои. И благодари богов, что Бхимасена остался жив. А то бы… Не договорив, Дхритараштра машет рукой. — Прочь! Все — прочь!

* * *

— Поверить не могу, — говорит Накула. — Бхима чуть не умер, и Суйодхану просто оставили без сладкого? В покоях Бхимы стоит горьковатый травяной дух. Это непривычно — как и видеть самого крепкого из Пандавов в постели. Никто из пятерых не хворал ничем серьёзнее насморка и лёгкого несварения. Потому-то до недавнего времени и не было известно, что Накула с Сахадэвой унаследовали от отцов, Небесных Лекарей, не только любовь к звериному племени и дар предвидения. Лечить они тоже могли. Просто раньше было некого. — Это же Дхритараштра, — хмыкает Арджуна. — Если его сыночку захочется пожрать человечинки, Дхритараштра только спросит, в сливочном соусе или на вертеле. Бхима вздыхает: — Не говори при мне про сливочный соус... В этом столько искренней, глубинной горести, что близнецов с Арджуной разбирает хохот, и Юдхиштхира тоже волей-неволей улыбается. Не считая того, что Бхима малость осунулся, он выглядит здоровым. Единственное, что причиняет ему страдания — приезжий лекарь велел не кушать хотя бы до завтра. Но ещё утром он был белее молока, и на губах у него пенилось что-то тёмное, с прожилками крови, пахнущее сырой землёй, и Юдхиштхира почти поверил, что Бхима умрёт.  Проклятье. Руки сами сжимаются в кулаки. Он любит Бхиму. Он любит всех своих братьев. Никто не смеет касаться их со злым намерением. — Если серьёзно, — говорит Арджуна, — нам повезло, что Бхима такой Волчебрюх, даже калакуту переварит. — Его кулак шутливо тычется старшему брату в живот, прямиком в манипура-чакру, и Бхима отвешивает ему шутливую же оплеуху, едва не скинув с постели. — А если бы нет? Это же нельзя так оставить. Со взрослыми всё ясно, на них можем не рассчитывать. Что делать будем? Четыре пары глаз устремляются на Юдхиштхиру, блестя, как угли. Глаза — всё, что у Пандавов есть общего. Ни лицом, ни телом они не похожи; Шакуни любит отпускать фразочки вроде: "Ах, Кунти, что за радость глядеть на ваших сыновей! Будто гирлянда из лотоса, дикой розы... м-м-м, священного мухомора, и, возможно... даже не знаю... заячьей капусты?" Но вот глаза у всех пятерых похожи. Чёрные, со странноватым разрезом, в котором чудится что-то дикое. Нечеловечьи глаза. — Я поговорю с Дурьодханой. Младшие переглядываются. — Брат, — говорит Арджуна, — решать тебе... но ты не думаешь, что время для слов прошло? — Твои предложения? — спрашивает Юдхиштхира резче, чем собирался. — Отравить его в ответ? — Нет, но... — Что "но"? Арджуне явно есть что сказать. Но — что бы это ни было — Арджуна проглатывает слова, молча вздёргивая подбородок. Он готов смириться; во всяком случае, пока. Долго ли продлится это "пока"? Юдхиштхире не хочется знать.

* * *

В покоях Дурьодханы он никогда не был. Повода не находилось. Что ж, теперь нашёлся, думает Юдхиштхира мрачно. Царь запретил Дурьодхане выходить — но вот входить никому не запрещал. Конечно же, не он первый додумался использовать эту лазейку. Духшасана, воровато оглядевшись, выскальзывает из дверей и ныряет в коридор так стремительно, что они едва не сталкиваются лбами. Когда Духшасана понимает, кто перед ним, глаза у него становятся круглее совиных: — Ты?.. Можно подумать, я хочу здесь быть. Его подташнивает. Во рту солоно: кусал себя за щёку и не мог остановиться, пока не начало кровить. Нужно собраться. Резко, не давая себе времени задуматься, Юдхиштхира распахивает дверь. — Что-то забыл? — лениво спрашивает Дурьодхана. Он полулежит у стола, катая в ладонях игральные кости. Покои объяты полумраком. Огоньки свечей подрагивают у самого пола, отражаясь в узорных боках глиняных сосудов. О, эти сосуды Юдхиштхира узнаёт без труда: в погребах Дхритараштры их больше, чем зёрнышек в гранате. Ноздрей касается приторно-терпкий запах. — А. Мой дорогой брат. — Дурьодхана склоняет голову набок, глядя из-под спутанных волос. Взгляд его тлеет недобрым желтоватым огоньком. — Не ждал. — Перестань. — Что перестать? — Лицемерить. Ты ведь не считаешь меня ни "братом", ни "дорогим", ни "своим". Проклятье. Нужно взять себя в руки, и сейчас же. Разговор ещё толком не начался, а его уже несёт. Дурьодхана хмыкает: — Просто хотел быть вежливым. Но вам не угодишь, я уже понял. Могу называть "ублюдком Ямы". Так тебе больше нравится? Глаза привыкают к полутьме, и Юдхиштхира понимает, что не видит полотна для игры в чаупар. Стол пуст — не считая щербин и вмятин в драгоценной тёмной древесине. Со стуком кости ударяются о голую столешницу, и Дурьодхана тихо смеётся, разглядывая выпавшие числа. — Выиграл. Опять. — Ты пьян. Да уж, стоило ожидать, что "рис и вода", назначенные Дхритараштрой в наказание, будут выглядеть именно так. Святая Тримурти, на что царь вообще рассчитывал? У этого узника во дворце девяносто девять братьев — и это не считая Карны и Духшалы. — Не-а, — голос Дурьодханы на удивление спокоен. — Хотя был бы не прочь. Но оказалось, не так-то просто по-настоящему надраться. Юдхиштхира окидывает взглядом сосуды. Какие-то ещё запечатаны. Какие-то лежат на полу, и у горлышек поблёскивают розоватые лужицы. Выпить столько и не лечь на пол самому — это надо быть... Кем? Голос в голове неожиданно похож на голос Видуры. Ну же, давай, хоть раз доведи эту мысль до конца. От царя ждут не только справедливости, но и храбрости. Бхиму не убил яд, потому что таков уж Бхима, наш прожорливый Волчебрюх; младших это объяснение устраивает, иного они не ищут — но ты ищешь, верно? И, что неприятнее всего, на самом деле ты его давно нашёл. Яд не убивает мангуста, потому боги создали его для борьбы со змеями. Для этого, и больше ни для чего. Кто и зачем создал Дурьодхану? — Нам вообще нельзя пить, — говорит Юдхиштхира, цепляясь за соломинку обыденных смыслов. — Обет брахмачарина. Если гуру Дрона узнает, он имеет право тебя изгнать из учеников. — Он не знает, а ты не донесёшь. А, или доноси. Плевать. Так на чём мы остановились — "ублюдок Ямы"? Щёлк. Кости ударяются о стол. — "Царь побирушек"? Щёлк. — "Сын бога и потаску..." — Не смей. Обо мне злословь сколько хочешь, но не трогай мою семью. — О, так у нас всё-таки есть "твоя" семья и "моя"? И ты признаёшь это вслух? Не блеешь про братскую любовь? Я так начну подозревать, что у тебя ниже пояса есть что-то, похожее на мужские стати... — Прекрати, — обрывает его Юдхиштхира, вздрогнув, как от удара. — Это ты раздираешь род надвое! Зачем ты подлил Бхиме яд? Дурьодхана смотрит на него, как на слабоумного или на младенца. — Чтобы отравить его, — говорит он терпеливо. — Это обычное назначение яда. Ты хочешь узнать что-нибудь ещё? Можем поговорить о том, зачем нужен стол, или нож, или колесо. Щёлк. — Положи кости. Щёлк. — Я сказал, положи кости. С тобой говорит старший. Щёлк. Спустя миг Юдхиштхира оказывается рядом с ним. Спустя два выхватывает кости из его руки. Спустя три они ударяются о стену и разлетаются в разные стороны. Дурьодхана наконец поднимает голову. В его взгляде — не столько гнев, сколько удивление... и удовлетворение? — А ты всё-таки умеешь злиться? Не знал. До Хастинапура Юдхиштхира и сам много чего о себе не знал. Он яростно растирает ладони. В ту долю мгновения, пока он держал кости, нагретые теплом чужой кожи, ему почудилось, будто он держит что-то живое. Живое, почти разумное — и не слишком его, Юдхиштхиру, любящее... Должно быть, всё из-за духоты. Окна закрыты, огоньки свечей дожирают то, что осталось от свежего воздуха, и тошнотворная сладость хмеля пробирается в грудь с каждым вдохом. — Дурьодхана, я пришёл с разговором, и пока мы не поговорим, не уйду. Отвечай. Зачем ты это сделал?  — Брось, мы ведь одни. Хватит корчить из себя святую невинность. — Не понимаю, о чём ты. — О том, что здесь ни Видуры, ни Деда, ни Дроны, и нашего маленького миролюбца некому похвалить. Можно подумать, это не ты послал Бхиму к Балараме, чтобы твой здоровяк стал ещё здоровее! Вот только я — неожиданно, правда? — не буду ждать, сложа руки, пока он выучится и проломит мне череп! Юдхиштхира забывает, как говорить. Глянув искоса, Дурьодхана снисходительно усмехается: — Не строй такое лицо, скорбная лань. Я не куплюсь. — Дурьодхана, я попросил Балараму учить Бхиму, потому что думал, что вы помиритесь. — Очень смешно. — Я не смеюсь. Я знал, что ты не захочешь отставать от Бхимы, и значит, заниматься вы будете вместе, а одно дело на двоих — это всегда... — Юдхиштхира осекается. Глаза Дурьодханы становятся круглыми и тёмными: от янтарной кошачьей радужки остаётся лишь тонкое кольцо. — Мать твою, да ты же серьёзно... Погоди-погоди. Ты правда думал, что мы с Волчебрюхом?.. — Он давится воздухом, не в силах произнести слово "помиримся". — Я надеялся. — Ты сумасшедший? Как... как ты вообще по земле ходишь? Что ты такое? В его зрачках Юдхиштхира вдруг, как в зеркале, видит собственное отражение — мальчишку, застывшего в священном ужасе перед исполинской коброй. Может ли быть, думает он, что каждый из нас должен пойти в свой лес и встретить свою кобру? Что именно так мы и узнаём, кто мы есть — заглядывая в глаза чужому, неизвестному, неподвластному? — Я ищу драгоценности в мутной воде, — говорит он торопливо, на выдохе, не давая себе времени струсить. — Они оба есть, и оба в этой воде: драгоценности и змеи... и если я хочу получить одно, то должен принять и другое... Ты понимаешь? Сердце застывает где-то в горле. Он нанизан на чужой немигающий взгляд, как бабочка на соломинку. — Ты понимаешь? — Это что-то из сутр? — с подозрением спрашивает Дурьодхана. — Я их не читаю. Переведи на человеческий. Боги. Конечно. Юдхиштхира отводит взгляд. Он ведь не всерьёз надеялся, будто те сны приходят не только к нему? — Я хочу сказать, что не враг. Это ты всеми силами пытаешься из меня врага сделать. — Сейчас разревусь. Дурьодхана тянется к сосудам на полу. Нащупав полный, отламывает печать с горлышка. — Не враг, — повторяет он. — Исключительно по-дружески приходишь из леса, чтобы захватить мой трон. Влюбляешь в себя Деда и Видуру — ещё бы, сама праведность! Приводишь с собой Волчебрюха, чтобы он пересчитывал моим братьям зубы, если что не по-вашему, и Арджуну, чтобы он... — Махнув рукой, Дурьодхана прикладывается к горлышку. — Сам знаешь, что такое твой Арджуна. И теперь ты говоришь: "Я не враг!" Дорогой мой, а кто ты? Он вытирает губы тыльной стороной руки, мрачно ухмыляясь. — Ты не видел древо наследования? Не знал, что собираешься влезть на чужое место? Брось, я знаю разницу между сумасшедшим и дураком, и ты не дурак. Всё ты понимал. И ввалился в мой — мой! — город, как хозяин! Ты даже не потрудился выяснить, как я выгляжу, как меня зовут! — Мне жаль, — говорит Юдхиштхира медленно, — что тебя это тогда задело. — Задело? Всё ещё сжимая горлышко сосуда, Дурьодхана поднимается с ложа. Его слегка ведёт. Задев ногой свечу, он роняет её и тут же, — не сводя с Юдхиштхиры взгляда, — тушит пламя босой ступнёй. — Задело... — повторяет он тихо, почти мягко. — Если бы ты только знал... Тваштар и суры, ты ведь живёшь и даже не представляешь, как сильно я тебя ненавижу. — Представляю. — Нет. — Он вновь отпивает из сосуда, запрокинув голову. — Никто не представляет. Ты как заноза. Только хуже, потому что не в теле, а... — Он обводит рукой вокруг. — Везде. Зачем ты пришёл? Меня мучить? Себя? . — Я не собирался никого мучить. — Ты есть. Этого хватает. Каждый глоток, каждый кусок, всё в этом дворце отравлено тобой, ты это знаешь? Даже если зажмуриться, я всё равно вижу... ох, знал бы ты, что я вижу... — Его голос истаивает до отрывистого шёпота. — Рассказать? Молча Юдхиштхира берётся за сосуд в его руке — но Дурьодхана лишь усмехается, перехватывая горлышко крепче: — Ну нет, этим ты в стену швыряться не будешь. Это слишком хорошее вино. — Тебе хватит. — Я решаю, когда мне хватит. Или ты хочешь выпить со мной? — Он щурится. От него тянет опасным весельем, болезненным, как пляска по углям в железных туфлях. — Так и скажи! Ни с того ни с сего он разжимает хватку. Вино выплёскивается Юдхиштхире на грудь и живот. В нос ударяет удушливая сладость перебродивших фруктов. — Какая жалость. Юдхиштхира прикрывает глаза. Если не смотреть Дурьодхане в лицо, его смех не так уж легко отличить от рыданий. Те же судорожные всхлипы, будто наружу рвётся что-то огромное, больше самого Дурьодханы, больше всего этого дворца... и тот знает об этом, и пытается его не выпустить. Дурьодхана либо в большой беде, либо собирается стать большой бедой. — Откуда ты взял яд? — А? — Яд, — повторяет Юдхиштхира. — Откуда? Скажи мне правду. Это останется между нами. — Уже говорил ведь: не знаю. — Я физически не могу нарушить слово, Дурьодхана. За пределы твоих покоев ничего не выйдет. — Да не знаю я! Он мне приснился, вот и всё! А утром я заглянул под ложе, и эта бутыль в самом деле там стояла! Хотел бы соврать — придумал бы что получше, хватит спрашивать одно и то же. От подтверждения догадки по коже продирает мороз. Вот, значит, как. Всё сходится. Змеиные кладки и мангусты, демоны и сны; Видура был прав с самого начала, но его не слушали; ом, тат и сат... Осторожно, будто это ещё имеет значение, Юдхиштхира ставит полупустой сосуд на стол. — Дурьодхана... что именно тебе снится? — А, всё-таки хочешь знать? Уверен? Его улыбка поблёскивает в полутьме опрокинутым полумесяцем. Ни капли веселья в ней нет. Проклятье, Юдхиштхира столько прожил с ним бок о бок и не увидел, не понял, отмахался от всех знаков, как лошадь — хвостом от оводов... — Я расскажу, но тебе не понравится. Там темно и страшно, мой дорогой брат. И там у меня слишком много рук.