Дорогой дневник, сегодня всё ещё Кали-Юга

Выбравшись из покоев Дурьодханы, он вцепляется в балконные перила и долго-долго пьёт сырой холодный воздух сада. Руки дрожат. Зимнее небо кажется высоким и светлым после душного от свечей полумрака. Внизу, на кухне, гремят посудой кухарки. В стылую хмарь вплетается дым жаровень. Ужин готовят… Всё как всегда, будто ничего не случилось. Хочется кричать. Юдхиштхира кусает себя за ладонь — не до крови, но глубоко, и смотрит, как побелевшие полумесяцы медленно вновь наливаются розовым. Демон. Всё-таки демон. Поверил бы раньше, если бы глаза не застила глупая сердечная хворь. Кто ещё знает? Царь с царицей — не верят, или попросту смирились? Хотя какая разница, что это меняет, деваться-то им всё равно некуда… «Убей младенца», сказал когда-то Видура. Будь это его младенец, Видура бы убил. Рука бы не дрогнула. А их — дрогнула, и неправильно, подло будет их винить… Ты-то смог бы? Зашвырни тебя туда, на пятнадцать лет назад — справился бы? Ради мира в семье, ради общего блага? Тошно… голова болит… мёртвая олениха глядит стеклянными глазами, изо рта падает, извиваясь, белесый червь… — Царевич? Служанка, пришедшая чистить балкон от опавших листьев и птичьего помёта, глядит с тревогой. — Вам нехорошо? Лекарь нужен? Разумеется, слуги уже знают, что стряслось с Бхимой. Не знают только, почему. — Нет, — говорит он. — Толку не будет. Весь этот дворец проклят. Она провожает его растерянными глазами. Видура, вот кто ему нужен. Единственный, с кем можно говорить начистоту. Впервые он осознаёт, каким страшным было бы одиночество, не будь во дворце Видуры — но он есть. Видура поймёт. Они ведь одинаковы, хоть и не похожи. Юдхиштхира невольно усмехается мнимой противоречивости этой мысли. Звучит бессмысленно, и всё же — суть так. Хоть в чём-то ему везёт: дядя оказывается у себя. — Вот и ты. Видура не спешит поднять его от своих стоп, а Юдхиштхира не спешит выпрямиться. Обычно взрослые не дают ему даже толком завершить поклон, удерживают за плечи — мол, хватит. Приличия соблюдены, и незачем будущему царю тыкаться носом в чужие туфли. Но здесь и сейчас не тот случай. Оба это понимают. Это твоя вина. Наконец Видура спрашивает: — Приказать подать сюда ужин? Мне сказали, ты и на обеде не появлялся. — Спасибо, дядя. Не нужно. — Только не начинай теперь бояться пищи. Тем более, — Видура указывает на стол с большой золочёной клеткой, — я обо всём позаботился. Нахохлившись, в клетке сидит куропатка, слишком невзрачная, чтобы её держали как украшение. Серая, лишь клюв алый, и крылья испещрены чёрно-белыми полосами. — Это же... чакора? Давно она у вас? Птица Чандры. Про неё говорят, что она никогда не касается земли. Питается чакора одним только разлитым в облаках лунным светом, и за это считается священной. А ещё она умеет распознавать яды. — Как новость утром услышал, так и велел изловить. Пока не удалось найти ей самца, но в будущем хочу вывести птенцов. Вам всем нужно иметь такую у себя. Кунти это тоже касается. — Но как же… Юдхиштхира прикусывает язык. Достаточно он сегодня задал глупых вопросов. — Что «как же»? — спрашивает Видура строго. — Как её кормить в неволе? Ей ведь луна нужна. Запустив руку в полотняный мешочек, Видура бросает на дно клетки несколько пшеничных зёрен. Куропатка косится на них то одним, то другим блестящим чёрным глазом. Наконец она спрыгивает с жерди и начинает клевать. — Луна луной, но слухи о её небожительстве сильно преувеличены. Земной пищей она тоже не брезгует. Бери пример. Ты не столетний мудрец, на листке туласи, воде и святости не проживёшь. Не давай себя запугать. Ешь. Объяснять, что дело не в страхе, сил нет. Юдхиштхира лишь говорит: — Когда еду принесут, отошлите слуг. Видура кивает, не спрашивая. Медный, как солнце, поднос на глазах заполняется чашами. Пряный рис, сладости, тушёные в сливках цветы банана… Бедняга Волчебрюх. Он-то сегодня ляжет спать голодным. Каково ему? Злые языки могут говорить что угодно, но Юдхиштхира знает: Бхима ненасытен не потому, что жаден и испорчен. Он слишком силён для человека; даже для рослого, широкого в кости человека, в котором едва можно разглядеть мальчишку-брахмачарина с необсохшим на губах молоком. Чтобы удерживать эту силу в смертном теле, нужно без конца подбрасывать дрова в топку. И повезло ещё, — Юдхиштхира холодеет от этой мысли, — что сила Бхимы требует всего лишь еды, обычной человеческой еды, а не… Не чего-то посытнее. — Я виделся с Бхимасеной, — замечает Видура, будто угадав его мысли. — Он молодец, быстро идёт на поправку. Я принёс ему пару сочинений в стихах, чтобы не скучал. Но он как их увидел, так и посерел. Кажется, решил, что я на него домашнее задание взваливаю. — Да, зря вы с ним так. Стихи… Гуру Дрона его ни одной мантры выучить не заставил. Говорит, бесполезно. Теперь, пока все учат, Бхима отжимается. Юдхиштхира осторожно вытягивает из чаши ломтик тушёной дичи, стараясь не капнуть соусом. Мясо холодное, но всё ещё сочное. Мертвечина. Когда-то не мог её есть, от самой мысли наизнанку выворачивало, а теперь — ничего, с пряностями и с солью вполне идёт… Привык. И к этому ко всему — тоже привыкнет? — Я виноват, — говорит он. Бледное лицо Видуры не меняется, лишь глубже становятся складки в углах рта. — Да. Ты виноват. Ты не слушал, когда тебя предостерегали, и вот они, последствия. Юдхиштхиру накрывает почти облегчением. Видура делает именно то, чего Юдхиштхира ждал — не щадит его. Под ноги возвращается земля. Он понятия не имеет, что за силы затеяли игру над Хастинапуром, зачем эта игра ведётся, и что теперь делать с Дурьодханой, — у меня слишком много рук, дорогой брат, — но хотя бы это ему знакомо и понятно. Возьми ответственность на себя, а дальше разберёмся. — Дядя, помогите мне. Объясните, с чем мы имеем дело. — А, так ты наконец готов к этому разговору... Всего ничего потребовалось — чтобы Бхимасена едва не отошёл к праотцам. Видура тщательно ополаскивает пальцы в миске с цветочной водой. — Годами я кричу о том, кого именно привела в этот мир царица Гандхари. И годами от меня отмахиваются. Ты слышал, что болтают при дворе? — «министр Видура не любит старшего из царевичей, вот его во всяком и уличает». Будто истине есть дело, кого я люблю и не люблю! Когда я говорю «он чудовище», я его не оскорбляю. Так же, как не оскорбляю чакору, сказав «она птица». — Вам известно, что это за… — Юдхиштхира сглатывает ком в горле, — ...сущность? Как её зовут, чего хочет? — Знаю. Называть вслух не буду. Имя — нить, которая ведёт к поименованному, и дёргать её бездумно будет только осёл. — Я думал, это с богами так. — А что ещё ты думал? Суры и асуры — кровная родня. То, что вторым не молятся, не значит, что это невозможно. Так вот, я не стану называть имени, но ты и сам сейчас догадаешься. Яд, которым отравили Бхимасену, придворные лекари распознать не могут. Я думаю, это производное от калакуты. Птица, задремавшая было на жёрдочке, беспокойно хлопает крыльями. — Вы ведь не серьёзно, — говорит Юдхиштхира. С тем же успехом Видура может сказать, что припас для ужина с племянником чашечку амриты. Есть вещи, что длятся и повторяются с оборотами вселенского колеса — но есть вещи, что были лишь однажды. Калакута из их числа. Как и амрита, она поднялась из глубин Предвечного океана. И то, и другое давно выпито. Напиток бессмертия разделили между собой боги; яд, грозивший сжечь Трёхмирье, проглотил Шива. Говорят, у него до сих пор на горле сизое кольцо… И правда, страшна была калакута. Даже для Бога богов не прошла бесследно. — А ты подумай. Вспомни о той паре капель, которая пролилась у Господа Шивы мимо рта — и о том, кто из них родился… Плодородное это время, начало времён, — хмыкает Видура мрачно. — Что на землю упало, всё проросло. Нет. Быть не может. Это уж слишком. Юдхиштхира таращится на отблеск хворого зимнего солнца в узорной меди. «Кали», вот имя, что Видура не желает произнести. Невежи путают его с именем Тёмной Матери — но никто из дваждырожденных не допустит такой ошибки и, обращаясь к богине, непременно растянет гласные длиннее, как положено. — Дядя... вы уверены? Разумеется, Кали должен прийти на землю. Ему обещана власть над целой югой — последней из четырёх. Но когда это ещё будет? Двапара-юга шествует по земле и не спешит уходить; хромой бык Закона упрямо ковыляет, пусть и на двух копытах. Кали-юга — будущее, такое же далёкое и смутное, как воды Предвечного океана. Где оно, и где Дурьодхана? Видура смотрит почти с жалостью. Так глядят на ребёнка, сующего в рот кусок застывшей смолы вместо мёда; на мать, которая нянчит деревянную чурку, не понимая, что её младенец умер. — По-твоему, — говорит Видура, — я стал бы утверждать голословно? — Нет, но... — Именно в этом ты меня сейчас и обвиняешь. Хорошо, понимаю. Я не Дурьодхана, верить мне за красивые глаза никто не будет. Я расскажу, как пришёл к своим выводам. Лучше бы Видура его по лицу ударил, честное слово. — Это было в год, когда родились Накула и Сахадэва. Очередное вассальное царство, — деревушка в три двора и две коровы, — прислало в Хастинапур дары. Всего по мелочи: раковины, ткани, кувшин с речным жемчугом и золотую утварь. Царь, как обычно, велел царице распорядиться, что и куда. Юдхиштхира кивает. Во время праздников дары, что стекаются в Хастинапур со всей Бхараты, становятся полноводной рекой. Разумеется, царь не будет разбираться с ними сам. Этим занимается семья и приближённые. — Царице, сам понимаешь, в таких делах помощь не лишняя. Я вызвался помогать. Мы разложили подарки на столе, и по тому же столу ползали старший царевич с царевной. Гандхари уже тогда не умела проявить строгость и отослать их, чтобы не мешали. Ладно ещё Духшала — та хотя бы скоро устала и заснула в корзине с шёлком... Дурьодхана угомониться не мог, толкал всех под локти, пытался съесть раковину, опрокинул кувшин, и ещё год потом слуги выметали тот жемчуг из всех углов… Но речь не об этом. Видура сплетает пальцы в замок. У него спокойное, сосредоточенное лицо человека, который справился с математической задачей и теперь излагает путь решения. — Он сбросил золотую чашу со стола. Скривился и сказал: «Это бесполезно!» Самое длинное слово, что от него слышали. Обычно-то он обходился «нет», «мам» и «дай»… Когда чашу подняли, выяснилось, что она погнулась — и что под золотом виднеется медь. Дешёвая подделка. Слой позолоты был тоньше волоса, и от удара он повредился. — Могло быть совпадением, — говорит Юдхиштхира, потому что не может этого не сказать. Его подташнивает. — Могло быть, и всё же я задумался. Стал беседовать с брахманами, выяснять, кому из недобрых существ золото могло быть полезно. Не «красиво», не «приятно» — именно «полезно»… Такое существо в шастрах упоминалось. Кроме золота, ему приписывали власть над хмельным питьём, неправедно пролитой кровью животных, местами, где творится разврат — и ещё над игральными костями. Юдхиштхира молчит. — Я стал проводить опыты, — продолжает Видура, не дождавшись ответа. — Оказалось, если предложить царевичу завязанные мешочки с галькой и с золотым слитком, он в девяти случаях из десяти выберет золото. Не имело значения, украшен ли мешочек, приятен ли на ощупь, хорошо ли пахнет. Тварь просто знала, что ей полезно. Знала, и всё. Сквозь решётки на окнах сочится воспалённый закат. Полумесяц, тонкий и бледный, — нет, пока лишь намёк на полумесяц, упавшая на щеку тень от ресниц, — круглится над деревьями. Чакара глядит на него из клетки. Молча. Умеют ли птицы плакать? — Много чего выяснилось за последующие годы. Например, что семилетний ребёнок может отыскать спрятанный стражей кувшин с ядрёной сурой, выхлебать до дна, уснуть на месте, а к вечеру проснуться бодрым и весёлым. Он не боялся ни змей, ни скорпионов. Однажды я видел, как он ходит по воде... — По воде? — Опять сомневаешься? Видура не станет лгать, но представить это и правда трудно, потому что… ну, Юдхиштхира видел Дурьодхану в воде. Лагерь Дроны стоит на излучине реки, и гуру требует, чтобы сто шесть его учеников омывались дважды в день — будь то лето или зима. Летом никого и просить не надо. Но сейчас, когда от стылых ветров немеют кости, омовение — это испытание воли. Даже Арджуна, самый выносливый из них, синеет губами. Каждое утро и вечер Дурьодхана топчется со всеми на берегу — и нет, Юдхиштхира не следит за ним нарочно, он вообще старается в его сторону лишний раз не смотреть, но глаза ведь себе не завяжешь. Умей тот ходить по воде, Юдхиштхира бы заметил. Однако Дурьодхана так же оскальзывается на холодной влажной глине склона, проваливается в подводные ямы и костерит небо, землю и мировой порядок, как остальные Кауравы. Ни следа волшбы. (Что до снов о тёмном озере… нет, о них лучше не думать. Ни сейчас, ни когда-либо.) — Справедливости ради, на моих глазах это случилось всего раз. Там, где сейчас в саду беседка, раньше был рукотворный пруд с островком. И какую-то глупую утку там угораздило гнездиться. Царевичи решили, что им непременно нужно добыть яйца. Связали плот из веток, помогли Дурьодхане оттолкнуться от берега, и пару мгновений плот даже проплыл. Но потом стал разваливаться на глазах. Сам понимаешь, мастеровые из царевичей те ещё. Пруд был по грудь взрослому, ребёнок бы утонул… — Видура замолчал, тихонько постукивая ногтями по краю стола. — Но он не утонул. Вода стала твёрдой под ним, как стекло. — Это… видел кто-то, кроме вас? — Служанки. Одна начала болтать, что якобы со дна поднялись десятки когтистых рук и удержали царевича на плаву, — вздор, к слову, я такого не видел. Ей отрезали язык. Царица Гандхари велела засыпать пруд и забыть, что он существовал. Что до самой твари… думаю, она или не помнила, что сотворила, или хорошо притворялась. Я так и не заставил Дурьодхану признаться. Спрашивал в лоб, заходил со стороны — но он всё твердил: «Не знаю». Проще было довести его до истерики, чем вытрясти правду. Пустым голосом Юдхиштхира спрашивает: — А утка? — Что — утка? Улетела утка, — сварливо отрезает Видура. — В конечном счёте, неважно, осознаёт ли Дурьодхана, что творит. Сути это не меняет. Тварь, которая родилась из первородного яда, остаётся тварью. — Но зачем ему это? Рождаться человеком, мучиться в смертном теле… — Юдхиштхира яростно раздирает ногтями полузажившую ссадину на запястье. На месте древних тварей он бы сделал что угодно, лишь бы не связываться с плотью. — Мир ведь и так будет его, надо только подождать. — Много ты слышал историй о терпеливых асурах? Умей они смиряться, не были бы асурами. Когда-то мимо них пронесли чашу с амритой, и с тех пор они вылезают из утробы с криком «Дайте!», рыдая от жадности. Полагаю, наша тварь рассчитывала нажраться власти, чтобы войти в новую югу сытой и лоснящейся. Очень удобно для этого — родиться наследником Хастинапура. Вот только не повезло, вмешались иные силы… но, опять же, умей асуры вовремя останавливаться, не были бы асурами. — Под вмешательством иных сил, — говорит Юдхиштхира, — вы имеете в виду то, что родились мы пятеро? Видура кивает. — Я не провидец, Юдхиштхира, и наверняка не вижу всей картины. Но знаю, что вы пятеро важны. Не просто так мой несчастный брат застрелил тогда оленя в лесу. Вы должны были случиться с этим миром. Медный бок подноса рассыпается огненными пятнами. Из этих пятен, как наяву, проступают силуэты — нерождённые дети царя Панду и двух его жён. Плоть от плоти, кровь от крови. Они похожи на отца и друг на друга, они не умеют ни пробивать стрелой глаз мухи, ни вязать железо в узлы. Они просто дети. Просто — есть. И этого достаточно. Юдхиштхира моргает, и видение расплывается. Они не родились, чтобы мог родиться он. — Остальные девяносто девять. Кто и зачем? — Свита, — говорит Видура. — Не люди, но сами ничего не решают. Убери Дурьодхану, и они проживут вполне обычную жизнь — женятся, состарятся. Может, будут буянить во хмелю или видеть причудливые сны, но это и с настоящими людьми бывает… Потому я и говорил царю: лучше пожертвовать одним сыном, чем всеми. Но кто же меня слушает? Помолчав, Юдхиштхира спрашивает: — Могу я подержать куропатку? — Из клетки не доставай, она же дикая. Улетит. Можешь потрогать сквозь клетку. У Накулы бы из рук наверняка не улетела. Накулу слушаются все — и птицы, и мыши, и необъезженные кони. Почему Юдхиштхира думал, что это всё — за так, что платить не придётся? Просто пять богов снизошли к двум смертным женщинам… Каждый день случается… Дурак, ещё думал: «великим воином не стану, но копьё держать умею» — да ты и есть копьё! Был им с самого начала! Они родились оружием, все пятеро, хоть и не видят рук, которые ими управляют. И то: рассуждает ли копьё о том, кто послал его в полёт? Мыслит ли стрела о чём-то, кроме цели?.. Короткие серые пёрышки на лбу у чакоры — мягкие, как шёлк. И глаза, вблизи видно, обведены алым. Тебя тоже для чего-то придумали боги, глупая птица, и ты тоже не можешь позволить себе заплакать? — Юдхиштхира? — с тревогой окликает Видура. Сквозь чужое, охрипшее горло Юдхиштхира проталкивает: — И всё-таки. Неужели его нельзя спасти? Совсем никак? Он не знает, какими тёмными тропами ходит Дурьодхана, и откуда приносит во сне сосуды с калакутой. Знает лишь: тот на этих тропах совсем один. Пандавы росли, понимая, что с ними происходит и почему они такие. Оказывается, это роскошь. У кого-то иначе. Когда Юдхиштхире мерещились растерянность и страх в надменном голосе Дурьодханы, они не мерещились. Кто ему поможет? Юдхиштхира, когда страшное осознание подпёрло вплотную, бросился к Видуре — а к кому пойдёт он? Есть ли ему куда пойти, кроме как глубже в темноту? — Святые сколопендры, — скучным голосом говорит Видура. — Только не опять. — Нет, дядя, выслушайте. Хорошо, асуры. Это не значит, что надежды нет. Майясура — тоже демон, но он же спасся благодаря Господу Шиве, и все об этом знают… — Я поспешил с выводами. Ты не готов к этому разговору. Ничего, дело ждёт: в конце концов, у тебя целых четыре брата. Можно и пожертвовать парочкой, пока ты упражняешься в спасении того, кто спасаться не хочет. — Это сейчас было лишнее. — Юдхиштхира, ты ему мешаешь. Ты стоишь между хищной первобытной тварью — и полной миской, которую она хочет. Он никогда не простит тебя за это, никогда не оценит твоё милосердие, никогда не будет тебя любить. Осознай это сейчас, или потом будет хуже. — Да не могу я так! Чакора заполошно колотит крыльями, испуганная громким звуком. — Не могу, не умею, как вы хотите! Отправьте меня в лес, пусть Бхима будет за старшего, он сможет! Кого скажете, того и убьёт! Золочёные прутья начинают опадать под своей тяжестью. Виснут, как сгнившие лианы. Капля расплавленного золота ползёт по пруту; чакора кричит… Это что — он сделал? Отпрянув от клетки, Юдхиштхира пытается выровнять дыхание. — Час от часу не легче, — говорит Видура. — Вас гуру Дрона что, с Жаром справляться не учит? — Учит. Я… я прошу прощения. Вместо Жара приходит жар — обычный, земной жар стыда. Проклятье. Перед старшим голос повысил, птицу напугал… Юдхиштхира сгибается в поклоне до земли. — Больше не повторится. Клянусь. — Встань, — велит Видура. Он не зол, лишь утомлён. Когда Юдхиштхира увидел его впервые, подумал, что дядя чем-то болен — не смертельным, но изнуряющим. Теперь он понимает: Видура болен усталостью и больше ничем. Он ведёт тихую многолетнюю войну, закончить которую суждено не ему — но и сбежать с поля боя нельзя. И Юдхиштхира ещё смеет на что-то жаловаться. — Я прощу тебя, если расскажешь мне историю. Захотелось что-то переслушать про голубя, ястреба и царя Ушинару. — Я не так хорошо рассказываю, как придворные брахманы, дядя... — Давай, не отлынивай. Проверю, как ты её помнишь. Не помнить ту историю Юдхиштхира не может. Он слушал её в детстве, как сказку на ночь. Переведя дух и бросив извиняющийся взгляд на куропатку, — та всё ещё жмётся к прутьям, подальше от него, — Юдхиштхира начинает: — Жил однажды царь Ушинара, известный своей праведностью. Однажды в его дворец залетели голубь и ястреб. Голубь сел царю на бедро, будто искал его защиты, и заговорил человеческим голосом… В каждом селе эту историю рассказывают по-разному. Где-то голубь и ястреб — просто птицы. А где-то сказитель, задыхаясь в благочестивом восторге, описывает, как чёрные перья голубя светились подобно углям в костре, и как от взмахов ястребиных крыльев по дворцу прокатывался гром… Боги ходят по миру в разных обличьях, говорил отец. Встречай каждого гостя, как бога. — Голубь сказал: «Защити меня, о царь, ибо хищная птица хочет меня убить!» Ястреб же сказал: «По закону, все живые существа имеют право на пищу, приятную им. Этот голубь — моя добыча. Ты же, о славящийся своей праведностью, не можешь меня её лишать.» — И что же сделал царь Ушинара? — Царь сказал: «Ты прав, о ястреб. Однако я не могу отказать в защите тому, кто просит о ней. Позволь мне накормить тебя куском мяса оленя или иного животного, а голубя оставь в покое». Ястреб сказал: «Нет, такой пищей я не буду доволен. Если желаешь обменять голубя на иное мясо, срежь его со своего тела.» Царь сказал: «Да будет так». Принесли весы, и на одну чашу сел голубь, а на другую царь положил часть собственной окровавленной плоти...» Дурьодхана бы эту историю и дослушать до конца не смог. Начал бы возмущаться, ёрничать и задавать вопросы. «А если бы ворвались корова и тигр? А кто будет править, если царь откинется от потери крови — голубь? А если это враги подослали говорящих птиц, зная, что царь дхармой ушибленный и сам себя зарежет, только скажи?» Юдхиштхира почти слышит его голос. — А дальше? — Голубь оказался тяжелее. Тогда царь сказал: «Обмен должен быть справедливым», и отрезал ещё. И опять голубь был тяжелее. Кусок за куском царь отнимал от своего тела острым ножом. Наконец на его костях совсем не осталось плоти, а чаши весов так и не пришли в равновесие. Тогда ястреб сказал: «Я весьма доволен тобой, о царь! Я — Индра, и мы пришли убедиться, так ли ты праведен, как говорят...» — Юдхиштхира, — сказал Видура задумчиво, — о чём эта история? — О том, что боги могут испытывать нас в любой момент, в любом облике, при любых обстоятельствах. Нужно быть готовым. Тот качнул головой. — Не только. Прежде всего, это история о весах. Праведник не остановится, пока чаши не придут в равновесие. Кто-то будет смеяться над тобой, кто-то — ужасаться тебе, но для справедливости не бывает слишком высокой цены… Ты ведь знаешь это? — Знаю, дядя. — Ты видишь весы? Юдхиштхира прикрыл саднящие веки. Да, он видел их. Не глазами, но чем-то иным. Они не были отлиты из бронзы, золота или иного земного металла, но они — были, и не существовало в мире инструмента точнее. — Они всегда здесь. — Тогда ты справишься. Следи за весами и делай всё, что должен, для равенства чаш. Так ты никогда не ошибёшься. Что ж, подумал Юдхиштхира, это ответ. С ним можно жить. Понимание горчило, но в горечи было и облегчение — тихое, обречённое. Счастлив он не будет, однако так ли важно счастье? Вместо счастья у него будет осознание собственной правоты, и эта опора куда крепче. Что бы ни случилось, он обопрётся на ось этих невидимых весов и останется стоять. — Спасибо, дядя. Видура бледно улыбнулся. — Мои молитвы всегда будут с тобой.

***

В душных испарениях от асфальта метались бабочки. Розовые фонари насмешливо перемигивались в тягучем сумраке. Запах битума мешался с запахом крови. Стоя на коленях, Юдхиштхира пытался понять, дышит Дурьодхана или нет. Спокойно. Паника — худший враг. Он точно жив, убить его не так просто — ты же знаешь, ты пытался, в конце концов. Втянув сквозь зубы густое варево ночного воздуха, Юдхиштхира поднялся. Улица была не настоящей. Картонные декорации, оживлённые игрой света и дыма. Кто-то завлёк их в ловушку. В лесу, заколдованном ракшасами, Пандавы тоже потеряли чувство сторон света — то было искажённое пространство, замкнутое само на себя, как зеркальный лабиринт. Что ж, Жар вернулся в мир, и демоническая волшба вернулась вместе с ним. А как мы поступаем с демонической волшбой? Совсем недавно он спускался по хрустальной лестнице, ломая её своими шагами. Теперь пришло время сделать примерно то же, но осознанно. Юдхиштхира прикрыл глаза. Напомнил себе, что улица вокруг — лишь рисунок, плоский, двумерный. Его можно порвать. Как со старыми обоями при ремонте — нащупать шов и осторожно потянуть... Под кожей знакомо защекотало. Ладони потеплели от прилившего Жара. Ткань иллюзии лопнула, расходясь — и в прорехе показалось задымлённое небо. Получается! Ещё немного! Юдхиштхира смял дома, деревья и бабочек. Скомкал угол улицы, за которым сидела наряженная торговцем говорящая кукла. Иллюзия жалобно шуршала и всхрустывала, но поддавалась. Настоящий переулок был тёмным и узким. Не горели фонари, не светилось ни единое окно. Юдхиштхира оглянулся. — Царь Справедливости? Какими судьбами? Из темноты выступил силуэт с изогнутыми, как у быка, рогами и множеством рук.