I don’t believe in Satan // But he believes in me

Невермор. По сути, академия не сильно отличалась от других мест, в которых училась Уэнсдей. Те же социальные нормы, те же глупые драмы, те же непонятные ей взаимоотношения между людьми. Единственное, что выделялось из серой массы: глава специализированной организации. Аддамс была приверженцем холодного расчета, рациональных суждений и всегда исключала из любого уравнения эмоции. Она не считала их слабостью, скорее, просто была уверена в том, что эмоции мешают объективной оценке ситуации. Поэтому соседство с Синклер далось ей, мягко говоря, нелегко. Расследование убийств и написание романа освежали ее острый ум, но каждый вечер, возвращаясь в постель, девушка ощущала стойкую нехватку чего-то неизвестного. Сначала она думала про неверморцев и, полагая, что это является причиной ее беспокойства, узнала все, что могла про учеников академии. К сожалению, результат не привел ее к разгадке собственных чувств - прегадкое, однако, слово, - поэтому пришлось копать дальше. Аддамс уже даже не пыталась сбежать, ибо в этом месте ее удерживал совершенно нового вида интерес, остававшийся за пределами ее понимания.

***

–…мисс Аддамс, Вы вообще слушаете меня? – полный раздражения голос директрисы вывел Уэнсдей из транса и она подняла голову, переводя глаза с камина на хозяйку кабинета. Лариса Уимс. Совсем недавно сияющие радушием, сейчас голубые глаза директрисы сверкали опасными искорками, не предвещавшими ничего хорошего ученице. Высокая статная женщина стояла у своего стола, взволнованно сминая в руках белые перчатки, а потом резковато кладя их на стол. Любопытство Уэнсдей росло в геометрической прогрессии каждый раз, когда она наблюдала за руками Уимс. С досадой пришлось отметить, что она зачастила с этим разглядыванием. – Конечно, я слушаю. Было бы странно торчать в Вашем кабинете столько времени ради созерцания, – может быть, это усталость, а может быть Аддамс только что бессовестно пофлиртовала с женщиной. Уэнсдей не собиралась влюбляться или что-то такое, и уж тем более не хотела, чтобы ее привычный образ жизни нарушала нелепая привязанность, однако, здесь и сейчас девушка чувствовала, как к бледным по обыкновению щекам приливает краска. – Созерцания? Если бы я Вас плохо знала, подумала бы, что Вы последние двадцать минут созерцаете меня, – усмехнулась Уимс, прищурившись и скрестив руки на груди. Лариса уже который вечер посвящала отчитыванию проблемной ученицы, и, она себе в этом признаваться отказывалась, все же наслаждаясь этими вечерами. Темноволосая девушка с косичками обычно сидела в кресле у камина, поджав ноги под себя и следя за потрескивающими поленьями в огне: зрелище, безусловно, очаровательное. – Созерцание, если мне не изменяет память, в число преступлений не входит, так зачем же Вы хотели меня на этот раз? – спокойно спросила Аддамс, запоздало осознав, что только что ляпнула. Директриса, до этого готовая распекать направо и налево, поперхнулась воздухом, отходя к окну и поворачиваясь к Уэнсдей спиной. Какая непредусмотрительность с ее стороны. Бесшумно соскользнув с кресла, Аддамс, чувствуя покалывания в кончиках пальцев, бесшумно подошла к Лариссе сбоку, ощущая волны тепла человеческого тела слева от себя. На таком расстоянии она вполне себе хорошо слышала хаотично колотящееся сердце женщины. С чего бы вдруг ему так биться? – Я несу ответственность за подопечных академии, Мисс Аддамс. Даже если подопечные отчаянно пытаются совершить харакири с помощью монстра, моей обязанностью будет уберечь их от этой глупости. Тихий обеспокоенный шепот директрисы вкупе с ее все также хорошо слышимым сердцебиением странным образом действовали на Уэнсдей. Если неделями до этого она шла на принцип и нарочно доводила Уимс до дыма из ушей, то сейчас почему-то хотелось успокоить женщину, заверить, что ничего не случится, и что дочь Аддамсов знает минимум пятнадцать способов убийства с использованием одной лишь только зубочистки. – Я не собиралась заканчивать жизнь самоубийством, мисс Уимс, в конце концов, я принадлежу семье, в которой такой способ умереть сочли бы наискучнейшим из существующих, – придав словам небрежности, ответила Аддамс. Поколебавшись меньше секунды, она протянула левую руку вперед. Лариса вздрогнула, не ожидая, что ладонь окажется такой холодной, но бездумно ответила девушке, переплетая их пальцы. Они стояли так какое-то время молча, смотря в открытое окно, за которым погода начала ухудшаться: ясное небо заволокло тучами, воздух запах озоном и вот-вот должна была разразиться гроза. Уэнсдей убаюкало то пространство, в котором она находилась; оно ощущалось странно интимным, ведь до этого дня девушка никогда не позволяла никому, даже родителям, трогать себя. И уж тем более не тянулась ни к кому сама. Раскат грома был неожиданным и от внезапного громкого звука Аддамс дернулась, крепче сжимая руку директрисы. Уимс, прекрасно зная характер девушки, не заострила своего внимания на этом невинном жесте и лишь мягко погладила подушечкой большого пальца тыльную сторону заметно потеплевшей ладони Уэнсдей. Для последней это значило очень много: она показала слабость и человек тактично и аккуратно отнесся к этому проявлению. Лишь бы не предложила проводить до комнаты, это наглухо разрушит все, с раздражением подумала Уэнсдей. – Пообещайте хотя бы сегодня остаться в Офелия-Холле, мисс Аддамс. Погода явно не располагает к длинным прогулкам с рапирой наперевес, – тепло улыбаясь, попросила Уимс, отпуская руку и снова усаживаясь в свое кресло лицом к рабочему ноутбуку. – Я думаю, что сегодняшний вечер будет полностью посвящен моей виолончели, – безэмоционально ответила Уэнсдей, не показывая, что потеря тактильного контакта ее разочаровала. Однако она все еще могла оставить последнее слово за собой: – Слышала, моя недавняя игра удовлетворила Вас, – и да, каламбур задумывался, когда Аддамс говорила это, шагая к выходу из кабинета. Уимс лишь покачала головой и усмехнулась собственным мыслям. Конечно, никто это не докажет, но почему-то Лариса была уверена: идущая по пустым коридорам академии Уэнсдей сейчас улыбалась.