Soll ich nicht ein Liebeslied singen?

Присматривать за мелкими — это отстой… Но не тогда, когда тебе самому едва за двадцать пять, а тебе приводят шумоголового шестнадцатилетнего паренька, которого, даже ругаясь, никак не назовёшь «дебилом», «придурком», «идиотом»… Когда тебе, человеку, давно разочаровавшемуся в жизни, приводят жизнерадостное солнышко. Когда мальчишка заставляет смущённо улыбаться, вспоминать седьмой класс, а заодно и § 175, абз. 1 с § 182, абз. 1… Когда ты вдруг тоже начинаешь жить. Когда всё настолько плохо, что видишь лужи в форме сердец. И вот Кристоф, внезапно ставший дядей, вспомнил все статьи во всех редакциях, когда впервые познакомился с Паулем.

***

— Крис, будь другом… Я смотаюсь в тур, а ты посиди с ним. Мне его родаки заплатили, чтобы я с ним был, но группа… Лето же: бары, девахи, сексы всякие, бухло, травка, не могу я пропустить жизнь. А ты всё равно дома тусуешься. На тебе денег, будь братом, — говорил Ромпе, пожимая длинными пальцами плечо Кристофа, заглядывая ему в глаза, умоляя. — Хорошо… Ты надолго ли? — он смотрел на старого приятеля (по совместительству бывшего «учителя» музыки), при этом время от времени поглядывая тому за спину, выискивая маленького парнишу. — До сентября, — серьёзно проговорил Ромпе, понизив голос так, будто Кристоф, услышав эти слова, мог отказаться. Шнайдер действительно немного стушевался, но потом кивнул, освобождая приятеля от необходимости волноваться. Дум чувствовал себя его отцом. Будто Артур просил отпустить его на ночёвку, а злобный Шнай тряс перед его лицом дневником с двойкой. Ужас… Довольный Алёша обнял Кристофа, сунул пачку денег и, обещая потом ещё подогнать денег с концертов, ушёл, подтолкнув ко вхожу в квартиру то ли nn-юродного племянника, то ли просто незнакомого мальчика. Тот настроен был довольно оптимистично. Только названный дядька ушёл, как парень приступил к знакомству с Шнайдером. — Поль, — протянул он руку. — Дум. — Метал? За такие шутки симпатия уже была обеспечена. Пауль с каждым диалогом всё больше привлекал внимание Кристофа. Столько интересов, столько энергии, радости, ребячества, беззаботности, этого духа бунтарства, атмосферы бесконечной юности. Будто стараться не надо и так всё пойдёт по плану, будто всё будет хорошо, даже если не будет. Кристоф был счастлив. Первое время… А потом Пауль стал его напрягать. Или не он, потому что солнышко напрягать не может; бесило Шнайдера его отчаянное нутро, которое за годы одиночества было так забито, что теперь готово было любить хоть кого-то. И Дум влюблялся в мальчика… Ненавидя это. Июль… Пауль не тронут ни разу, о чувствах речи нет. Просто дружба. Сначала Хайко как-то боялся Шнайдера, был с ним учтив и культурен, а потом, поняв, кто есть кто, стал общаться с ним, как с близким приятелем; сам иногда ругал, когда Кристоф с горя (неизвестного Паулю) напивался или, вспоминая юность, резал руки; подтрунивал над ним время от времени, шутил о неприличных и нелицеприятных вещах. Вёл себя раскрепощëнно. Но даже так, Шнайдер ни разу не смог его поцеловать, крепко-крепко обнять — прижаться к нему, коснуться не то, что бы интимных мест, но таких, к которым доступ не у каждого есть (бедра, например), не смог сказать о любви, о привязанности, о том, как Пауль изменил его жизнь, как починил её… Как стал её причиной и смыслом. Пришлось заводить подобие дневника, иначе эмоции могли однажды взять верх, политься через край. Если бы это произошло, то у Шнайдера хотя бы должно было быть красивое отработанное признание. Ничего не получалось… «Пауль сегодня был пьян. Он гулял с какими-то новыми знакомыми и напился. Ко мне прибежал незнакомый парень и сказал, что его рвёт. Да, ему было очень плохо. Я на руках принёс Хайко домой, отваров всяких наварил, без них сам бы давно помер. Выходил, Поль жив». «За завтраком смотрел куда-то в пустоту. Спросил, чего он. Пауль пишет стихи. Не сказал о чём, сказал, что рифму ищет, я понял уже, что дело лирикой пахнет. Нехорошо это, но полез в его вещи, нашёл листок. Переписываю: «Ведь в каждом сердце хоть раз умерла мечта, Но я так хочу, чтоб моя осталась жива. Ты мой лучик света, среди непроглядной тьмы, Даже если солнца нет, твой свет никогда не спит *** Ночная песня, напомнит тебе меня. Моя жизнь, похоже, создана без любви Творца… Почему я не могу просто быть с тобой? Почему ты, остаёшься моей мечтой?..» Трогательно… Я бы хотел, чтобы это было для меня. Не обломится. Жаль». «Не могу понять, что это… Бред какой-то, разобраться бы в чувствах. Это что-то совсем новое или давным-давно забытое. Любовь? — так и не похоже. Что-то большее, чем глупая любовь. Единение душ… Это мы сегодня с Хайко ходили на заброшенную бойню. Он нашёл там гниющий труп какой-то скотины и решил, что забрать голову — хорошее решение. Я пишу эту заметку, терзаясь, а он пытается залить башку щёлочью… Очень интересно». «Я был близок к признанию. Мне помешал Альберт — новый знакомый Пауля. Он меня раздражает, в равной степени как и его вонь изо рта раздражает мою слизистую носа». «Пауль играл мне гитаре, а потом спел. Я счастлив». «Хайко нарисовал мне картинку. У него талант! Я повешу это в рамку, когда он уедет». «Ничего особенного сегодня не было, единственное… Пришло осознание, что лето заканчивается. А ещё записей всё меньше, содержательность тоже исчезает. Ни о чём». «Я совсем запутался. Не понимаю уже ничего. Люблю или нет? Я уже перегорел? Это «чувства по инерции»? Что это за бред? Вчера напился и подрался с каким-то черноволосым парнем, потому что он поцеловал Пауля. Я кричал что-то о том, что он просто появился в жизни Хайко, и его целуют, а я столько всего сделал и не заслужил даже объятий. Поль сказал, что мог бы меня целовать, и обнимать, и вообще что угодно. Но я его оттолкнул и ушёл… Застрелиться бы к чëрту». «Убейте меня и мои чувства…» «Не разговаривает со мной. Взаимоотношения умерли». «Не хочу так… Хочу всё вернуть. Зачем мы всё испортили?» «У меня ещё неделя. Признаю́сь или не судьба!» «Шесть. Не смог». «Пять. Был близок, но Хайко холоден. Попытки восстановить симпатию дисками «Depeche Mode», он их любит». «Четыре. Диски не сработали». «Три. А смысл? Я ничего больше не хочу». «Два. Пауль предложил выпить и устроить похороны лета. Пришло письмо от Ромпе. Скоро конец. Пить с Паулем не стал. Обкололся в спальне. Твою мать… Как херово, я чувст Потерял линию повествования, со мной а комнате стоит Стил и какой-то жмур, назвавший себя Данилом. Я это пишу или это лишь в голове такой глюк. Такое счастье как Пауль. Что». «Один. Завтра утром Хайко забирают. Мне всё равно. Оставьте меня все. Ненавижу. Ненавижу всех, Ненавижу свой социум, Идите нахер со своими вопросами. Ненавижу друзей, Ненавижу себя, Мне так не хватает рядом тебя. Все те, кого знаю я — уроды. У них есть в чувствах свобода. У них есть всякая херня, У них есть всё, чего нет у меня. Ненавижу всех вокруг себя, В этой толпе нет тебя. Ты нужен мне, но тебя не волнует. Все мои чувства как ветром сдует. Сдует, когда ты уйдёшь. Когда ты совсем навсегда пропадёшь. Гений… Ну хоть прорыдался. Отлично». Ромпе вновь поразил Шнайдера своей пунктуальностью. В назначенное время он пришёл за Паулем. — Лица на тебе нет. Так вымотал тебя? — покосился Артур на полумёртвого Кристофа. — Нет-нет! — «Ok» у глотки красноречивее всех слов на свете. Ромпе прищурился и заулыбался, кивая. — Прощайтесь, чего вы? — сказал он, когда Пауль прошёл мимо Шнайдера, не подняв головы. Пауль буркнул: «Ага. Прощаюсь», а Кристоф, кивнув, зохлопнул дверь. Нельзя было показывать накатившие эмоции. Дум сполз по двери на пол и, впившись ногтями в икры, зарыдал. Горько и громко. — Почему? — повторил он несколько раз, не в силах выговорить других слов. День клонился к вечеру, Шнайдер решил добраться до кровати и продолжить убиваться там. Его не отпускало: «Ага. Прощаюсь» — такое равнодушное, бесчувственное, холодное, пренебрежительное… Такое режущее по сердцу. Зайдя в комнату, Кристоф бросил взгляд на стол, заметив в центре пару листов, исписанных чужим почерком, подошёл, потирая глаза, пытаясь прочитать текст. Внутри что-то оборвалось. «Кристоф, я не смог сказать этого. Но я тебя люблю. Это для тебя. «Мечта» Ведь в каждом сердце хоть раз умерла мечта, Но я так хочу, чтоб моя осталась жива. Ты мой лучик света, среди непроглядной тьмы, Даже если солнца нет, твой свет никогда не спит…»