Семь дней альтернативных вселенных со свитердуо

. . .

      Шлатт не мог сказать, что его травят в школе. Это было чем угодно, но не травлей, хотя бы потому, что «задирой» в этой схеме заделался тщедушный очкарик Уилбур, переведённый из соседнего класса. Который меньше Шлатта втрое, не считая рост. Если бы Сут выбрал кого угодно ещё, того же кроху-Квакити, это хотя бы выглядело как приличная ситуация старших классов, но нет, по каким-то неведомым причинам ему захотелось приебаться к Шлатту.       — Смотри, кто здесь, — с неприятной улыбкой произнёс Уилбур, обратившись, кажется, к кому-то (кому?), но смотря при этом прямо Шлатту в глаза. Вот странный тип. Чёрт разберёт, чего он хочет вообще. Эти закидоны совершенно не вязались с разговорами о его социальной неловкости, или что там у него. Шлатт был намерен привычно всё игнорировать, но Сут по классике устроился на его парте, изогнувшись, на вид, не слишком удобно, зато очень красиво. Не то чтобы Шлатт осуждал такие позы. Он бы тоже так делал, если бы мог.       — Доброе утро, Уилбур, — вздохнул Шлатт, прикидывая, что ему сделать со всей этой ситуацией. В душе потихонечку росла грусть от того, что он так проигрывает Уилбуру в позировке. Встал бы сейчас эффектно, да один фиг как мешок с картошкой…       — Что-то не так, прелесть? Интересно, чем Сут пахнет? Сажей? Шлатт подумал, что такая манера речи — причина, по которой у Уилбура нет ни одного нормального друга. Это не было новой ситуацией. По разным причинам они оба приезжали на занятия довольно рано, и всю неделю (за исключением пятницы, в которую Шлатт прогуливал астрономию) делили двадцать минут до начала уроков. Но обычно в классе была хотя бы небольшая публика, перед которой имело смысл разыгрывать этот спектакль… А ещё раньше подъёбы Уилбура были более изобретательными. Чего стоит тот случай, когда он записал Шлатта на конкурс красоты, а потом подставил так, чтобы невозможно было отказаться от участия. Со временем, видимо, отсутствие нормальной реакции заставило его заскучать, хотя совсем он от своих приколов так и не отказался. Шлатт посмотрел на своё место, приложив к колючему подбородку согнутый палец, — стул был свободен. А парта… Ну, одного симпатичного мальчика на ней пережить, наверное, можно? Тем более, что за год в этой школе Уилбур Шлатту стал почти как родной. Пока Шлатт садился на своё место, Уилбур наблюдал за ним с по-странному строгим вниманием. Шлатт ответил на взгляд, пожав плечами настолько спокойно, насколько он мог:       — Что? Если ты хочешь здесь сидеть, мне действительно насрать. Честно говоря я планировал поспать. Подвинься немного, а? Голову положить некуда… Шлатт не хотел спать. Просто присутствие Уилбура меньше, чем в полуметре, на его парте, немного мешало заниматься своими делами. Шлатт чувствовал себя чертовски несуразным рядом с ним. Слишком большим, угловатым, нескладным. Некрасивым. Это, впрочем, не было виной Уилбура.       — А ты ложись ко мне на коленки. Шлатт смотрел на него вверх, сдерживая желание убежать отсюда.       — Боже… — пробормотал он и отвёл глаза. — У тебя, кажется, окончательно иссякла фантазия… Я не хочу, чтобы это становилось совсем уж скучным. Уилбур секунду поколебался, вздохнул, думая о чём-то.       — А знаешь что, извини. Тяжёлое утро. М. Это была довольно странная хуйня. Уилбур Сут очень редко рассказывал, как у него дела, таким как Шлатт. И не извинялся тем более. Квакити говорил, что очкарик полная сука, и всё не мог понять, почему Шлатт не поставит его на место. Шлатт не знал. Наверное, правда была в том, что он никогда не видел в новичке врага. Плохо понимал его — это да. Но не мог ненавидеть всерьёз. Уилбура это не то радовало, не то бесило; было похоже, что он поставил себе цель спровоцировать Шлатта, и для этого делал максимально саркастичные комплименты, задавал гомофобные вопросы и намекал на всякую хуйню. Но до того нелепо это выглядело, что послать его не захотелось ни разу. Кроме того, Шлатт вполне привык к гомофобии, поэтому на такие вещи уже давно не обижался.       — Скажи, Уилбур… — осторожно начал Шлатт, боясь спугнуть то небольшое затишье, которое парализовало их острые отношения, — ты всегда был таким… ты понял? Уилбур фыркнул:       — Нет, не понял. Каким? Скажи вслух. Окончательно растерявшийся Шлатт уставился на чужие ладони, лежащие на лакированном дереве. Длинные пальцы у него. Шлатт подумал об этом не первый раз. Он любил тайком смотреть на руки Уилбура, главное было потом на свои не смотреть. Этот принцип работал во многом для Шлатта. Уилбур был всем, чем Шлатт не был; в нём сошлись изящество и загадочность, красота, дерзость, харизма. Не было ни одной причины для того, почему Сут решил проявить всё это конкретно Шлатту. Мог бы, там… пойти в ученический совет, организовать клуб популярных детей, что-то в этом роде. Но предпочёл раз в сто лет круто рассказывать доклад на истории и больше ни с кем особо не разговаривать. Шлатт говорил себе, что именно поэтому слушает каждое его слово.       — Как персонаж из фильма. Ещё чуть-чуть, и было бы слишком. Яркая внешность, яркий характер, яркая позиция. Хз. Руки Уилбура дёрнулись было, будто он хотел что-то сделать, но снова замерли.       — …Странные у тебя вопросы. Шлатт вздохнул. Что ж, он особенно не рассчитывал на то, что они подружатся сегодня. Некоторые люди просто слишком хороши для него. Какое-то время прошло в молчании. Хотелось достать телефон, посмотреть на время, открыть книгу, сделать что угодно, но почему-то шевелиться было очень неловко. За окном раздался шум колёс — к воротам подъехал автобус.       — Ты считаешь, — странным тоном заговорил Уилбур, — что я… Он не закончил свою мысль. Заинтересованный Шлатт поднял взгляд, Уилбур заметил это и отвёл свой. Он… покраснел. Шлатт моргнул, не веря глазам, но румянец остался там, где был. Уилбур определённо был куда бледнее минуту назад. Впрочем, он часто болел, так что… Чёрт. Если всё же смутился.       — …что ты яркий? — закончил Шлатт, всё же решившись. Уилбур ничего не сказал. Не стал отрицать. Он только соскользнул с парты, спрятав беспокойные руки в карманы. Шлатт не отводил взгляда от его лица.       — Уилбур, поверь мне, я считаю, что ты воплощение успешности, яркости и красоты. Не… не подумай лишнего, просто ты спросил и я отвечаю. Я бы хотел быть, как ты. Уилбур резко поднял глаза, посмотрел непонятно, и Шлатт приготовился к оскорблению, ведь его последние слова дали чертовски хорошую почву для этого, но ничего не последовало. Уилбур неловко приподнял плечо и коснулся им щёки. У него было неуловимо-горькое выражение лица.       — Иронично, — сказал он. — Очень. Потому что я всё это время завидовал тебе. ?! Шлатт в шоке откинулся на спинку стула. Должно быть, вопрос отразился на его лице, и Уилбур невесело улыбнулся:       — Я не могу быть таким спокойным. Я не могу просто забить на то, что люди обо мне думают. Не могу просто болтать с кем попало, не могу быть собой, я не могу… Каким образом ты такой непоколебимый?       — Это я — непоколебимый? — Шлатт подался вперёд. — Ты смеёшься? Непоколебимый — это когда не боишься просто сесть на чью-то парту только для того, чтобы его подоставать.       — Вообще-то я сажусь на твою парту, чтобы ты на меня посмотрел. Тишина. Уилбур стоял у учительского стола не двигаясь, и молча смотрел Шлатту в глаза. Что.       — И… — Шлатт сглотнул, — зачем тебе это нужно?       — Не строй из себя идиота! — Уилбур отвернулся к окну, заламывая руки. — Я знаю, что тебе нравятся парни. Очевидно, не я, впрочем. Ты мог бы сказать сразу. Шлатту потребовалось большое усилие, чтобы сделать вдох. Когда это удалось, он сглотнул и встал из-за своего стола, чтобы подойти к окну тоже. Остановившись слева от Уилбура, Шлатт попытался поймать его взгляд.       — Уилбур. Ты что, подкатывал? Ко мне? Уилбур резко повернулся к нему, передёргивая плечами; его глаза горели от злости и блестели от слёз.       — Конечно, я подкатывал!.. блять… — он коротко вздохнул. — Чем ещё это, по-твоему, могло быть?! Но теперь уже не важно. Я уезжаю… Он запрокинул голову к потолку, пока Шлатт едва мог сформулировать хоть какой-то ответ. Уилбур подкатывал к нему. Весь этот год. Его комплименты не были сарказмом?.. А остальное? Что это за флирт такой непонятный?       — Уилл, почему ты так агрессивно себя вёл? — пробормотал Шлатт в смятении. — Я думал, ты меня высмеиваешь. Это не очень было похоже на то, что я тебе нравился…       — Чёрт… — отчаянно сдерживающий эмоции Уилбур сжимал и разжимал ладони. — Извини, что когда я в пятый раз говорю тебе прямым текстом «пойдём на свидание», я звучу слегка агрессивно. Потому что, блять, я не зову парней на свидания, Шлатт. Я понятия не имел, что мне со всем этим делать, а ты просто говорил спросить у родителей, будто они меня не убьют за это! Если я бесил тебя, стоило хоть раз дать мне это понять… Я даже не знал, как заговорить с тобой. Я вообще не умею разговаривать с людьми, у меня социофобия, если ты не заметил… Воплощение успешности, блять… Как только Уилбур опустил голову, из его глаз покапали слёзы, но он сделал вид, что не заметил этого. Шлатт пытался тоже, но не смог. Ему очень была нужна минутка, чтобы всё осознать, а времени не было — коридоры уже заполнялись людьми, в класс должны были зайти с минуты на минуту.       — Уилбур. Уилл. Посмотри на меня. Куда ты уезжаешь?       — Иллинойс, — с безнадёжной ненавистью. — Я пытался уговорить их остаться наконец… даже про тебя проболтался. Это только всё ухудшило… Мне снова придётся всё менять… Ничего… ничего не имеет значения, ничего… Я как обычно окажусь с новым дерьмом в одиночестве… Шлатт взял его за плечи — так нежно, как только получилось, — чтобы развернуть к себе. Уилбур посмотрел на него почти в панике, сохранивший только последние крохи своей колючей маски. Такой несчастный и такой беззащитный. Раньше нереально было даже представить, что он может быть таким. Шлатт аккуратно положил голову ему на плечо.       — Уилл… Всё будет хорошо. Если ты и вправду уезжаешь… Бля… Мы обменяемся номерами и вся хуйня, ладно? Будешь мне звонить. А я тебе. И я тебе всё расскажу что знаю про кризис. Ты мне тоже нравишься, окей?       — Серьёзно? — с недоверием уточнил Сут сверху, Шлатт пробурчал «абсолютно» в ткань чужой рубашки. Уилбур пах не сажей, а гелем для стирки. Дверь распахнулась. Ни один из них не был непоколебимым, но надо было как-то жить с происходящим. . . .