Семь дней альтернативных вселенных со свитердуо

.

.

.

      Считается ли, что Уилбур совершил государственную измену, уехав в отпуск с русским человеком? Час назад пошла третья неделя в России, а чувство, что всё это просто сюрреалистический сон, всё не отступает. Шлатт, с его невнятным калифорнийским акцентом и свитером с американскими президентами, оказался русским. У него было настоящее, русское имя, которое Уилбур не совсем пока запомнил, но стеснялся спрашивать. У него была родина в русском городе. У него была здесь школа и бывшие одноклассники, устроившие не то годовщину выпуска, не то просто какую-то тусовку… Вечер не щадит лёгких — душно. Почему русские вечеринки не устраивают в местах, где есть чем дышать? Наверное, это взаимоисключающие друг друга явления. Уилбур стоит на балконе, поддерживая бессмысленную беседу с наполовину пьяным Шлаттом, который как бы тоже выпустился в этот день, но со школой, по его словам, попрощался ещё в началке.       — Не я такой, Омск такой… Тюрьма для Достоевского и родина Врубеля, злая и любопытная молодёжь… Север. Эта компания, например, даже сама не в курсе, из кого состоит, понаприходило кого попало, — делится Шлатт на выдохе. Сорвавшийся с его губ дым повисает в воздухе на несколько секунд. Уилбур добавляет к его облаку своё. Господи, как плохо для будущего британского политика курить на русской вечеринке. Шлатт запрещает думать обо всём этом… Запрещает притрагиваться к учёбе, запрещает принимать звонки и даже читать конституцию. Уилбур из-за этого чувствует себя жутко беспомощным, но, к сожалению, он здесь от того, что пережил публичный нервный срыв прямо на практике. Таким образом он действительно не имеет аргументов, чтобы вернуться в Бристоль в ближайшее время. Не после того, как позвонил Штатту — Шлатту из всех людей — и попросил приехать, потому что не смог самостоятельно справиться со своей истерикой. Уилбур трясёт головой, отгоняя мысли. Он что-то давно не отвечает, надо бы что-то сказать, пусть разговор и не ведёт никуда.       — Это не важно. Они просто хотят почувствовать, что контролируют свою жизнь, как взрослые.       — Алкоголь и трава не делают тебя взрослым, поверь моему слову, — Шлатт смеётся, будто сказал шутку, хотя это просто очевидный факт.       — Буду знать, — фыркает Уилбур, кивая со своим классическим лицом «я это записал, профессор». — Ты такой умный, Шлатт. Просто охуеть. Шлатт отпускает приглушённый смешок вместе с дымом. Дверь на балкон открывается, кто-то из темноты громко приветствует их по-русски, зовёт Шлатта (Fedya? Felia?), Уилбур поворачивает голову из вежливости, хотя всё равно мало что видит без очков (спасибо, учёба). Кудри взлетают вверх — Уилбур секунду смотрит, как они отражают жёлтый свет гирлянд — и падают, частично закрыв глаза. Уилбур не поправляет ничего. Судя по реальному имени Шлатта, это кто-то, кто его знает.       — Твой одноклассник? — тихо спрашивает Уилбур, Шлатт пожимает плечами.       — Я уже давно позабыл, как мои дноклы выглядят. Тем более после Штатов… Хм, говорит, с тобой тут хотят познакомиться. То, что местный народ хочет кого-то там с Уилбуром знакомить, само по себе тот ещё цирк. Два дня назад Шлатт притащил его на аналогичную псевдо-тусу, а Сут там и устроил ораторский перформанс для подпитой публики. По-русски. С ужасным акцентом, конечно. Уилбур немного говорил на некоторых иностранных языках, учёба обязывала, но русский был явно не из числа тех, которые ему очень хорошо давались. Как же горячо он надеется, что никто не записал тот демократический спич на видео.       — Da? — хрипло, потому что кто-то дал ему напиток прямо из морозилки, и говорить теперь немного больно. Сложно угадать, кому именно нужно протянуть руку для приветствия… В любом случае, кто бы ни были эти двое, наутро, если они встретятся опять, придётся знакомиться заново.       — Ты правда настоящий Англия? — вопрошает парень почти-по-английски. — Имя. Как имя? Моё — Саша. Уилбур оборачивается к Шлатту, молчаливо делясь с ним неозвученной шуткой, Шлатт стоит с одной из своих едва заметных улыбок разряда «Разбирайся сам», и Уилбур склоняет голову в ответ, слегка скривившись. «Вот как? А я ведь разберусь». Говорят, в России много гомофобии.       — Rad znakomstvu, — говорит он, лёгким движением отбрасывая чёлку с лица, — ija Will, а это мой русский папочка. Шлатт ударил бы его, будь они одни, но во-первых они не, а во-вторых он ещё не настолько пьян. Уилбур мысленно благодарит отцов-основателей за эти два факта, избегая взгляда друга, улыбается. Веско и мрачно Шлатт делится с русским какой-то фразой; Уилбуру удаётся это перевести примерно как «он может только мечтать назвать меня папочкой», и его улыбка тут же превращается в лукавую. Уилбур — театральный ребёнок и бахнул стопку водяры на пустой желудок, простите его за желание разыграть блаженного.       — Прости, мамочка. Я просто… — закрывает глаза, подрагивая ресницами, как обученная ночная бабочка. Шлатт, вряд ли ожидавший, что его англоговорящий бро поймёт реплику, не выдерживает и отвешивает ему подзатыльник. Можно было бы увернуться, но Уилбур только томно вздыхает. Рука у Шлатта тяжёлая, от удара Сут аж дёрнулся, но в остальном он ведёт себя, будто всё происходящее в порядке вещей.       — Сильнее…       — Ti debil?.. Растерянность Шлатта настолько осязаема, что Уилбуру многого стоит не выдать своё безудержное желание поугарать в голос. Вместо этого он стоически вздыхает, потому что амплуа не было награждено ещё оплеухой и теперь вовсю страдает. Захотят ли русские знакомиться с сумасшедшим британским нимфоманом, м? Уилбур зажимает сигарету губами и протягивает говорившему парнишке широкую ладонь, закрыв глаза. Он знает, что в его взгляде пляшут бесы. Не умеет их прятать… Жаль, из-за этого никогда не получалось нормально разыграть Шлатта. Наблюдающий всю сцену второй русский парень (тот, что подпирает дверь), испытывает одну эмоцию из двух, насколько можно судить визуально — либо переживает мощнейший приступ гомофобии, либо прямо сейчас кончит. Глядя на него, Уилбур почти испытывает резкое желание действительно принадлежать Шлатту. Чтобы такое вот его не касалось. Но вообще не ему жаловаться — нехуй было начинать. У гейских шуток есть одна занимательная особенность: они смешные, пока ты понимаешь, что это шутка. Пока никто не смотрит на тебя как, типа… А, похер. Тем временем первый чел, Саша, щёлкает пальцами, подбирая нужные английские слова:       — Так вы, — он запинается, читая с гугл-переводчика. — Давно друг с другом… — делает странную паузу, —… зависаете? Есть гармония внешнего вида! Довольно мило для человека из… Ну, из России. Шлатт тушит сигарету о стеклянную пепельницу и кладёт туда окурок каким-то слишком агрессивным жестом. Дверь сталкивается с рамой с небольшим щелчком, когда безымянный русский самоустраняется с балкона, что-то бормоча сквозь зубы. Можно ли вычеркнуть из списка своих дел в России «столкнуться с гомофобным и/или нетерпимым отношением»? Уилбур обхватывает ладонь Саши.       — Ага. Он — королева выпускного, а я его субтильный слуга-иностранец… Господи, хоть бы об этих словах не узнала родина… Речи выходят слегка невнятно из-за собственной сигареты во рту. Шлатт тянется забрать её, потому как ему, видимо, нужнее. Уилбур отыгрывает роль и покорно разжимает губы. Собеседник вряд ли понял всё, что тут было сказано, но что уж поделать, пошлить по-русски Уилл ещё не успел научиться за свою дипломатическую практику.       — На мероприятие типа официального школьного выпуска меня могут затащить разве что эвакуатор и много транквилизаторов, — Шлатт дышит дымом. — Не заманить даже иностранным слугой. Даже тупым и миленьким.       — Мне правда очень нравится, как ты делаешь мне эти очаровательные комплименты и оскорбляешь в одном предложении. Будоражит.       — Я сейчас тебя уволю и другого найму. Не люблю шизанутую полит-ориентированную челядь. До того, что я готов наплевать на гармонию нашего общего внешнего вида. Честно сказать, их общий вид на самом-то деле не особо гармоничный. Шлатт, с его вечно уставшими большущими глазами и каштановым гнездом нерасчёсанных волос, крупной фигурой, щетиной, выцвевшим принтом Хиллари Клинтон на футболке, ну и Уилбур в какой-то чёрной рубашке, напоминающей реквизит к вампирскому маскараду. Аккуратный весь. Прямой и полный манер, на вечеринке где-то в чёртовой России совершенно неуместных. И кто из них больше похож на королеву? Уилбур кусает губу, чтобы сдержать усмешку, отпускает Сашину руку и смотрит на Шлатта, пока тот спокойно курит украденную сигу. Уилбур видел это уже двадцать тысяч раз, и возвращается к собеседнику. Он тут, вроде как, аудитория для западного просвещения, и Сут, как этого просвещения истинный почитатель, не оставит тему так просто. Он уже даже начинает переживать, что Шлатту надоест подыгрывать.       — Fed', — Саша наконец подаёт голос по-русски, — tebe nujen otechestvennij sluga. A to uje poterjal chelovecheskiy oblic. Это слишком запутано, чтобы Уилбур перевёл без труда, поэтому он только беспомощно оборачивается к Шлатту. Тот фыркает, уголок его губы дёргается в зачатке мрачной улыбки.       — Говорит, что я с тобой как чучело иностранное стал. Мол, надо себе кого-то найти здесь. Уилбур переводит на Сашу выразительный взгляд. Он не просился в Россию. Он не просил Шлатта быть русским.       — Ija problema? — вспоминает нужную (вроде как) фразу. Саша тут же вскидывает руки в отрицательном жесте, пытается ответить по-английски:       — Нет, нет! Я имел в виду, — пауза. — Я имел в виду. Окей, он имел в виду. Это уже что-то. Уилбур в который раз за вечер ловит взгляд Шлатта, пытается считать его эмоции, намерения, мысли, но как только начинает — резко становится тихо и темно. В комнате погас свет, музыка заткнулась. Несколько мгновений Уилбур видит только тлеющий краешек чужой-своей сигареты. Раздаётся какой-то звон, Шлатт матерится по-русски (вот что Сут хорошо запомнил в другой стране, его преподаватели будут гордиться), огонёк летает туда-сюда. Уилбур лезет в карман и, побренчав посторонними штуками секунды две, достаёт телефон. Включает фонарик, блокирует часть светового потока пальцами по общажной привычке. Как-то так выходит, что узкий луч падает Шлатту, пытающемуся поставить разбившийся горшок ровно, прямо в глаз.       — Blyad'… убери, а?..       — Это месть за то, что я флиртую, а ты такой чёрствый. Скажешь, что несправедливо? — вырывается само. — Хоть что-нибудь скажешь? Шлатт останавливается, руки в татуировках замирают над землёй. В комнате тоже зажигаются огоньки, люди, судя по голосам, начинают что-то выяснять.       — Уилл, нет, — говорит тяжёлым тоном. Уилбур молчит. Шлатт хмурится. Уилбур плохо терпит, когда хмурятся на него, и Шлатт начинает хмуриться на Сашу. Он правда не может сделать нормальное выражение лица?       — Sanja, vijdy nahuj na secundu. Уилбур не помнит, как это точно переводится, но он может уловить смысл по интонации. Поэтому — разворачивается, протягивает руку и берёт пальцы Саши в ладонь. Вроде как приглашение, но совесть подсказывает, что слишком настойчивое; от совести всегда можно отмахнуться, а Уилбура заебали хмурые взгляды. Заебали эти пиздец загадочные русские души с их неопределённостью.       — Зачем же ему уходить? Я хочу танцевать. Ты сам сказал, что я должен здесь расслабиться. Это такая убогая провокация, что можно было бы устыдиться, но под темноту да водку сойдёт. Не работают даже уличные фонари, тихо и напряжённо из-за плохой темы; и Уилбур всегда в такие моменты начинает вести себя так, будто ему все должны. Больше ему ничего не остаётся. Они со Шлаттом кто друг другу? Близки? Нет? К чему тогда это всё? Уилбура до слёз бесит, что он не может просто позволить себе хорошие мысли, хочется просто успокоиться, хочется отпустить это всё, искушение вернуться в парадигму плохого так велико, что сосёт под ложечкой. Да, безответное это неприятно, но это стабильно. Это не маятник из странного поведения и недосказанностей, не постоянная слежка за действиями другого, это просто-напросто слежка за собой. Уилбур блестящий студент с безукоризненной дисциплиной. Он умеет следить за собой, если нужно. Так нужно или нет? Почему Шлатт не может вести себя так, чтобы было понятно? Выматывает. Уилбур не позволит сделать из себя придурка, поэтому идёт в наступление и делает придурка из Шлатта. Саша не вырывается, хотя он растерян, двигается неуклюже; Уилбур на автомате мягко ведёт в танце, проигрывая счёт в голове. У него руки на чужой талии, три сигареты за вечер и жгучий взгляд Шлатта откуда-то сзади. «Это мог бы быть ты». Говорить не приходится, всё и так понятно. В ту секунду, когда он намеревается сказать Саше, что не прочь взять его номер, момент внезапно обрывает какой-то идиот из квартиры. Уилбур мгновенно ослабляет хватку, не успев об этом задуматься, и смотрит на зашедшего. Тот смотрит в ответ, слабо освещённый одним только тлеющим огоньком, потому что фонарик был давно погашен и убран обратно в карман, как только Саша согласился (будем считать, что он согласился) танцевать. Уилбур признаёт в незваном госте того парня, который привёл Сашу знакомиться, а потом сигарета догорает, и сашин друг принимается кричать что-то агрессивное по-русски. Справился с приступом, или сходил подрочил? Уилбур отступает назад, молча наблюдая за происходящим. Безымянный чел делает движение, будто хочет за ним. Его эмоциональная речь в основном состоит из матов, насколько Уилбур слышит. Ещё один шаг к перилам балкона приводит Сута прямиком в руки Шлатта, который берёт его за голые плечи горячими ладонями и прижимает к себе, будто… Вот и что он хочет. Почему он так себя ведёт. Почему забирает с ораторской практики и успокаивает. Почему сначала привозит к себе домой и греет ему воду для душа на плите, потому что в России так принято встречать самых важных гостей, потом отталкивает, а потом снова притягивает. Почему он притягивает так, что Уилбур плавится внутри.       — Уилл. Пошли отсюда. Уилбур едва заметно пожимает плечами. Переться сюда вообще не было не его идеей. Перед тем, как они уходят, Шлатт ледяным тоном ругается с враждебным другом Саши, потом грубо посылает одного и игнорирует второго. Саша неловко прощается, сказав, что очень хочет съездить в Англию, Уилбур многословно хвалит его за хорошие языковые задатки (это неправда, но воодушевляюще). Саша очень просит их со Шлаттом зайти к нему в гости, ведь считает, что у Уилла сложилось ошибочное представление о России в ходе этого вечера. Уилбур отвечает в духе «да, да, обязательно как-нибудь, но не сегодня». У него пропало настроение провоцировать Шлатта. А потом они идут по ночной улице. Фонари уже загорелись и тускло светят. Уилбур надевает очки, чтобы лучше видеть Россию.       — Ты совсем ни о чём не думаешь, — вдруг говорит Шлатт угрюмо.       — Ты так считаешь? По-моему у меня мыслей на нас двоих.       — Уилбур! Я про твои выходки! Совсем ebnutij?! Ты что, не знаешь, какое здесь к этому отношение? Уилбур поворачивается к нему, отвлекшись от созерцания выбоин в асфальте.       — Давай, упрекни меня за это ещё раз. Шлатт молча сверлит его взглядом. Они оба знают, что Сут не был единственным шутящим на запретную тему сегодня.       — Больше мы никуда не пойдём, — наконец сообщает он, и Уилбур щурится, пусть теперь и в очках, чисто по привычке.       — Вот как. А у меня тут приглашение в гости от Саши. На послезавтра, кажется, договорились?       — Ты думаешь, — у него голос понизился, — он был милым с тобой? Думаешь же?!       — Да, и?!       — Тогда ты идиот! Pidor. Так он меня звал всё детство. И я не знаю, в курсе ли ты, что это значит, Уилбур. Уилбур смотрит на него, нахмурив брови.       — Так скажи мне, что это значит. Шлатт молчит секунду, поджав губы, а потом резко ускоряет шаг, вырвавшись вперёд.       — Пошёл ты, — бросает тихо. Сукин… Не хочет говорить — как хочет. Пусть сам к чёрту идёт. Уилбур не догоняет его, намеренно останавливается, чтобы дистанция между ними увеличилась. Стоит несколько секунд. Потом садится на корточки под фонарём, обняв себя за колени. Адреналин начинает отступать, а горечь бросается на освобождённое место. В горле быстро набухает тупой ком. Уилбур трясёт головой, не позволяя себе истерику. Чёрт. Со Шлаттом всегда было так. Он с самого начала казался энигмой. Даже представился не своим именем… Они познакомились, когда Уилбур только приехал в Бристоль. У него было рекомендательное письмо для директора кафедры политологии, прекрасные результаты выпускных экзаменов и первое эмоциональное выгорание. Он просто вышел ночью из аэропорта, сел на свой чемодан и понял, что не поступит. Шлатт тогда работал администратором в отеле. Так вышло, что именно он заметил заблудшего туриста в аффекте, и подобрал его. Уилбур рассказывал о выпускных, о том, как у него завтра кончится жизнь, о папе, которому в глаза боится посмотреть, а Шлатт молчал всю дорогу. Потом он затолкал Сута в номер, завёл ему будильник и сказал «ты поступишь». Вот так просто. Уилбура приняли в Бристольский без экзамена. Шлатт встретил его на ступенях с букетом из трёх подсолнухов, так, будто они не познакомились несколько часов назад, поздравил и сказал, что Уилбур большой молодец, ведь он столько работал ради этого. Уилбур этот жест забыть не смог. Шлатт легко и просто стал его первым другом в городе. Ходил с ним на концерты (не прогорать же второму непонятно откуда взявшемуся у Уилбура билету), сидел в библиотеке, пока тот учился, выслушивал заученные лекции и постоянно передавал привет Томми. Уилбур в ответ незаметно подкладывал ему в рюкзак еду, сладости, подбадривающие записки, тайком оставлял часть карманных от папы в банке для чаевых, пока ждал Шлатта с работы… Они напоминали друг другу отдыхать, а ещё о том, что всё как-нибудь сложится. А теперь Уилбур, кажется, вот-вот всё испортит. И это ужасно. Особенно ужасно это из-за того, что они, блять, в России. Уилбур не мог уехать домой после срыва, потому что терпеть не мог свою слабость; он не должен был прерывать обучение просто так, не должен был вести себя как истеричка, не должен был брать академический, но он сделал всё это. Поэтому вместо того, чтобы встретиться с последствиями, поступил как полный кретин и кинул папу в чс. За ним — Техно с Томми, потому что они неустанно писали, чтобы он позвонил им, друг другу, папе… Уилбур не хотел пугать их, но не мог говорить с ними, а ещё он сходил с ума. И вот тогда Шлатт взял его в Россию. Они здесь уже третью неделю. У Шлатта здесь квартира, школа и другое имя, но никакой семьи. У Шлатта здесь слово «пидор». Уилбур достаёт телефон и гуглит чёртово слово. Перевод жжёт ему глаза. Улица пуста. Уилбур встаёт и идёт вперёд, вдоль серых пятиэтажных блоков, следящих за ним чёрными квадратами окон с обеих сторон. Говорят, в России холодно круглый год. Очевидно, лето в этот год не входит; Уилбур задыхается от ночной жары и тяжести бытия. В Лондоне эта тяжесть ощущалась как «прыгнуть под поезд», в Бристоле — как «прыжок под поезд нельзя себе позволить», а в Омске — «даже прыгнуть под поезд не поможет». На повороте Уилбур попадает прямо в группу каких-то парней, где его вдруг останавливают.       — Ei. Kuda idesh, mujik? Уилбур смотрит на них, силясь перевести. Дипломат должен быть всегда готов.       — M… Gopnicki? — спрашивает он с трудом. Кажется, так Шлатт называл молодёжь, гуляющую по ночам. Чё хотят, вот это вопрос.       — Buhoi? — вместо ответа. Уилбур без понятия, какого чёрта это вообще может значить, и пожимает плечами.       — Tochno buhoi, — решают гопники. — Ili shiz. Уилбур внезапно вспоминает, что Шлатт ещё говорил по этому поводу. «Злая молодёжь». Вот будет тупо быть убитым в России, так и не поговорив с семьёй. Взгляд переходит с одного русского на другого, Уилбур снимает очки, вешает их на ворот рубашки за дужку.       — Окей. Теперь я жалею о том, что взял факультативный испанский, а не русский…       — On pindos chto li?..       — Da pohodu…       — Ei, pindos, che ne v Pindosii? Уилбур полностью уверен, что выглядит как придурок, пока пытается придумать, как ему это понимать. Гопники, тем временем, пялятся скорее заинтересованно, чем агрессивно.       — Pindos? — пытается объяснить на пальцах один из них. — Amerika? Chernojopii Obama?       — Америка? Нет, нет, net… Англия. Я британец. Борис Джонсон? — Уилбур ищет на молодых (лет по шестнадцать им, не больше) лицах хоть каплю узнавания. — Черчилль?       — Slish, Bor'ka… On tebja po imeni nazval…       — Serjozno?.. Тут Уилбур уже немного догадывается, о чём они говорят. Так… Он указывает на нужного парня раскрытой ладонью, стараясь сохранять максимально не агрессивную жестикуляцию:       — Boris? Тот энергично кивает. Уилбур решает закрепить успех, и обводит ладонью других пацанов.       — A ostal'nie? Kak vas zovut? Подростки переглядываются.       — Ish, kak po-nashemu shparit…       — U menja est' brat, — выговаривает Уилбур то, что хорошо врезалось в память, когда он ещё сидел в дуолинго. — Mladshii brat. Ego zovut Tommy. U nego s vami… odin vozrast.       — Che on skazal?       — Bratunia u nego est', — поясняет другой гопник.       — Nihera sebe… Это определённо был мат, но Уилбуру кажется, что он прозвучал скорее в хорошем смысле. Гопники начинают представляться наперебой. Уилбур старательно повторяет каждое имя, некоторые — по нескольку раз, прислушиваясь к тому, что подростки повторяют для него, пытаясь научить правильному произношению. Ух. Последним словом, которым Шлатт описал омскую молодёжь, было «любопытная»… Русский — убийственный язык. Некоторые звуки вообще непонятно, как записывать. И отчества… О, зачем русским такие длинные имена? Но Уилбур всегда хорошо учился. Он может страдать и жаловаться, а выучит всё равно. Даже если это просто час-другой на улице с незнакомыми людьми.       — Nu a teper', — говорит вдруг Борис, — skaji «blyad'».       — Blyad', — уверенно кивает Уилбур. Общение со Шлаттом хорошо подготовило его к этому моменту. Подростки заходятся настолько восторженными возгласами, будто им только что подарили по звезде с неба каждому. На стол переговоров мгновенно ложатся другие матерные слова, Уилбур выговаривает их с блеском. Вот теперь его преподаватели точно будут гордиться.       — Уилбур! Сут резко оборачивается. Шлатт стоит на другой стороне узкой улицы.       — Сука, Уилл, я тебя щас прибью! Он оказывается рядом буквально через три секунды, скалит на гопников зубы.       — Problemi, shpana? — и обводит каждого диким, почти животным взглядом. Уилбур торопливо хватает его за локоть:       — Нет проблем, Шлатт, это просто дети. Шлатт бросает на него быстрый взгляд, ещё не совсем выйдя из режима агрессивного стриткида, Уилбур смотрит уверенно и спокойно. Шлатт оглядывает детей снова. Уилбур делает глубокий вдох.       — Eto Boris, Arsenii, Kolya, Oleja, Jenya… Шлатт напряжённо следит за его рукой, указывающей на пацанов по очереди.       — …i Sereja. Ребят, on moi bro. Чуть помедлив, будто не может выбрать линию поведения первую секунду, Шлатт кивает.       — …Окей. Ija Fyodor. И протягивает Борису ладонь для рукопожатия. Уилбур смотрит, как смутившиеся, потерянные гопники с ним здороваются, выглядящие ещё более юными на его фоне. Не у всех из них и борода-то есть, а те, у кого есть, ещё не умеют нормально бриться, судя по царапинам на подбородках… Гопники. Шатаются по небезопасной улице ночью. Сами делают улицу небезопасной, потому что папы не помогают им поступить в Бристоль на кафедру политологии.       — Эй, Уилл? Ау? Уилбур отгоняет мысли о Томми, встряхнувшись.       — А?       — Может быть уже попрощаешься и пойдём домой? Я пиздец как устал, пока бегал в поисках тебя по всей Морозовке. Ты как здесь вообще оказался? Это, типа, противоположное от дома направление. Уилбур смотрит на молчаливых теперь, серьёзных гопников, вставших по струнке. Достаёт ручку из кармана, блок небольших стикеров…

Ты прекрасный парень. Тебя достаточно.

Ты со всем справишься.

У тебя будет замечательное будущее.

Борису от Уилла Сута, 21 июля, 2017 год

И дублирует на русском внизу. Он тратит несколько минут, чтобы сделать по надписи каждому из них. Это может быть неправдой. Пусть будет хотя бы воодушевляюще. Потом они со Шлаттом идут домой, и до самой двери ни один из них не произносит ни слова.       На плите вскипает железный чайник, покрытый белой эмалью и раскрашенный странными красно-синими цветами. Шлатт берётся за ручку через розовое вафельное полотенце и принимается возиться с пакетиками одной левой. Уилбур думает обо всём, наблюдая за его действиями.       — Ты… Вырос в этом городе? Шлатт кидает на него нечитаемый взгляд через плечо, после чего возвращается к чаю.       — Да.       — Ты жил с родителями? Поза Шлатта чуть меняется, выдавая то, что он не особенно открыт с этой темой. Подобные вопросы Уилбур задавал и раньше, но получал либо только уклончивые ответы, либо вообще никаких. Но сейчас ночь в России. Ночь в родной квартире Шлатта.       — Батя эмигрировал, когда мне было четырнадцать. В Штаты… — говорит он, ставя перед Уилбуром чашку. — Через два года мама умерла, и он забрал меня к себе. Не сразу, прошло где-то месяцев десять… Почти год. Шлатт садится за стол.       — Я впервые его увидел за полтора года в аэропорту Сан-Диего, загорелого, улыбчивого… Он стоял у пальмы в этой… гавайской рубашке. Держал бумажку, типа «Добро пожаловать, Федька»… — он делает глоток своего чая. — А у меня мама умерла. Он звонил сюда дважды, и не спросил об этом даже намёком. Неудивительно, что он не понял, что это я, пока я не подошёл сам… На некоторое время повисает тишина. Шлатт продолжает пить, Уилбуру пока горячо. У Шлатта уже половина чашки пуста, когда он продолжает:       — В России говорят, что у нас есть две беды. Первая — в семье нет отца, вторая — в семье есть отец. Я был в первой команде. Причём даже тогда, когда жил с ним. Нет у меня никого и ничего. Ни там, ни здесь. Только родина, на которой я никому не нужен. Уилбур ничего не говорит. Тут нечего сказать. Шлатт — Федька — поднимает глаза. Те самые, в которых никогда ничего невозможно прочесть. Русские глаза парня с царапинами на подбородке, которому никто не написал записку с ласковой неправдой.       — Ты любишь rodinu, Дор? — спрашивает Уилбур русским словом, потому что русская родина, кажется, может быть только русской. Дор делает невнятное движение плечами, и на лице у него написано, что это глупый вопрос.       — Как её не любить-то?       — Даже со словом «пидор»?       — Уилл… Я здесь родился. У меня здесь мама умерла. И больше ему не нужно ничего объяснять. Да и не объяснить такого никак. Это та болючая любовь русского фатализма, которую попытаешься описать, заполнишь пятьдесят страниц мелким почерком, а в итоге всё зачеркнёшь и напишешь внизу «Мама». И ещё, может быть, «Toskа».       — Тос-ку-ешь?.. — выговаривает Уилбур едва слышно. Дор смотрит на него удивлённо. У него влажные ресницы.       — Как… Как не тосковать. Уилбур знает, что ему никогда тоски не понять. Он просто кивает, потому что любовь к маме не понять невозможно.

***

      Ночь тяжёлая, как и многие, многие вещи в Омске. Уилбур не спит, не смотрит в потолок и не знает о чём думать. Лежит с закрытыми глазами, мечтает перевернуться на другой бок и не может. Он уже переворачивался совсем недавно. Дважды. Трижды. Каждый раз небольшой скрип кровати заставляет Дора морщиться и тревожно дрожать во сне, а ему и так плохо спится, и Уилбур не может. Он протягивает руку, берёт бутылку с водой с тумбочки. Это для таблеток утром. Он пьёт сейчас. Два глотка. Потом завинчивает крышку. Жарко. Душно. Хочется освободиться. Уилбур ставит бутылку обратно и снова замирает, наблюдая, как у Дора дрожат веки и сбивается дыхание. Уилбур сочувствует его плохим снам, но не может будить, лишая и таких. Над головой раздаётся какой-то звук, потом скрип от шагов. Кто-то идёт, но только в одну сторону. Уилбур снова тянется за водой и пьёт. Всего два глотка. Больше не получается. Его наручные часы на тумбочке тихонько тикают. Если точнее, Уилбур знает, что они тикают тихонько, а по факту этот звук кажется поглощающим всю эту ночь. Как Дор не просыпается? Уилбур оборачивается, лицо друга напротив едва различимо из-за темноты. Уилбур садится на кровати, подбирает своё одеяло. Несмотря на жару он плохо себя чувствует без одеяла. Дор вдыхает глубже, чем до этого, и слегка шевелится, прежде чем приоткрыть глаза.       — Уилл?.. — хрипло, сонно спрашивает он, неловко поднимаясь на локтях, Уилбур смотрит на это широко раскрытыми глазами.       — Не получается. Вообще никак.       — Бедняга… — потерянно выдыхает Дор, пока Уилбур соскальзывает на пол.       — Я пойду. Возможно, внизу получится. На это Дор уже не отвечает. Ему нечего сказать, пока он так хочет спать. Тем более, подобных ситуаций у них было много за две недели — среди ночи Сут берёт своё одеяло и телефон и уходит вниз, на крохотную кухню, где стоит такой же крохотный диванчик. На таком спать можно только в три погибели, но иногда это спасает его, потому что это ещё и свобода. Никого нет рядом. Он один, он будет в порядке. Сверкает молния. Дождь? О, Господь, пожалуйста, может наконец будет чем дышать? Уилбур кладёт телефон на кухонный стол и забирается на диван с ногами. На улице раздаётся оглушительный раскат грома, Уилбур вздрагивает. Тяжёлые тучи висели над городом с самого утра, день был жарой и мучительным ожиданием. Уилбур берёт телефон, открывает ленту и листает её, изображая деятельность перед самим собой. Мыслей одновременно как-то слишком много и ни одной настоящей. Невозможно вчитаться в слова, потому что буквы расползаются, но вместе с этим на каждый пост Уилбур будто тратит что-то, часть своего мозга, и в какой-то момент информации становится настолько много, что он просто впадает в панику. В голову лезут термины юриспруденции, папин строгий взгляд и сто разных форм этого «Уилл, нет». Двести. Двести пятьдесят. В голову лезет «Давай не будем», «Не время», «Не стоит». В голову лезет желание всё оставить, отступить, сдаться, раз уж шага навстречу нет; бессловное бегство мамы, потом Салли, маятник и пословица про бесконечный стук в закрытую с той стороны дверь. Телефон вываливается из рук и с грохотом ударяется об пол. Рокочет гром. Уилбур встаёт, роняя и одеяло тоже, рывком открывает стеклянную дверь и ступает на каменный балкон босыми ногами. Холодный ночной ливень принимает его в свои объятия, Сут часто дышит, неудобно наклонившись, чтобы опереться руками о слишком низкие для второго этажа, даже не доходящие до его живота железные перила. Невозможно пустая и невозможно широкая улица блестит мокрым асфальтом и русскими вывесками. Уилбур почти уверен, что когда-то это было площадью, которую позже перегородили рядом магазинчиков, пытаясь сэкономить место. Улица всё ещё почти иррационально широка. Холодно. Ещё одна молния — Уилбур жмурится.       — Ты что делаешь?.. — вдруг раздаётся за спиной, Уилбур вздрагивает, отпускает перила на секунду и торопливо оборачивается; над ступнями практически смыкается вода, потому что он встал в выемке плитки. Балкон, кажется, старше их обоих, старше их родителей и дедов, так что ему можно простить такие вот выемки. Его хватают за ворот вымокшей рубашки и подтягивают ближе ко входу.       — Ты не спишь? — Уилл полускулит, судорожно пытаясь отцепить от себя чужую руку, Дор — Шлатт, его Шлатт — только тащит дальше. Внутрь. Уилбуру за шиворот капает дождевая вода с волос.       — Ты сдурел, Уилл? Отпускает. Снова молния. С улицы раздаётся оглушительный вой какой-то сигналки. Шлатт таращится на него, красноглазый и осоловевший, Уилбур мелко дрожит. Шлатт мельком смотрит на улицу, явно напряжённый шумом, потом плотно закрывает дверь. Звук становится глуше, но не исчезает совсем.       — Молния попала в машину? — сглатывает Уилл, Шлатт только фыркает.       — Мне кажется просто кто-то грабит аптеку. Без разницы. Не наше дело. Ты ебанулся? А если бы молния попала в тебя? Уилбур молчит. Он думает о том, что было бы, попади в него молния. И плохо дышит. На тёмной кухне только они двое и звук неровного дыхания. Наконец усталое лицо Шлатта смягчается, он хлопает Сута по плечу, прикрыв глаза:       — Иди спать.       — Шлатт, — шепчет Уилбур, в панике схватившись за его рукав, — Шлатт, я не знаю, что делать, я…       — О чём ты говоришь?       — Дом… Мне придётся… вернуться… рано или поздно. И папа… Я так боюсь, я так боюсь его разочарования, я боюсь разочарования Томми, я боюсь Техно, я боюсь, что не смогу вернуться в уни-       — Уилбур! Ты всё сможешь. Если доживёшь, и под этим я имею в виду, что ты больше не выходишь под дождь и молнии мокнуть. Если ты тут подохнешь, я точно не переживу, ты понимаешь? Уилбур молчит, как рыба, только дрожит. Шлатт легонько встряхивает его.       — Ну, Уилл? Ты меня слышал?       — Д-да.       — Вот и хорошо. А знаешь, почему я этого не переживу? Что? Уилбур замирает.       — Почему?       — Потому что Томми открутит мне голову, Уилл! Я, знаешь ли, держу его в курсе того, как ты себя чувствуешь, и он ежедневно мне угрожает. Страшными вещами, Уилл. Дрожь резко отпускает, как и не было. Паника — тоже. Уилбур смотрит на Шлатта втупую. Потом выпутывается из его рук, садится на диван, подобрав одеяло. Вместо паники полная пустота.       — Ты общаешься с Томми, — говорит он с утвердительной интонацией.       — Да.       — Почему ты мне не сказал?       — Мне показалось, что ты не очень этот факт оценишь. Вот как. Стало быть, Томми обо всём в курсе. Ага. Получается, что в курсе тогда и папа с Техно.       — У-Уилл? Всё… нормально? Уилбур поднимает голову — как он и ожидал, по лицу Шлатта едва можно различить нотку нервозности. Голос выдаёт его куда сильнее. Забавный факт о Шлатте: он эмоционал с лицом кирпича.       — Fyodor… — русское имя странно чувствуется на языке. — …Шлатт. Шлатт, скажи, мы с тобой кто?       — А? Уилбур не поясняет, только смотрит Шлатту в глаза и знает, что по его собственным всё понятно. Шлатт сглатывает, отступает назад, к кухонной столешнице, чтобы опереться на неё спиной, а головой — на шкафчик для посуды с криво висящей дверцей. Он глядит куда-то в стык между потолком и противоположной стеной.       — Уилл…       — Если ты сейчас скажешь ещё одно «Уилл, нет», я прямо сейчас вызову такси до аэропорта. Шлатт поджимает губы, услышав это, но отказывается опускать на него взгляд.       — Уилл, — выдыхает он уже другим тоном, — чего ты от меня хочешь?       — Определённости. От тебя требуется простая вещь, Шлатт, я задал вопрос и жду ответа.       — Простая вещь? Уилл, ты идиот? Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?       — Хватит, — просит Уилбур искренне. — Если ты намерен бегать от этой темы и дальше, я лучше всё же поеду. Я так не могу.       — Нет. Ты не понимаешь, что ты делаешь. Ты взваливаешь это решение на меня. Разве… Разве я не взял на себя достаточно уже? Это, блять, тяжело, Уилл. Ты не представляешь, насколько. Я решаю твои проблемы. Я решаю свои проблемы. Я успокаиваю Томми, ссорюсь с Филом, стою сейчас на том самом месте, где моя мама последние слова свои сказала, и вытаскиваю тебя из-под молний, потому что ты, блять, недостаточно адекватный в данный момент, чтобы заниматься этим сам! И тут ты говоришь мне «Ну, решай, что теперь с нами будет», а я не хочу в одиночестве делать выбор, который может перечеркнуть «нас», Уилл, мне страшно пиздец, мне достаточно ответственности и больно, когда ты танцуешь с человеком, буквально кидавшим в меня камни с надписью «Пидор». У него едва хватает воздуха, чтобы сказать последнее слово, а после воцаряется оглушительная тишина. Даже дождя нет больше. Уилбур поднимает руки к голове и давит себе на виски, будто это поможет унять тот ураган из мыслей, который, кажется, вот-вот его убьёт.

проблема проблема проблема ты проблема ты проблема ТЫ ПРОБЛЕМА почему Салли ушла? почему она не оставила даже одного слова, объясняющего что-то? проблема ты не доставил ничего, кроме проблем ты причинил ему боль, это правда, это ПРАВДА ты не можешь просто быть с кем-то, потому что снова, снова, всегда превращаешься в то, что другим приходится оберегать, потому что ты даже не способен успокоиться самостоятельно, ты-

Успокаивай свои мысли.

проблема-

Или Шлатту опять придётся делать это за тебя.

ПРОБЛЕМА-

Ты всё сможешь, потому что ты не занимался хернёй в академе, ты учился, как с собой справиться.

ПРОБЛЕМА-

Ты всегда отлично учился, Уилбур.

      …проблемы можно решить.

      — Шлатт, Дор, — глубокий, глубокий вдох чистого после дождя воздуха, — прости, что так получилось. Мне стоило думать о тебе больше. Этого больше не повторится. Большое спасибо за всё, что ты делаешь, помни, что ты не должен, и что ты всегда можешь обратиться ко мне, если не хватает на что-то сил, и- и- Ты мне очень дорог, Шлатт. Уилбур открывает глаза — Шлатт стоит напротив, там же, где и стоял, и его собственные глаза такие напуганные, такие охуевшие, каких никогда у него не было раньше.       — Я… Ты в порядке?       — Да. В порядке ли ты?       — Я… не знаю… Уилбур встаёт, делает шаг вперёд и нежно берёт лицо Шлатта в ладони.       — Тогда, хочешь ли ты, чтобы я побыл здесь, пока тебе не станет лучше? Шлатт моргает чутка обалдело, но кивает с некоторой неуверенностью. Потом просовывает свои руки под руками Уилла, обнимает за спину, прячет лицо в его мокром от дождя воротнике.       — Уилл… — бормочет он нетвёрдо, — ты хотел, чтобы мы были парой?       — Если ты хочешь об этом поговорить, то наверное. Но я не мог просто сказать об этом. Всё было очень хрупко… — задумчиво. — Да и сейчас тоже. Было страшно сказать себе «да, я люблю его». Когда любишь вслух, то всё, назад дороги нет. А если не говоришь себе, другому уж точно никак не сказать.       — Никак, — подтверждает Шлатт едва слышно.       — Вот именно.       — Ты меня не любишь?       — Люблю, — совсем тихо, но Уилбур, услышав сам себя, чуть усиливает хватку в объятии. — Но к чёрту это, если доставляет проблемы. Ты хороший друг. И я тоже буду лучше.       — Ты только что сказал, что назад дороги нет, Уилл, — Шлатт отклоняется назад, чтобы посмотреть ему в лицо. Уилбур едва справляется с желанием сделать вид, что он этого не слышал.       — Так, — кивок. — Я готов принять то, что ты хочешь по этому поводу сказать. Шлатт выглядит, будто не уверен, готов ли сам что-то принять.       — Уилл?       — Да?       — Я хочу, чтобы ты знал, что ты чёртов провокатор, наглец и сукин сын.       — Хорошо, — Уилбур выдыхает, — теперь я это знаю ещё и из твоих уст.       — Я сказал это потому, что твои провокации отвратительно хорошо сработали. Всё это время я очень сильно хотел, чтобы ты был только моим. Это заставляет Уилбура поперхнуться вторым выдохом.       — А, эм, прости?       — Ты слышал! — Шлатт слегка отталкивает его, показывая, насколько серьёзен. Уилбур сглатывает.       — Ох.       — Скажи что-нибудь нормальное, я умоляю тебя, иначе я правда подумаю, что тебе больше нравится этот ебучий шушер с квартирника. Уилбур смотрит на него в упор, но молчит. Волнение Шлатта выдаёт только его неровное дыхание. Он поворачивает голову к окну, — там уже светлеет — потом отпускает Уилбура и пытается зажечь огонь на конфорке под чайником, но не может попасть в нужное место спичкой.       — Шлатт… — Уилбур трогает его за плечо, — если я скажу, что всё ещё хочу стать парой, что ты ответишь на вопрос, хочешь ли ты? Шлатт роняет коробок на пол, тянется подобрать, но передумывает, выключает газ дрожащей рукой. Оборачивается.       — Да, хочу.       — В таком случае пообещай мне, пожалуйста, одну вещь.       — Слушаю.       — Если что-то пойдёт не так. Если я надоем тебе, если- нет! Не перебивай, выслушай. Если ты устанешь от всех проблем, что я доставляю, если влюбишься в кого-то ещё, если просто разлюбишь, я прошу тебя… Не уходи без слов. Скажи мне всё честно. Если ты этого не сделаешь, я… Это будет очень больно. Видно, что Шлатт готов сказать что-нибудь вроде «не разлюблю», так веско, как всегда говорит такие вещи. Но вместо этого он берёт ладонь Уилла и целует её тыльную сторону.       — Обещаю. Это их первый поцелуй. Уилбур чувствует, как вспыхивает, чувствует, что Россия вдруг стала в сто раз легче, а Омск как частность — в миллион. Медленно поднимается над горизонтом северное солнце; тишина кухни поглощает их глупые комплименты друг другу и всю ту ласку, которую до этого момента было некуда деть. Когда-нибудь придётся вернуться в Бристоль, а потом — и в Лондон. Интересно, если Дор — Шлатт — поцелует его в каждом из этих городов, они тоже исправятся?

.

.

.