Семь дней альтернативных вселенных со свитердуо

. . .

      Мятежник смотрел на тополя. Они были тонкие и качались под ветром, трепещущие блестящие листья вызывали рябь в глазах. Солнце ползло по горячей крыше, проникало в кожу, в душу, успокаивало и кутало мысли в тепло. Мятежник приходил сюда, если у него накапливалось слишком много эмоций, противоречащих друг другу. Но только днём, когда было солнце. Таких дней в последнее время было много, ведь время захватил май. Все те сложные события, что он должен был принести, зависли в воздухе.       — Хэй. Мятежник повернул голову на голос — на голос Палача — и легко махнул рукой, приветствуя. Они не были хорошими друзьями, но уважали друг друга достаточно, чтобы всем казалось, будто они хорошие друзья. Палач подошёл чуть ближе. Садиться не стал, так и остановился, пугающая статуя неизвестного скульптора. Если бы стоял Мятежник, его сдул бы ветер.       — Кудряш просится к тебе.       — Так, — кивнул Мятежник, закрыв глаза. — И ты не поднял его сюда, потому что плевал на это. Есть что-то другое, о чём ты хотел сказать. Между ними потянулась пауза, Мятежник кинул на Палача быстрый взгляд вверх. Тот не смотрел никуда. С крыши обычно смотрят на небо, или на наружный город, но не на тополя; тополя эти — три не без труда различимых отсюда столбика у забора — не интересовали никого во всём Доме, кроме Мятежника.       — Мы воюем не туда, — наконец сказал Палач. Мятежник улыбался.       — На тебя так повлиял Пчёлка?       — Ты знаешь, что нет. Я не понимаю, зачем противостоять Регенту, который и так самостоятельно создал себе достаточно проблем. Как только Ключник это поймёт — стая упадёт с доски нам прямо в руки.       — Ох, Палач, — сухой смех мешал Мятежнику говорить, — ты ведь не считаешь, что Ключник вправду сейчас чего-то не понимает? Он просто не играет карту раньше времени, ждёт, пока мы повоюем вдоволь. Палач промычал что-то недовольное. С новым порывом ветра из-под крыши вырвалась ласточка, за ней ещё две. Они сделали небольшой круг, прежде чем улететь в сторону двора. Мятежник откинул голову назад, провожая их взглядом по темнеющим, заполняющимся серыми клубами небесам, и тополя остались вне мира на этот момент.       — Признайся, дело в Пчёлке, — подначил он. Палач нагнулся, закрыв собой небо — он, должно быть, хотел, чтобы Мятежник оценил его угрюмое выражение лица. Ничего не сказавший Мятежник опустился спиной на крышу, чтобы поднять руки и показать два больших пальца вверх. Надо же дать знать, что он и в самом деле оценил.       — Регент на меня надавил, — не обрадованный вниманием Палач уставился ему прямо в глаза. — И все остальные тоже. Я не собирался прямо там иметь дело со всеми ими, поэтому пришлось пожертвовать Пчёлкой. К тому же, разве ты не слышал, как он меня сам простил? Мятежник захихикал, не сумев себя сдержать. Идея давящего на Палача Регента его здорово повеселила. Предположи подобное кто-то во времена, когда Палач был Псом, было бы ещё смешнее… Пришлось сесть обратно.       — Это Регент. Он сюда пришёл позже тебя на десять лет, ещё скажи, что Шута испугался. Ты хотел это сделать, ты сделал это, ты — Палач теперь. Не нужно избегать того, что уже сделано. Если думаешь, что я выгоню тебя из новой стаи за это — забудь. Я прекрасно понимаю, что она теперь место для сброда, и давно это принял.       — Сброд? Так ты это называешь? А если сброд собирается вообще прекратить существование стаи? Солнце пропало, поглощаемое горизонтом да гонцами дождя. Мятежник встал на ноги, одёрнул задравшийся край одежды, проведя по ожогу холодными пальцами. Свитер парусился от ветра.       — …Просто для того, чтобы ты знал, Палач — наши с тобой взгляды на судьбу стаи не так уж и далеко расходятся. После этих слов Мятежник покинул крышу. Он не обернулся на тополя, потому что не смотрел на них, если не было солнца.

***

      У них с Мятежником было кое-что общее. Вообще-то, у них было много общего. Оба — хреновые вожаки, оба почему-то незаменимы и, в конце концов, оба безнадёжные романтики. Ну, Регент знал, что по крайней мере раньше Мятежник был романтиком, а сейчас он сумасшедший. Но даже так. Даже так Регент оставался всего лишь его регентом. И это не было причиной, по которой их стаи воевали, вовсе нет. На самом деле Регента абсолютно не волновала иерархия и прочая домная хрень. Его волновало то, что Мятежник…       — Раздаёшь любимые игрушки ненаглядного просто так, Чёрт? Ты и раньше имел обыкновение доставлять ему неприятности.       — Старая привычка, — фыркнул Регент, игнорируя ошибочное обращение. — Тяжело избавиться. Посмотри на себя и свою одержимость Кудряшом.       — Справедливо. Меньшего я и не ожидал от замены мятежному монарху. Регент понятия не имел, почему Ключник делал на этом факте такой жирный акцент. Кажется, ему не очень нравился Регент как вожак чужой (настолько чертовски важной для Дома, блять) стаи. И что с того? Какая разница, нравишься ты ему или нет, если он на твоей стороне? Регент не говорил, что он хороший вожак, не говорил, что он лучше тогда-ещё-Погорельца-а-теперь-Мятежника, но так сложились обстоятельства, что он теперь владеет этой игрушкой. Он пообещает её тому, кому захочет.       — Замена или нет, я хочу, чтобы он не получил стаю обратно. И ты осуществишь это желание. Ключник, помедлив, кивнул. Вот оно. Регент закрыл глаза, фиксируя изображение на сетчатке, потому что это было очень приятным зрелищем — подчинённый твоей воле вожак Дома. Если во времена раскола Ключник не мог принять это имя полноценно, то теперь…       — Многие назвали бы то, что ты сделал, мощением дороги в ад, — бесстрастно прокомментировал Ключник; Регент пожал плечами.       — Ты первый в рядах всех, кто не способен отпустить мою старую кличку. А они ведь так и работают. Мне не важно ничего из того, что думают многие. Если они хотят паниковать и бояться — их право. На это Ключник ничего не ответил, только протянул руку для скрепления договора, и Регент пожал её. Он отворит врата ада только потому, что это заставит Погорельца встретиться со своими страхами.

***

      Это было иронично, что Ключник считал, будто это он всем управляет. Не менее ироничным было аналогичное заблуждение Палача. В итоге всё получилось так, что именно они двое делали всю работу на противоположных сторонах, играя сами с собой и дёргая за нити, которые никуда не вели. Когда Мятежник об этом подумал, он засмеялся, и Кудряш посмотрел на него странно. Как только Мятежника объявили сумасшедшим, он обнаружил, что снова начал смеяться, и это было потрясающе. Ему нравилось быть сумасшедшим. Мятежник наконец понял то, что его так долго мучило. Он не хотел уходить. Он не мог уйти. И это сделало всё очень простым в одно-единственное мгновение. Стало просто смеяться, просто думать, просто смотреть на стены и играть в войну за вожачество, которое не имело значения, потому что только Дом имел значение… Единственной сложностью оставался Регент. Не его нападки, не манипуляции со стаей, а… тополя. Их общие тополя. Которые росли за забором и значили кое-что, что не смогла стереть даже поглотившая Мятежника с головой любовь к Дому. Тополя росли за чёртовым забором, в Наружности. Дворовой, безопасной, но всё равно там. Они были обещанием, которое один ребёнок дал другому однажды ночью. Общество Дома переживало кипящий котёл из битвы, иллюзорно-важные события и решения судеб, что всё равно обрывались через две недели. Мятежник вышел на крышу ночью. Он стоял на краю, а звёзды — не следовало и надеяться, что их спрячут тучи, не сегодня — били ему под дых. Когда позади раздался стук трости и шаги за ним, Мятежник шагнул тоже, ближе к краю, потому что испугался. Это мог быть кто угодно. Это должен быть кто угодно… Член одного или другого лагеря, опьянённый происходящим, который просто убьёт Мятежника прямо здесь. Это должен был быть кто угодно. Но это был Регент, и Мятежник сюда пришёл именно для того, чтобы это был Регент. Один из ангелов Дома с кривой спиной и хромой походкой, который стал вожаком чуть ли не из самой Наружности. Регент встал рядом, слишком близко к краю тоже, хотя он всегда хотел жить и всегда хотел свою Наружность назад, и это было тем отличием между ними, которое разделило их навсегда.       — Прямо здесь ты сказал… — тихо-тихо прошептал Регент, — …что будешь любить меня, даже когда деревья станут большими. Теперь я вижу эти деревья… И они как бы и не очень большие стали. А любить ты меня больше уже не любишь. Мятежник и хотел бы сказать что-то, да сердце располовинилось. Хотелось любить их обоих, Дом и Регента, но они попросту противоречили друг другу. Регент поднял голову, вдыхая ночной воздух, и, должно быть, заметил звёзды.       — Я сделал всё, чтобы ты только хоть немного страдал, Погорелец. Чтобы ты вспомнил, что существуют вещи и люди, которые тебе здесь нужны. Но всё бесполезно.       — Пошли со мной, — едва слышно попросил Мятежник. — Нам без ангелов нельзя… Пожалуйста, пошли со мной…       — Куда? В страну чудес? В эскапизм и ужасы? Мятежник покачал головой. Регенту было этого не достаточно.       — Ты понимаешь, что не решаешь проблему, а убегаешь от неё? Время идёт, его не убрать куда-то, и это страшно, но что поделать! Все взрослеют, и мы с тобой повзрослеем! Придумаем, как жить, ничего. Это будет реальный мир.       — Там тоже реальный мир. Может быть, даже более реальный, чем здесь. Знаешь, что здесь будет?! Нас увезут, и станем вечными калеками-потеряшками. Этого хочешь? Всю жизнь крылья в спине хранить? А, тебе не понять…       — Я такой, какой есть! — выпалил Регент. — Не ангел. Я не хочу быть ангелом. И не нужно мне ни вожачество, ни сказки, да, в этом мне не понять тебя. А тебе — меня.       — И как давно мы друг друга не понимаем? Регент смотрел вниз. Мятежник проследил его взгляд — тополя. В последний раз они говорили на одном языке ещё тогда.       — Может быть, я тебя и не понимаю… — тихо сказал Мятежник, — но знаешь, я не нарушаю обещания. И не нарушу. Там мне не нужны будут деревья, чтобы помнить об этом. Теперь Регент смотрел только на него.       — Но ты всё равно… Мятежник кивнул.       — Ухожу. Прощай. Я уверен, тебя Наружность за меня полюбит. С Домом ни в чём нельзя было быть уверенным. Загадки ходили по коридорам призраками, отражались в кривых, капризных зеркалах, заполняли ночи монологов и сказок, создавали сны. Если так будет нужно, Регент вернётся и сам. Если нет — Мятежнику хватит воспоминания о тополях.       — Прощай, — выдохнул Регент, понимая, что Мятежник заберёт и стаю, и пол-Дома, и его сердце. А потом изнаночный полдень заполнил домную ночь, мир затопил хаос сказок. Мятежник обернулся и оттолкнулся от края на Ту Сторону. На секунду Регент почувствовал, как отступает боль в ноге. Как выпрямляется позвоночник, раскрываются прижатые к спине те четыре крыла, за отказ от которых его прозвали Чёртом. Регент посмотрел Мятежнику в глаза — Мятежнику-голдфинчу, золотой певчей птице — и отпустил его. Может быть где-то ещё… Может, на другом круге или в другом мире. Не в этот раз. В этот раз у Регента оставались три дерева за забором и бесконечная любовь чужого обещания.

.

.

.