Семь дней альтернативных вселенных со свитердуо

. . .

      Шлатт сказал, что сад уродский, но на самом деле он так не думает. Замок находится в самой высокой точке города (ближе к звёздам, ёптыть) и, стоя в саду, раскинувшемся вокруг будто самом по себе, можно видеть всю ночную столицу. Шлатт старается смотреть только на неё. Он здесь не для того, чтобы пялиться на цветы ранней осени, а чтобы обозначать своим видом присутствие оппозиции на имперских мероприятиях. С логической точки зрения это — вечер впустую, с фактической — тонкая политика… Мир между сторонами остаётся очень хрупким. Шлатт прекрасно понимает свою задачу на сегодня (в конце концов, он сын дома Примис). «Да, смотрите, я здесь. Мы пока не объявляем войну. По крайней мере, горячую». Никаких переговоров не планируется в ближайшее время, пока что силу сохраняют с таким трудом согласованные джульянские компромиссы; столица погрузилась в напряжённое ожидание, а правящие дома улыбаются друг другу в глаза на таких вот праздниках. В обязанности Шлатта улыбаться не входит. Сообщение, которое Примис послал в имперский сад через его фигуру, не содержит ничего дружелюбного. Никто не должен решить, будто с реформаторами можно перестать считаться, а перед самим Шлаттом Квартус всё ещё искупает личную вину, что немного развязывает ему руки.       — Один из последних тёплых дней, ха?.. Шлатт слегка поворачивает голову и, узнав говорящего, кивает со сдержанным почтением. Насколько он презирает императора, настолько, удивительным образом, уважает его советника. Часто именно они двое должны отстаивать интересы своих домов за столом переговоров, и это не лёгкие дискуссии, это долгие и выматывающие прогулки по наточенному лезвию, но Шлатт всё равно уважает Филзу как разумного, опытного политика, пусть и противника. В конце концов это человек, отменивший его смертный приговор.       — Как ваши родители? — спрашивает советник с лёгкой улыбкой; кажется, ему нравится этот вечер и нравится возможность раз в полгода поговорить без напряжения. Вечер и правда выдался довольно спокойным.       — В делах. Если бы лично не откомандировали меня сюда, я мог бы вообще думать, что они позабыли про празднование.       — Что ж, я рад, что они помнили. Дом Квартус рад приветствовать вас на дне Имперской Звезды. Шлатт слегка усмехается одними губами. Повисает комфортная пауза. С деревьев рядом с ними потихоньку опадают лепестки цветов (потому что дом Квартус — грёбаные идущие против природы фокусники), позади царит суета — для приглашённых городских устраивают традиционную забаву.       — Как император? — выдыхает Шлатт, рассматривая разросшуюся во все стороны Людонию; линии фонарей на главных улицах выдают круговой архитектурный план, а имперские башни — количество звездочётов города.       — Хворает. Шлатт бросает на Филзу осторожный взгляд, совсем слегка повернув голову. Хворает, значит. Император не очень стар, но и не молод тоже. Года не пошли на пользу ни его трезвости ума, ни здоровью… Но у него есть сыновья. Старший — близкий друг Филзы, по слухам. Займёт ли он трон? Не похоже, что Полуденный Воин, уже показавший себя скорее полководцем, чем дипломатом, интересуется политикой. Остальных претендентов на престол Шлатт видит крайне редко. Второе дитя императора, Ночной принц, оправдывает своё прозвище и остаётся тёмной лошадкой несмотря на то, что уже входит в наследный возраст. Даже сейчас он остаётся вдали от столицы, аж в Эклессии на попечении епископа. Это нервирует. Что касается младшего принца, ставшего Зарёй в народе — он пока что не продемонстрировал никаких политических взглядов, занимаясь скорее представительством, чем реальной государственной деятельностью. Объяснимо юным возрастом и, возможно, отсутствием выбранного на данный момент пути. Но говорят, что из всех троих к императору он ближе всех. Правда или нет?       — Вот как, — отвечает Шлатт наконец. — Прискорбно. А как его дети, здоровы? Филза встречает его взгляд, улыбнувшись.       — Вполне, слава звёздам. Я стараюсь контролировать все риски лично. Опасную игру он затеял. Не единожды и не дважды полезшие в воспитание монарших отпрысков видели свои последние звёзды из окон замка, что стоит позади Фила сейчас. Такова архаичная реальность Людонии.       — В самом деле? Не обременительно ли это, выполнять обязанности, на вас не возложенные, советник?       — Вовсе нет. Не доставляет хлопот беречь мальчиков от заразы, если они сами совсем позабыли своего бедного простуженного старика… — он смеётся, беззаботно с виду. Шлатт не отвечает тем же, пытающийся понять, что ему хотели этим сказать. Передавать ли информацию родителям?.. Увы, Шлатт не может быть уверен, что они правильно ею распорядятся. Кроме того, выбор формулировок намекает, что всё это было для личного пользования самого Джонатана.       — Что ж, — советник оглядывается назад, потом смотрит на звёзды, определяя время, — было приятно побеседовать, но я боюсь, что нужен сейчас распорядителю праздника. Не хотелось бы оставлять вас одного, юноша, почему бы вам не поучаствовать в веселье? — он кивает на разбредшиеся по саду пары со скрытыми по правилам игры лицами. Шлатт пожимает плечами:       — Я не особенный любитель веселиться в обществе кого-то, кого не знаю.       — Зря. Неожиданные союзы порой бывают очень выгодными… Видите вон того человека? Я смотрю, у него нет пары. Составьте компанию. Шлатт прослеживает его взгляд. У озера и правда бродит одинокий силуэт в золотистой маске. Это так утомительно. Это всё ужасно утомительно, все эти тяжеловесные мероприятия, Шлатт чётко осознаёт, что в своей комнате его ждёт истерика наедине с собой, потому что он не может провести дома больше двух дней с самого джульяна, и те — о политике и бессмысленной ненависти к Империи.       — …Кажется, я опоздал на раздачу реквизита. В другой раз. Советник как по волшебству (не исключено, кстати, именно что волшебство) достаёт непонятно откуда маску светло-серого цвета и протягивает ему.       — Пообещайте, что получите удовольствие от праздника. Чёрт. Ладно.       — Только ради вас, — вздыхает Шлатт, принимая подарок. Филза удовлетворённо улыбается и, мягко похлопав его по спине, уходит в сторону замка. Маски для забавы представляют собой, конечно, не маску в прямом смысле этого слова, а обруч на голову, скрывающий твоё лицо с помощью простых чар. Это нужно, чтобы Туманный Демон не принял обычных людей, что репрезентируют героев из легенды, за реальных Звездочёта и Имперскую Звезду, и не вмешался в их судьбы. Шлатт не верит в демонов, но надевает обруч. Картинка перед его глазами идёт лёгкой рябью и тут же разглаживается, хотя по краям всё остаётся слегка размытым, словно смотришь через линзу с перекошенным фокусом. Шлатт полагает, что дефект возможно исправить, но никто этого не делает, дабы сохранить «таинственность». Ничего не остаётся, кроме как идти к озеру. Потерявший свою пару игрок стоит на камерном пирсе и смотрит на фонарики, светящие из-под воды. Шлатт в курсе, что два из них, соединённые цепочкой, может забрать одна команда, но только если потянуть оба сразу с разных краёв.       — Ты хочешь быть Звездой или Звездочётом? — спрашивает Шлатт, становясь рядом; человек вздрагивает и поворачивает голову. Он одет в белый шёлковый халат с капюшоном, украшенный узорами из золотых ниток, и таларии, а вьющиеся каштановые волосы собраны и закреплены длинной деревянной заколкой.       — …Звездой, — тихо говорит человек, и по его мелодичному, сдержанному голосу Шлатт предполагает, что парню не больше двадцати лет.       — В таком случае, твой Звездочёт пришёл за тобой. После этих слов Шлатт садится на колени, закатив рукава рубашки, и дотягивается до одного из блуждающих под водой фонариков. Звезда секунду стоит без движения, а потом опускается рядом. На его запястьях звенят золотые браслеты. Они достают каждый по светильнику. Цепочка тянется от одних рук к другим, Шлатт подбирает её и приподнимает над пирсом. Они со Звездой смотрят друг на друга. Странно не видеть лица человека, что сидит прямо перед тобой; черты есть будто, но смазываются, как только пытаешься на них сфокусироваться. Утомлённый борьбой с магией, Шлатт опускает взгляд на открытую шею Звезды, носящую несколько подвесок-небесных светил.       — Ты выглядишь, как настоящий звездочёт, — замечает Шлатт вдруг. Он видел звездочёта только однажды, когда поднялся на крышу своего дома смотреть контакт ближайшей башни с небом. Звездочёт почему-то вышел на балкон тогда — бело-золотой, с остроконечным жезлом и изящными чертами. В ту ночь Шлатт понял, что не сможет взаправду ненавидеть их, как принято в его семье.       — А ты выглядишь, как будто не умеешь шнуровать свой жилет. Шлатт смотрит на шнуровку. М… да, она не выглядит очень аккуратно, но…       — Хочешь перешнуровать? Я не собираюсь тратить на это ещё пол своей жизни, поэтому, если есть одна свободная для жилета, я весь твой. Кем бы ты ни бы. Звезда фыркает едва слышно, поднимаясь на ноги:       — У меня есть более важная работа — спасти небосклон от Туманного Демона. Шлатт закатывает глаза, вставая тоже. Звезда, очевидно, уже знает, где в этом году остальные фонари, и Шлатт просто следует за ним. Походка у парня лёгкая, невесомая, полы тонкой шёлковой ткани то и дело приподнимаются от ветерка и развеваются, будто в воде. Эта картина чертовски хорошо вписывается в украшенные огнями имперские сады, и Шлатту немного тоскливо от того, что он не предназначен для всего этого. Это не его место и никогда не будет, его дом — суровый Примис с политикой отказа от религии звёзд. Со звёздами из их жизни уходила вся красота почему-то. Но в конце концов, остальные дома вообще верят в демонов.       — Это задание зависит от того, насколько хорошо ты разбираешься в небесной карте, — говорит Звезда, когда они подходят к небольшому амфитеатру. Шлатт смотрит на другие пары, бесцельно бродящие между рядами, и качает головой.       — С чего ты взял, что я вообще в ней разбираюсь. Звезда вздыхает.       — Я покажу тебе что делать тогда. Подожди немного… — и поднимает к небу голову. Пока Шлатт ждёт — поднимается на сцену, чтобы посозерцать светила, в картах которых ничего не понимает, оттуда. Видно хорошо. Замок и сады специально так спроектировали, чтобы подальше от городских огней. Городской грязи. Это — то, из-за чего существует оппозиция. Борьба никогда не заканчивается. За победой следует проигрыш и наоборот, противник — колоссальная машина, выламывающая кости всем, кто имеет к ней отношение, а Шлатт — маленькая попытка машину починить. Успехи есть, но ничтожные. Он умрёт быстрее, чем что-то весомое изменится к лучшему. Шлатт чувствует, что его начинает захватывать печаль, и опускает взгляд. Звезда смотрит на него, чуть задрав голову, фонарь стоит рядом. Шлатт протягивает руку по обычаю Диксейре. Это не слишком приличный жест по отношению к незнакомцу здесь, но Звезда, поколебавшись, принимает его и позволяет поднять себя на сцену тоже.       — Я впервые выступаю для такой большой аудитории, — шутит Шлатт спокойно. Звезда оборачивается на зрительские места — никто на них не смотрит.       — Для тебя это, должно быть, очень неловко из-за запоротой шнуровки.       — Какой тонкий юмор, похлопайте ему, — Шлатт хлопает сам, — а теперь скажи что-нибудь смешное не про внешний вид.       — Наверняка более неловко за твой внутренний мир.       — Смелое заявление для человека, который не видел даже моего лица.       — Смело — это говорить, что я человек, если не видел моего. На самом деле я — чудовище из сказок.       — О, нет. И что со мной теперь будет? Потому что я уже очарован твоей прекрасной, но отвратительно-фальшивой личиной.       — Отложим это на конец вечера, — пауза. — Мне нравится часть про то, что ты очарован, кстати. Шлатту кажется, что он правда имеет это в виду. Прозвучало как-то… ранимо. Смущённо. Особенно на контрасте со всеми прочими его репликами, в которых эмоциональный контекст можно было лишь едва-едва угадать по смыслу. Шлатт неплохой переговорщик для своих лет, и чувствует собеседника, как говорится, тонко. Парень абсолютно точно скрывает практически все свои мысли.       — Пошли фонари искать, Звезда моя, — говорит он, не уверенный, как реагировать. Звезда молча соскакивает со сцены и зовёт вниз жестом; когда они встают лицом к рядам скамеек — снова изучает звёзды.       — Иди вперёд, пока я не скажу. Шлатт повинуется. Потом — останавливается по команде. Звезда шепчет что-то про себя, вероятно, определяя направление.       — Повернись немного влево… Не настолько. Просто… А, дай я сам… — вместо того, чтобы просто найти что нужно самому, он подбирает свой фонарик и подходит к Шлатту, чтобы развернуть его на нужный градус собственными руками, что для людонца довольно смело.       — Теперь иди шагов примерно… М… В общем идём. Это сложно объяснить. И они идут. Шлатт, ведомый чужими познаниями в астрологии, послушно двигается куда нужно. Ему ничего не остаётся, кроме как смотреть в песок под ногами, скамейки или на Звезду — тот то опускает голову, то поднимает, чтобы свериться с картой. А шея у него и правда красивая. Крой одежды у плеч как нарочно такой, чтобы это показать.       — Пришли, — наконец выдыхает Звезда, слегка покачнувшись. Шлатт догадывается, что от роли навигатора у него немного закружилась голова, и протягивает руку для поддержки. Звезда тянется было этим воспользоваться, но потом видимо решает, что с него достаточно прикосновений на сегодня.       — Где-то здесь должна быть подсказка. Ищи, я выполнил твою работу, Звездочёт, теперь ты делай мою. Справедливо. Подсказка и какой-то ключ находятся под одним из сидячих мест, слегка присыпанные песком. Шлатт довольно быстро разгадывает простенькую загадку, они забирают по фонарю из сундука за кулисами, а потом Звезда ведёт его куда-то через дёрновый лабиринт, и они долго бродят в нём. Разговоры вроде есть, а вроде и ни о чём. Они обсуждают цветы, звёзды, облака, немного — легенду о Туманном Демоне. Шлатт смеётся над теми, кто боится за свою судьбу, Звезда говорит, что зря. Они не говорят о политике ни секунды, и это такой глоток свежего воздуха, что у Шлатта кружится голова. Один светильник оказывается в каком-то тупике, другой — у актёра в костюме, который задаёт загадки и сюжетные вопросы. Это не была очень весёлая игра, но когда Шлатт понимает, что фонариков нужно всего шесть, он расстраивается.       — Что теперь? — спрашивает он на выходе из лабиринта, и, возможно, его голос звучит чуточку слишком разочарованно для человека, который вообще не хотел участвовать. Это первая эмоция на сегодня, которую он хотел бы скрыть, но не сделал этого.       — Принесём на луг возле памятника Добемори, составим созвездие и победили. Что не так, Звездочёт?       — Ничего. Веди. И Звезда — блять, как же это иронично — ведёт. Они идут, а реальные звёзды горят над ними, и Шлатт погружается глубоко в свои мысли. Отстранённо в голове проносятся воспоминания и цели, идеалы, переговоры; Шлатт думает о ненависти, которую испытывает к хозяину этого места и о том, как сильно хочет быть реальной силой, но здесь — в саду, игнорирующем время — ничего этого будто не существует. Не существует парализованной инженерии или чудовищного классового расслоения, предрассудков, фанатичной религии, бесчеловечного карательного аппарата, шрамов или императора, что подписывает казнящие бумаги чаще, чем смотрит на так горячо любимые им звёзды… Здесь слишком красиво для того, чтобы во всё это можно было поверить. И Звезда. Кто он? Горожанин? Не исключено, хотя чересчур изящный даже для столицы. Может, кто-то из правящих домов? Из какого? Какая у них идеология? Какое отношение к вещам и дружбе с политическими противниками? Сколько ему лет, как его зовут? Шлатт вдруг останавливается, резко обнаружив, что это нихрена не луг и не памятник. Звезда чуть притормаживает тоже, обернувшись на него. Они… в лесу? Это похоже на лес. Разумеется, не может быть, потому что в столице нет лесов, но это действительно чертовски похоже на лес. Звезда делает несколько шагов вперёд, к каменной постройке у озерца, и зовёт Шлатта жестом за собой.       — Ты сказал мне вести тебя. …Ладно. Шлатт идёт за ним, чтобы пройти через арку и оказаться в чём-то вроде искусственного грота. Тут есть гнездо из подушек на круглом деревянном диске, два невозможно как цветущих без солнца дерева по обе стороны от него, а ещё ящик с книгами и небольшой каменный стол. Звезда подходит к нему, торопливо спихивает в ящик какие-то рукописи, после этого разделяет связку фонарей, чтобы их расставить вокруг на камни. Очевидно, он бывает тут часто. Круг вероятных домов-предков этого парня резко сузился до двух — либо сам Квартус, либо Ю-Деций, единственный, который настолько плотно вхож в венценосный дом. Менее вероятно, но тоже есть шанс — Нонус, имеющий кровных родственников императора во главе.       — Что мы здесь делаем? — говорит Шлатт строго. Его легкомыслие улетучилось из-за мыслей о властях. Они смотрят друг на друга — на лица, которых не видят.       — У тебя нет ощущения, что… — вместо ответа начинает Звезда, — мы сейчас закончим игру, и что-то будет… плохо? М-м… Вообще-то, есть.       — Может быть. Я думаю, что с рассветом снова начнётся обычная жизнь. И, вроде я её люблю. Но прямо сейчас не хочу к ней возвращаться… Я устал. Я не знаю, что будет дальше, и как скоро кончатся силы. Я знаю, это инфантильно. Они вдвоём впервые встретились сегодня и, вероятно, ещё раз не встретятся больше никогда. Звезда ставит последний фонарик возле себя и молчит мгновение.       — Я тоже не ненавижу свою жизнь, — он смотрит на свои руки. — Но когда находишься в ней постоянно, всё просто… душит? Она состоит из усложнений, из других людей, образа. Она полна обязательств и тяжёлой ответственности. А сегодня мы без этого. Нет имён и лиц. Звездочёт и Имперская Звезда. Обычно я не могу позволить себе так много вещей, что сейчас, пока можно хоть немного вдохнуть воздуха, хочу просто… сделать их. Даже запретные. Даже греховные. Потому что не уверен, будет ли ещё такой шанс. Шлатт наклоняет голову в сторону. Ему очень сильно хочется в этот момент видеть глаза Звезды. Знать, о чём именно он думает, разобрать его на детали и разглядеть вблизи. Они стоят в темноте между цветущими деревьями, и никого, кто смотрел бы на них, нет рядом.       — Вечер ещё не кончился, — говорит Шлатт хрипловато. Из-за масок есть ощущение, что это всё такой… сон. В котором лица-то и правда нет, но есть образ. Отрывок, кусочек чего-то, что ты ещё долго чувствуешь под руками, даже если не помнишь самого сна. Слышно, как неровно Звезда выдыхает.       — Ещё нет. Но скоро закончится, — говорит тихо. — Сегодня ничего не имеет значения. Можно сделать что-то, а потом сделать вид, что этого не было. Шлатт молчит. Он не может согласиться на что-то, что ещё не было предложено. Звезда протягивает руку — на ней мягко звякают браслеты — и аккуратно берёт Шлатта за запястье пальцами (ледяные, хотя вокруг тепло), будто думает, что он сейчас убежит. А потом целует. Это так странно, не только осознавать, но и чувствовать, что за маской у человека настоящее лицо. Мягкие губы. Шелковистая кожа. Шлатт отвечает, закрыв глаза, ведь он полагает, что это — только что — было предложением.       — Скажи, как тебя зовут, — шепчет Шлатт в чужие губы, Звезда сжимает его плечи, звеня браслетами.       — Весь смысл этой встречи в том, чтобы мы не знали имён друг друга.       — Мне нужно имя. Мне не нужна твоя личность, статус, дом и положение, я прошу только имя, потому что я не могу спать с человеком, которого знаю под именем Звезда.       — Как жаль. А по-моему, из меня вышла довольно неплохая звезда… Шлатт мешает поцеловать себя ещё раз, останавливает его губы ладонью, ничего не говоря. Он ждёт. Звезда вздыхает.       — Какой ты чертовски принципиальный. Неужели есть разница, как зовут человека, о котором ты забудешь на следующее утро?.. Я Гельм. Это моё имя. Ты доволен? Шлатт убирает руку. Они не были знакомы в прошлом, он бы запомнил. И даже не пересекались на одних мероприятиях. Это хорошо. И, может быть, он собирается сделать глупую вещь, может — она потом очень плохо аукнется, но Шлатт просто не может относиться к тому, что они делают, как к какой-то игре.        — Хорошо, Гельм. Зови меня Джоном, а не Звездочётом, пожалуйста. Гельм показывает, насколько ему претит идея имён, жестом. Шлатт жест прерывает, ловит его руку, целует костяшки пальцев. Шёлковый рукав и браслеты падают вниз, к локтю, открывая магические письмена вдоль предплечья; Шлатт губами ведёт намеренно так, чтобы смазать чернила, — его бесит то, что на фарфоровой коже что-то постороннее. Свободной рукой Гельм кое-как ослабляет затяг его жилета, даже набирает воздуха, чтобы пошутить на эту тему, но проглатывает слова, застыв, когда Шлатт проникает ладонью под шёлковую ткань и дотрагивается до его рёбер. Эта реакция выдаёт в нём тактильно-голодного.       — Ты похож на фейри, — невнятно сообщает Шлатт, Гельм отмирает и дёргает Шлатта за край одежды, чтобы тот наконец выпутался из расшнурованной вещи.       — Я чудовище из сказок. Его голос потяжелел, стал темнее, и Шлатту интересно, до чего ещё получится его довести.       — Ты так и не сказал, что сделаешь со мной, коварное существо, — он проводит пальцами по бархатной коже, действительно удивлённый, что она в самом деле принадлежит человеку. Вдохи Гельма становятся беспорядочными.       — Я… — он упирается Шлатту ладонями в грудь, — уже добился того, что планировал. Ты здесь. Ты согласился. Не доложил церкви… Ты даже назвал мне своё имя. Ты знаешь, что с помощью имени человеком можно управлять?       — Вот как?       — В-… Он не успевает договорить — Шлатт толкает его на подушки и нависает сверху. Первое, что делает Гельм, оправившись от неожиданности — проверяет, в порядке ли его обруч. Это понятно, но выводит из себя. Обручи держатся очень хорошо, если вы хотите знать мнение Шлатта, потому что их делают в доме Секундо по хитровыебанной технологии. Не упадут, пока рукой не снимешь. Разозлённый Шлатт не может сдержать агрессии в своих поцелуях, и Гельм сжимает его запястья почти до боли, не то предупреждая, не то просто не зная, куда деть эмоцию. Шлатт хочет видеть его лицо, даже выдёргивает одну руку и подносит к волнам волос — Гельм бьёт его по щеке. Шлатт не трогает маску, только вытаскивает из кудрей ту заколку из тёмного дерева.       — Ты хочешь подраться со мной прямо сейчас? — спрашивает он серьёзно, отбрасывает заколку на книги; щека горит. Гельм выдерживает паузу, а потом слегка выгибается, и то, как это выглядит, вот-вот заставит Шлатта уверовать в Святые Звёзды.       — А если да, то что? Шлатт скалится.       — Ты можешь попробовать. Чем же мне заняться в это время, дай подумать, ах, точно, я тебя трахну, — у него не хватает терпения выдерживать нужные тайминги шуток. Гельм показательно заносит руку. Чёртов… Шлатт грубо перехватывает его за кисть и прижимает к одеялу, задушив звон браслетов, едва прозвучал. Гельм не сдаётся сразу, вырывается, но только чтобы начать расстёгивать Шлатту рубашку.       — Я сто лет никого так близко не видел, дай посмотреть… И замирает. Шлатту хотелось бы верить, что он просто ошеломительно красив в голом виде, но это какое-то не такое «замирает».       — Эй, в чём дело? — ярость пропала из его голоса, возбуждение — пока не очень. Пауза.       — Кто тебя так?.. Как… Мне такое не исцелить… А? Шлатт смотрит на себя. О, да, точно. Блять. Он и забыл. Странно — он редко забывал, потому что это были восемь месяцев в допросных подвалах Деймануса. Ложный донос, какой-то заговор, инквизиция… Вот так просто в Империи делались дела. Потом Шлатта, конечно, оправдали — дом доказывал его невиновность больше полугода со стойкостью, достойной своего имени, и преуспел. Шлатт не знал, что за него борются. Его спасло именно то, что он не признался в чужом преступлении, даже когда его собирались казнить. Филза буквально вытащил его из-под гильотины своими руками.       — Знаешь, как это бывает, — говорит Шлатт с немного нервным смешком. Видите ли, ему не слишком хочется обсуждать имперских палачей и кожаные ремни между ласками. Гельм дотрагивается до следа от девятихвостой плётки, невесомо ведёт по нему холодными пальцами; звук от браслетов похож на печальные льдинки. Шлатт мог бы назвать это нежным прикосновением, но он не помнит, как такие на самом деле ощущаются.       — Эй… — он чуть поворачивает голову в сторону, чувствуя, как потихоньку тонет в досаде. — Может продолжим?       — Их ведь можно вылечить. Это дорого, но я знаю очень сильных лекарей… Я мог бы договориться-       — Мне не нужна твоя жалость, — обрывает Шлатт огорчённо. — И блядские лекари-маги мне тоже не нужны. Есть люди, которые за это в ответе, и не желаю избавляться от доказательства этого. Они не заставят меня пытаться стереть их позор.       — Пусть позор носят те, кто это сделал, а ты не должен.       — Думаешь, если я избавлюсь от шрамов, избавлюсь от всего этого увечья? А душа? С ней что делать? А сны? Знаешь, я не вхожу в комнату своего брата больше, потому что в ней нет окон, как в пыточной, Гельм. Это мне кто-нибудь вылечит? Это заставляет Гельма отнять ладонь. Они молчат несколько мгновений. Шлатт садится — у него устали руки. И зачем всё это было? Зачем говорить об этом? Незачем. Шлатт никогда ни с кем это не обсуждает как раз из-за того, куда заходят эти разговоры — в тупик. Они никогда ни к чему ни приводят. Он пытается придумать, что делать теперь, но ничего не приходит в голову. Гельм вдруг меняет положение и прижимается к его груди щекой — Шлатт пытается не дать сбиться дыханию. Ему не нужна жалость… Он сын дома Примис, ему не нужна жалость. Он тогда выстоял, нечего сейчас… Не с незнакомцем, с которым договорился переспать без обязательств. Не с каким-то избалованным аристократом из дома магов…       — Я просто не могу поверить, как такое можно делать с человеком, — шепчет Гельм, и это чертовски искренне, и Шлатт с трудом сглатывает. Этот парень явно где-то в нескольких мирах от государственной политики.       — Добро пожаловать в Людонию, я полагаю. Не я первый, не я последний.       — Мой брат… важный человек. Я скажу ему. Кто это был? Какой дом? На этом месте Шлатт тихо смеётся через силу — Гельм, очевидно, не понимающий, чего это ему так весело, отстраняется, смотрит. Он всё забывает, что ничего не прочитать по размытому маской лицу.       — Скажешь брату, о, звёзды… И кто твой брат? Император? Если так, то он в курсе и без тебя, красавчик. Лично подписал мой приговор. А нет — так ничего не сделает. Тем более, что именно ты скажешь? «Я затусил с рандомным парнем в кустах, и он меня настроил против государя»? Просто… Перестань. Или скажи, что я самый горячий чел из всех, кого ты видел без рубашки. Ну же. Исправь всё. Дай мне хоть одну ночь без мыслей об этом, я прошу тебя. Гельм молчит по меньшей мере минуту, и непонятно, о чём он думает. На них падают розовые лепестки с одного дерева и белые — с другого. Шлатт уже почти готов встать и уйти.       — …Ты самый горячий человек из всех, Джон, — решает Гельм наконец. Тон у него ещё там, в девятиконечном рубце, но Шлатт намеренно отгоняет это, удовлетворённо улыбается и тянет за джутовый шнурок, заменявший Гельму пояс. Потом прикидывает, раздеть ли милого полностью. Парень так красиво выглядит в своей одёжке звездочёта, что Шлатт решает оставить как есть.       — А теперь продолжай быть послушным мальчиком и дай мне руки. Я не хочу, чтобы ты снова их распускал. Гельм протягивает соединённые вместе запястья, Шлатт поднимает их над его головой, согнув в локтях, оборачивает шнурком, делает крепкий узел. Отец заставил их с Таббо выучить его на тренировках — не больно, но хрен вылезешь. Знал бы папа, где пригодилась его подготовка… Кстати о подготовке. Шлатт давит ему на плечи, вынуждая лечь обратно, и оглядывается по сторонам:       — Дорогой, — идиотически ласковым тоном начинает он, — у тебя тут смазки нет?       — Как ты думаешь? — глухо отвечает Гельм; он повернул голову и уткнул нос в подушку рядом.       — Ну, это твоё убежище для перепихона, так что-       — Оно не для «перепихона»! Это хоть немного похоже на что-то подобное?! Шлатт сдерживает смех, прикусив губу. Раздражать этого вроде-как-невинного-но-на-самом-деле-нихуя парня — большое удовольствие.       — Вообще, да. Всё же ты привёл меня сюда с одной конкретной целью… — он ухмыляется, Гельм окончательно прячет в подушку лицо. Будто маска могла пропустить его эмоции.       — Я уже жалею об этом.       — А, да? Ну, тогда я пойду?       — Джон, я не ругаюсь обычно, это неприлично, но…       — Вот, а говорил без имён нормально.       — В ящике между книгами есть пузырёк с миндальным маслом. Не знаю, подойдёт ли. Шлатт удивлённо, но радостно вскидывает брови:       — И всё-таки убежище для перепихона!       — Да нет!.. Это для моего брата… придурок! Ему больно после тренировок. Лекарям не даётся… Я научился латать мелкие раны, но от моей магии у него зудит кожа, вот и… Удивление Шлатта приобретает немного другой оттенок. Вот как. Его брат тренируется… Интересно, чем занимается сам Гельм? Вряд ли он… касался оружия когда-нибудь. Слишком нежные руки. Слишком нежное, блять, всё.       — Значит, мы собираемся использовать целебное средство в ужасных похотливых целях, — говорит Шлатт, потряся головой, и поворачивается к ящику. — Брат-большая шишка не зайдёт сюда нас застать и покарать за оскорбление святыни?       — Нет! Джон, мы можем уже наконец заняться сексом?.. Шлатт достаёт пузырёк из-под стопки всяких бумаг. Там полно рисунков, записей, заклинаний, много упорных повторений одного и того же — без сомнений, результат долгого процесса заучивания, но всё равно по-настоящему каллиграфический. Хочется посмотреть подольше, но Шлатта только что поторопили прямым текстом, так что большего, чем быстрое пролистывание, он себе не позволяет. Тем не менее, звук шелеста страниц здорово напрягает Гельма:       — Что ты там делаешь? Если ты… Ты вроде уйти хотел — кажется, сейчас хорошее время, потому что если ты намерен дальше копаться в моих вещах, я- Шлатт целует его. Не напористо, спокойно, чтобы немного вернуть его на землю из той лужи нервов, в которую он залез. Если бы они были вместе, можно было бы сказать, что это был поцелуй с любовью. Они не вместе.       — Прости, — шепчет Шлатт, убирая с его с носа отбившуюся от чёлки кудряшку. Романтику портит только чёртова маска.       — Джон… Я очень близко к тому, чтобы передумать. С каждой минутой мне всё больше кажется, это была ошибка. Это неправильно… Хочется… всё свернуть и…       — …и сделать делать вид, что этого не было? — хмуро продолжает Шлатт. Гельм сглатывает.       — Возможно? Я не знаю, как перенесу всё это…       — Ты боишься. Это не осуждающе, но, видимо, серьёзность тона пугает Гельма. Он не отвечает, слегка двигает руками, пытаясь их освободить.       — Почему? — добавляет Шлатт уже мягче. — У тебя раньше никого не было? Или только с девушками?       — Было. Но это было… нормально. Не очень приятно. А теперь прошло пять грёбаных лет, и я чертовски хочу, и в голове вечно всякая эротическая херня, даже на занятиях, даже на святой службе, а свободы уже в тысячу раз меньше, чем тогда, у меня вряд ли скоро будет ещё одна возможность, но да, я всё равно боюсь. Этого просто нельзя делать. Его поза не говорит, кричит о дискомфорте. Шлатт жалеет, что связал его.       — Гельм… Сколько тебе лет?       — Хватит. Второй раз я не позволю тебе. Это он об имени, без сомнения; Шлатт отступает, хотя его волнует тот факт, что пять лет назад Гельму могло быть, типа, пятнадцать. Он наверное просто старше своего голоса. Большее значение имеет то, что решать сейчас. Шлатт набирает воздуха.       — Если ты сейчас скажешь мне уйти, я уйду. Если скажешь продолжить — я буду настолько мягким, насколько возможно.       — …Я не хочу чтобы ты был мягким.       — Повтори.       — Я так долго об этом думал… — Гельм откидывает голову назад, прижимается к подушке затылком и, похоже, смотрит в каменный потолок, — Я знаю, что это не очень нормально. Это странно. Но ничего не могу поделать…       — О, звёзды, Гельм, — Шлатт шумно выдыхает, — это вполне, сука, нормально, что тебе нравится грубость. Ты можешь не стыдиться этого. Гельм приподнимает голову, как сделал бы, чтобы посмотреть Шлатту в глаза, вот только глаз он, конечно, не видит, и роняет голову обратно.       — Ты правда так думаешь?       — Я не думаю, а знаю. Я был в цивилизованной стране.       — Тогда, я… могу кое что попросить?       — М?       — Трахни меня уже. Я очень сильно тебя хочу. У Шлатта во рту сухо и сердце с ума сходит. У Шлатта левая рука чужое сердце через фарфор кожи чувствует, а правая — сжимает нагревшуюся склянку с миндальным маслом, которое вообще для ран, но сегодня как лубрикант. У Шлатта, блять, фетиш на шею, и он Гельма целует — ведёт дорожку вдоль проступающей вены, где-то забывается, оставляет укусы и метки. Остаётся надеяться, что у парня есть одежда менее открытого типа. На подготовку уходит, по ощущениям Шлатта, минут пять, зато по ощущениям Гельма — все сорок. Он ноет, торопит, убеждает, что всё с ним будет в порядке, так что в конце концов Шлатт, утомлённый собственным возбуждением, вспыхивает, и принимается стягивать с себя штаны.       — Раз так, — раздражённо говорит он, отбрасывая вещи в сторону (на нём ещё осталась расстёгнутая рубашка, но у них с Гельмом, похоже, именно полуголая вечеринка в этот раз), — твоё умение залечивать раны пригодится. Этого хочешь?       — Как раз масло зуд снимет.       — Блять, Гельм! — Шлатт хватает его за плечи. — Не беси меня! Это не хрень, понятно? Почему я о твоём здоровье больше тебя забочусь?!       — Зря, — уже куда серьёзнее отвечает Гельм. — Я знаю своё тело. Я не ребёнок. А то, что я не делил с кем-то ночи давно, не значит, что нет опыта. Мысль о том, как этот парень играет с собой (может, даже здесь?), отдаётся в животе тупым жаром. Гельм молчит мгновение, а потом опускает руки, звякнув браслетами, и притягивает Шлатта к себе за шею, чтобы сказать на ухо:       — Джон… сделай это так, будто я твоя грёбаная вещь. Это последняя капля. Шлатт хотел предложить ему стоп-слово, а ещё добавить ебучего миндального масла и, может быть, развязать руки, но уже не хочет, потому что мальчишке под ним, очевидно, больше не страшно. Завтра жизнь вернётся, и тяжёлые высоты счётчика напряжения, дипломатия, попытки изменить мир, — а сегодня Шлатт делает толчок, а Гельм не издаёт не звука, потому что он провоцирующий упрямец. Им обоим просто хочется что-то сделать. Прямо здесь, в имперском саду, который Шлатт назвал уродливым. Темп нарастает, Шлатт закрывает глаза, потому что не может смотреть на маску; поза предполагает, что они должны смотреть друг на друга, но мешает глупое правило глупой игры, та единственная вещь, что позволила такой секс. Стонов нет — и Шлатт следует за разными вдохами Гельма, ищет тот момент, с которого тот не сможет сдерживаться, с которого сорвёт голос и будет потом объяснять брату, что напился холодного миндального масла.       — Ты и на ощупь фейри, — выговаривает Шлатт сипло, и Гельм дёргается под ним.       — Я… — ему тяжело сказать, — я не-… — голос срывается во вскрик, Шлатт не щадит его — больше нет. Вжимает в подушки, удерживает руки за плетёный шнур, наклоняется поцеловать — не попадает, пробует снова — уголок губы уже лучше, чем подбородок…       — Джон, — почти бормотание, громче — уведёт во всхлип, — назови меня грубо. Назови-       — Ты хочешь, чтобы я назвал тебя шлюхой? — низким голосом уточняет Шлатт, пытаясь не дать понять своё замешательство; Гельм скулит от этого жалобно, словно плачет во время плохого сна. Сердце Шлатта бьётся неровно. Он не умеет говорить грубости вот так. Он привык быть с партнёрами аккуратным, говорить комплименты, а не оскорбления, и эта импровизация заставляет его чувствовать себя мудаком. Но Шлатт дипломат. Импровизировать он должен быть готов всегда.       — Вот как, — пауза на вдох, толчок, — вот о чём ты мечтаешь, посещая службы? Все вокруг молятся звёздам, а ты думаешь, как тебя назовут шлюхой? Ты молишься, чтобы кто-то так с тобой обращался, а? — толчок. Шлатт понимает, что у него сильно изменился тон, а Гельм стонет. По-настоящему. Это глубокий звук, протяжный — совершенно не то, что можно было бы ожидать от потерянного парнишки у озера, который фонарик достать не мог. Шлатту это голову кружит. Он контролирует это. Он в ответе за это.       — Отвечай, — жёстко произносит он, и едва держится, чувствуя, как мышцы Гельма сокращаются вокруг его органа, — какими словами ты просишь об этом у Неба?       — Я не… Не смею, но я дрочил в келье, — признаётся Гельм сквозь стон, Шлатт давится вдохом.       — Ты что, монах?.. Что, — на мгновение он выходит из роли, потом спохватывается, приказывает холодно, — я задал вопрос, отвечай.       — Нет… Я там на обучении при церкви, я- магия, я постигаю магию… О, чёрт, вообще-то это логично. Шлатт тяжело выдыхает, теряя и снова нагоняя темп.       — Они не научили тебя быть благочестивым, да? — он отпускает руки Гельма, чтобы дотронуться до его члена. Только в этот момент он понимает, что всё ещё не открыл глаза — и распахивает их. Гельм перед ним всё такой же эфемерный, тонкий, изящный — но теперь с растрёпанными волосами и засосами на шее; халат сбился у него под спиной в гармошку, а связанные руки отчаянно сжимают попавшееся под руку одеяло. Лицо. Как тяжело без лица. Как хочется видеть его.       — А здесь? — приходит в себя Шлатт. — Твой брат знает, что ты не только лечишь ему раны здесь, но и вставляешь в себя пальцы? А твой великий дом? Что они думают о том, что их дитя умоляет первого попавшегося незнакомца сделать из него шлюху? Стоит ему чуть сжать Гельма у головки, как тот кончает, заткнув себе рот ладонью — для этого ему приходится неудобно согнуть руки. Шлатт не останавливается, потому что его просили быть грубым, потому что он не может сам, потому что не хочет — Гельма выгибает над подушками, он повторяет бессвязные вещи и очень больно кусается, когда Шлатт тянется его поцеловать — но отвечает через секунду, после того как прокушенная губа начинает кровоточить. Шлатт тонет в этом поцелуе, глубоко тонет, и едва успевает выйти из партнёра, прежде чем его накрывает таким оргазмом, что уши закладывает, а тело дико трясёт. Дышится с трудом. Мысли непонятные, Шлатт не мог бы ухватиться за них, даже если бы попытался. Он будто совсем другой человек, и он сам в одно и то же время. Секунды кажутся другими. Шлатт смотрит перед собой — они обляпали подушки… Непонятно, как Гельм собирается решать этот вопрос, не привлекая внимания. Не понесёт же через парк обратно? Хочется спросить, Шлатт оборачивается — Гельм сидит, опершись на одеяло связанными руками. Его снова спрятала одежда. Шлатт смаргивает желание потянуть за край ткани, вместо этого к узлу тянется и распутывает его секунд десять.       — Спасибо… — говорит Гельм, и у него, конечно, не хриплый голос, но всё равно… другой. Сильно другой.       — Ты как? — осторожно спрашивает Шлатт, эйфория начала отступать, и его захлестнуло беспокойство за свои действия. Что, если он перегнул? Он ни разу не притормозил, не спросил, он не-       — Лучший оргазм в моей жизни, спасибо… Поверить не могу, что это было с незнакомцем, с мужчиной, — он смеётся влажным, непонятным смехом, и поправляет себе волосы освобождённой рукой. У него содранная кожа на запястьях. Шлатт чувствует себя ебучим садистом.       — Прости. За руки. За то, что не остановился…       — Ты шутишь?       — Так дела не делаются, вот и всё.       — Не плевать ли? — не понимает Гельм. — Мне лично всё понравилось. Тебе разве нет?       — Понравилось, конечно, — Шлатт смущается неожиданно для себя. Это было… Блять. Это было именно то, чего они оба хотели. Они хотели забыть о мире на чуть-чуть, и это вышло, а теперь мир вот-вот навалится с новой силой. Косые рассветные лучи проникают в проход. Ночь кончилась.       — Расправь руки, Джон… Я тебе зашнурую жилет… Шлатт слушается. Гельм сосредоточенно застёгивает его рубашку, расправляет её, насколько может, потом принимается за жилет. Шнуровка даётся легко под ловкие пальцы, и чем ближе её конец, тем лучше Шлатт понимает, что на празднике он выглядел как полная деревенщина. Вдруг все фонари начинают одновременно мерцать. Гельм понимающие окает:       — Упс. Кто-то победил Туманного демона до нас…       — Только сейчас?! Сто лет прошло!       — И правда, странно… — он прикладывает руку к подбородку, стоит так полсекунды. — А, кажется я знаю в чём дело. Он роется в хламе на столике, поднимает ключ:       — Кажется, мы должны были это оставить. Я так понимаю, Фил наконец сообразил открыть его своим ключом. Оу. Как неудобно получилось… Шлатт бросается заканчивать одеваться, будто сейчас кто-то явится по его душу. Гельм тоже пытается привести себя в порядок — Шлатт наблюдает за ним украдкой — получается так себе. Очень заметно, что ему и двигаться-то больно, а о следах и говорить нечего… Вот сейчас пора уходить. Шлатту пора уйти и забыть обо всей этой встрече. Он стирает влагу с губы — растирает кровь между пальцами. Садится радом с Гельмом, тянется к нему. Тот первую секунду отстраняется было, не ожидавший поцелуя, потом поддаётся, целует глубоко и эмоционально, а Шлатт не может закрыть глаз. Он смотрит в изменчивую маску. Они разойдутся через несколько минут. И скорее всего никогда больше не увидятся. Шлатт протягивает руку к обручу и стягивает его с чужой головы прямо перед тем, как отстраниться, сразу опустив глаза на свои руки. Гельм ничего не говорит. Он только дёрнулся, когда обруч проехался по его уху, и панически глотнул воздуха в тишине.       — Я знаю, ты хочешь меня прибить, — говорит Шлатт, пялясь в обруч, — но я действительно не могу так. Я не забуду тебя, и не хочу забывать. Я не смогу жить, не зная твоего лица. И поднимает голову. У Гельма тёмно-карие глаза, кажущиеся чёрными на белоснежной коже, бледные, идеально симметричные губы и татуировка звездочёта виске. У Гельма лицо Уилбура Квартуса Сута, но с татуировкой звездочёта — линиями созвездия Монарха. Шлатт трахнул звездочёта. Шлатт трахнул сына императора без стоп-слова и нормальной грёбаной смазки. Так чертовски очевидно. Есть брат, учится магии в церкви (в Эклессии, очевидно), кудрявый, имя — сокращение от Вильгельма… Обруч падает из рук и катится по каменной дорожке к выходу, Шлатт смотрит на Уилбура Сута в упор и видит, как того начинает медленно трясти.       — Ты… — в чёрной ярости шепчет он, сжимая голову ладонями, — что ты сделал, ты… Твою блядскую мать. Звенят браслеты на руках сына императора, когда он протягивает Шлатту руку раскрытой ладонью вверх.       — Сними свой. Шлатт не двигается.       — Снимай! — то, как он кричит, оглушает Шлатта и идёт по гроту эхом. — Или я скажу брату, что ты изнасиловал меня. Или я убью тебя прямо здесь… Моя звезда убьёт тебя, ты!.. Шлатт молча подцепляет край обруча, поднимает его с головы и отдаёт в чужую руку. Звездочёт тут же бросает обруч на пол и смотрит ему в лицо. Они впервые смотрят друг другу в глаза.       — Ты… Из Примиса, — напряжённо выговаривает Уилбур. — Ты… Это ты участвовал в заговоре, я помню… Ты из Шлаттов…       — Не было меня в заговоре. Твой отец признал это. Я не заговорщик, и никогда не был, и истязали меня только за то, что я какое-то время провёл в другом государстве. На заполненном злобой лице принца мелькает след другой эмоции, но тут же прячется за всеми прочими.       — Это месть, что ли? Если уж ты такой смертник, ответь, почему не убил. Я верил тебе.       — Это не месть, — вздыхает Шлатт обречённо. — Я просто познакомился с каким-то парнем. Переспал с ним, по его настоянию, кстати. Ему даже понравилось. А потом он оказался венценосным, и теперь меня ждёт смерть. Заебись… — он в отчаянии запускает руки в волосы, разворачивается к стене, пытаясь побороть гипервентиляцию. Лучше умереть, чем вернуться в Дейманус. Звёзды, нет… Нет, если он попадёт туда ещё раз, то там и останется. Чёрт, чёрт, чёрт, блять, чёрт… Бежать? Бежать через королевские сады то же самое, что сдаться. Да даже если получится выскочить, куда дальше? В бега? Семью моментально задавят после такого удара… Шлатт не может поверить, что его с таким трудом восстановленное доброе имя уничтожено опять. Теперь уже клеймом «человек, который изнасиловал сына императора». Хуже просто не может быть.       — Убирайся. Что?       — Я сказал, убирайся отсюда! — снова крик. Шлатт оборачивается — принц рисует чернильные письмена на руках острыми, нервными движениями. С его кожи исчезли метки. Лечится?       — Мне пиздец как жаль, что я снял твою маску. Но пожалуйста, ёбни меня тогда сейчас. Я действительно не знал, кто ты такой. Я не вынесу проходить через инквизицию опять… Принц кидает на него полный кипящей ненависти взгляд.       — Пошёл прочь, червь. Тебе лучше забыть эту ночь так крепко, что даже мысли о ней не возникнет, иначе я заставлю тебя почувствовать судьбу во сто крат хуже инквизиции. Ты меня понял?! Забудешь?! Шлатт должен, блять, сказать да. Но он не может лгать грёбаному звездочёту.       — Прости. Прости… Прости…       — Уходи отсюда! — кисть падает из его руки, истерический жест выпускает сверкающие искры во все стороны — грот озаряется ослепительным ярким светом, как в долбанной легенде про получившего силу Звезды Звездочёта. Деревья вспыхивают, опадают стремительно чернеющими горящими лепестками. Шлатт убегает из грота. Туманный Демон вмешался в их блядские судьбы по его вине.

***

      Колокола в башнях звонят вот уже неделю без перерыва. Мир остановился — встала всякая торговля, транспорт, прекратились занятия в школах, а звездочёты не связываются с небом. Император умер. Страна молчит, затаив дыхание. Нет слёз, нет ликований. Нет времени отпускать прошлое, если пока нет будущего. Лишь слухи летают между городами быстрее ветра, и слухи эти один кошмарнее другого. Если верить хоть половине из них — Людония уже находится в состоянии войны с тремя соседними государствами, монаршие дети не то поубивали друг друга, не то отравлены иностранной службой, а на трон успели присесть все великие дома по очереди. Некоторые — даже по два раза. В реальности Шлатт составлял часть делегации в замок от его дома, потому что из императорского кабинета пришёл зов. Это значило только одно — нового владыку.       — Это не может быть младший. Ему всего четырнадцать, Эдгар. Ты бы доверил нашему Тоби страну?       — По-моему я был бы отличным императором! — влезает Таббо, Шлатт рефлекторно затыкает его, отпихнув ладонью. Он прислушивается к разговору родителей.       — Услышь меня, Валери, я не говорю, что ребёнок будет править, — мрачно отвечает отец, — я говорю, что он будет на троне. Он блестяще представлял образ императорской семьи до этого, люди любят его, и хорошо воспримут. А с фактической частью правления… У него целый дом змей, которые будут рваться к контролю над юным императором. Назначили бы регента, но ему вот-вот пятнадцать, так что не рискнут. Джонатан, ты что думаешь?       — Что никакого регента не будет и быть не может. У младшего принца два старших брата. Если не он займёт трон — только кто-то из них.       — А почему власть просто не перейдёт старшему? — вопрос от Таббо. Шлатт вздыхает, понимая, что брат только на него и смотрит.       — Он уехал восстанавливать порядок в Сольвейге сразу после смерти отца. Если он — там, то как мы принесём ему присягу? Это я уже не говорю о том, что Блейд всю свою жизнь провёл в командовании армией, и ни в каких прочих делах никогда замечен не был.       — Может статься, — добавляет отец, — что слух про Сольвейг пустили намеренно, чтобы припугнуть бунтовщиков. Первый принц может быть в замке. Мать смотрит в окно на сменяющиеся пейзажи дороги.       — О, не дай нам провидение его в императоры. Людония погрязнет в бесконечной войне. Шлатт кусает губу. Проводит языком по небольшому шраму на внутренней стороне губы. Он думает только о Уилбуре. Старается думать логически, потому что страна сейчас на тяжёлом перепутье, и сложившаяся ситуация не самая плохая, но никогда не стоит надеяться на лучшее. Он звездочёт. Он не может быть правителем. Такого раньше не было. Или всё-таки может? Или- Шлатт проигрывает бой и думает о его губах. О том, насколько нежная у него кожа, красив почерк, лаконичны движения. О том, как звездочёт стонал под ним.       — Брат! Брат, ты чего? Мы приехали… Шлатт выныривает из мыслей и первое мгновение чувствует себя так, будто малой спалил его за дрочкой. Берёт себя в руки через секунду, кивает, разминает затекшую шею. Замок кажется невероятно огромным отсюда. Днём он производит совершенно не то впечатление, что ночью — это Шлатт понял уже давно. Днём у замка жёсткая геометрическая красота, острые резные шпили и искусство жестокости. О ночи Шлатт не думает изо всех сил. Тихие и идеально обученные слуги Квартуса встречают их на площади, уставленной вереницами экипажей разных домов, и провожают в комнаты, рядом с которыми расположили остальных делегатов дома. Всё организовано чётко, слаженно — никаких проволочек, беготни, суеты. Их обыскивают — не грубо, но обстоятельно. Шлатту легко представить, каким оскорблением это стало для прочих домов. Замок хранит молчание. Шлатт солжёт себе, если скажет, что не ищет в коридорах один конкретный силуэт, пусть это и сущая глупость.       — Джонатан, не размышляй слишком сильно, — тихо рекомендует отец. Шлатт кивает, хотя вряд ли сможет. Слуги сообщают, что у гостей есть два часа на отдых, после чего их проводят в зал советов. Время походит в тревожном ожидании. Шлатт отчаянно хочет выбежать из прекрасной комнаты, пойти в сад, найти грот, поговорить с Уилбуром, но всё это глупость. Это ужасная глупость. Три года прошло с той ночи. Никто не узнал. Принц никому не сказал, либо сказал только тем, кто по-настоящему хранит секреты. За Шлаттом никто не пришёл. Отношение к его дому не изменилось ни на долю. Шлатт боялся, но не мог отказаться от дипломатической деятельности, и продолжил её. Он продолжил быть оппозицией, продолжил представлять Примис и бороться, потому что всё произошло именно так, как сказал Уилбур. Они сделали вид, что ничего не произошло. Что было бы, не сними он обруч с головы венценосца? Они расстались бы лучше? Они бы не узнали друг друга теперь? Не думали бы друг о друге? Шлатт бы искал его, и не находил. Ищи принц — он нашёл бы, но он вряд ли стал бы искать. Он хотел свободы ровно на одну ночь. Шлатту на память остался шрам на губе и засушенный в тетради обгоревший лепесток, вытащенный из волос уже дома. Шлатту остались перемешавшиеся с кошмарными эротические сны.       Воздух, кажется, совершенно густеет от напряжения к тому времени, как за делегатами приходят слуги. Из Примиса на совет идут отец, сам Шлатт и ещё четыре представителя семейств. Таббо напутственно обнимает Шлатта так, как обнял, когда тот только вернулся домой после снятия обвинений.       — Ты чего? — тихо спрашивает Шлатт, Таббо только крепче прижимает его к себе.       — Всё меняется, — туманно отвечает малой. Шлатт кивает, прежде чем отправиться переменам навстречу.       Палата советов не изменилась. В отличие от обычного заседания, полукруглый стол в центре занимают не главы всех домов, а полностью представители Квартуса. Стражи-легионеры неподвижно стоят на выходах. Императорский трон и три места около него (одно справа и два слева) пустуют. Остальные дома распределены по зрительским местам в зале. Шлатт слышит, как ропщет возмущённая аристократия; сам он безразличен к тому, где сидеть, потому как Примис — сами по себе отщепенцы. Отец тихо переговаривается с кем-то возле себя. Шлатт смотрит только на Квартус, что молча ждут — ровные, строгие, но с красотой, которая пугает. Голоса умолкают, как только в зале появляется одетый в чёрное (как и все) Филза. Советник слегка улыбается по своему обыкновению, кивает кому-то, Шлатт тоже ловит его взгляд и невольно улыбается. Надеюсь ты знаешь, что делаешь, Фил. Филза встаёт слева от трона. Прекращает звучать глухой отсюда звон колоколов, оповещая страну о том, что она вот-вот узнает имя нового монарха. Мгновение тишины, другое.       — Как вы все знаете, Великая Людонская Империя только что перенесла тяжёлую утрату, — это вызывает волну шепотков по залу, советник не обращает на них ни малейшего внимания. — Завтра утром состоится традиционный погребальный обряд, где все мы проводим в последний путь Кредо Квартуса Олиери. Он служил своему народу настолько достойно, насколько мог. Шлатт чувствует, как накалилось помещение. Все ждут главного события.       — Но это, разумеется, не та новость, ради которой мы здесь сегодня. За любыми тучами светят звёзды. Сегодня Людония поприветствует своего следующего императора, и вы — первые, кто сделает это. Так приветствуйте же. Квартус встаёт в полном составе. Шлатт тоже. За ним встаёт отец и остальные, зал погружается в шелест одежд и гудение тихих голосов, а потом стихает вновь. По залу раздаются лёгкие шаги. Все смотрят на него. Шлатт смотрит на него. Бесстрастный, белоликий звездочёт, облачённый в траурное монаршее одеяние. Его волосы стали короче, легли под обруч снова — теперь уже императорский. Уилбур. Гельм. Человек, что рассказал Шлатту о своих фантазиях, едва успевая дышать. Человек, что протянул ему руки и дал связать себя. Человек, прокусивший ему губу в поцелуе. Его сопровождают людонский епископ и младший принц. Дома видят знак принадлежащего звезде, без сомнения — такой не узнать невозможно; Шлатт видит то, как побледнел отец, и слышит потрясённые выдохи.       Всё меняется. Мир никогда больше будет прежним. Звездочёт останавливается у трона, раскидывает руки и наклоняет голову в старинном знаке почтения.       — Моё имя — Уилбур Квартус Сут. Я здесь, чтобы служить своему народу. Завтра я повторю это ему самому на похоронах своего отца. Трон Людонии занимает новый император.

***

             Родители то ругаются, то потрясённо молчат. Шлатт молчит тоже. Сказать ему нечего. Ему нечего даже думать. Он знает, что это чёрный день для дома Примис, но никаких мыслей по этому поводу нет. Император-звездочёт… Если бы Шлатт рассказал родителям про Уилбура раньше, они попытались бы убить его. Они наверняка пошли бы на крайние меры, лишь бы не допустить к власти человека, принадлежащего звезде. Это сделало государство грёбаной теократией. А Шлатт думает про то, как Уилбур дрочил в келье. Он использовал миндальное масло? Или лампадное? Наверное второе, ведь в Эклессии ему ничьи раны не нужно было лечить. Шлатту почти смешно, когда он представляет ворующего лампадное масло императора, потому что у него руки по члену скользят плохо. Уилбур — простой человек. Гельм был простым человеком. Способен ли он превратить Людонию в религиозный культ? Шлатт выходит из комнаты матери, в которой все собрались, Таббо, как обычно, выскакивает за ним.       — Брат, — зовёт малой, Шлатт оборачивается. — Куда ты идёшь?       — У них здесь есть уродские сады. Я хочу посмотреть, стали ли они более уродскими за то время, пока меня не было…       — Можно мне с тобой? Шлатт взвешивает «за» и «против». Мир меняется. Сейчас всё так неясно, что остаётся только ждать. Можно перевести дух. Можно провести немного времени с младшим братом.       — Валяй. Они идут, время от времени останавливаемые бдительной прислугой, Шлатт снова и снова объясняет, что ведёт мелкого на свежий воздух. Сады изменились. За прошедшие три года Шлатт видел их мельком, но не детально. Многие растения сменились, украшений ко дню Имперской Звезды, само собой, нет. Всё вокруг дышит пафосным трауром.       — Брат, — Таббо оглядывает цветущие чёрными цветами деревья, — что вообще делают звездочёты? Почему мы их боимся? Шлатт поджимает губы. Таббо умнее, чем он, и куда раньше начал задавать правильные вопросы.        — Хм… Видишь ли, связь со звездой — это, вроде как, дар и проклятие одновременно. С одной стороны — это огромная сила. Именно из-за звездочётов в городе есть магия. А на магии работает очень много всего в нашей стране.       — А с другой — опасность и разрушения, и все дела?       — Я знаю, что ты не прогуливаешь домашние уроки, пиздюк. А что по поводу обычных?       — Я не помню в учебниках ни одного упоминания о каком-либо случае, когда из-за звездочётов что-то случалось. И по этому поводу у меня есть две теории… Они сворачивают в сторону амфитеатра. Шлатт усмехается, думая о том, каким опасным игроком на доске станет этот малец.       — Первая — это цензурируется в программе, — продолжает Таббо, перешагивая ворох иссиня-чёрных листьев на мраморной дорожке, — а вторая — не в этом дело.       — Обе верны. Да, магия опасна и не очень предсказуема, особенно если у человека большой талант и нет обучения. Пожар пятого солнца, например, из-за заговора магов против звездочётов случился. И это далеко не единственная такая ситуация… Магия — это сила. Превосходство. И то, и другое сеет раздор. Но это далеко не главная проблема, — Шлатт смотрит в небо. — Звездочёты подчинены учению Святых Звёзд. А это религия. Жестокая религия. Старая религия.       — Она очень опаздывает за временем, я замечал это, — кивает Таббо, Шлатт треплет его по блондинистой шевелюре:       — Именно. Она сковывает Людонию нахрен. Здесь всё двигает магия, церковь монополизировала почти все сферы, и развития в любых других векторах нет. Мы давно отстаём от соседних стран по технологиям, менталитету… Мне это сейчас понятно, потому что я в Диксейре год проучился. И тебе немного, потому что я всё рассказываю… А императору, например, нет. Он всю жизнь прожил у нас в Эклессии, где ему вряд ли разрешали часто выходить из монастыря. Вот поэтому Примис против звездочётов. Херово, что никто не может тебе этого внятно объяснить.       — Ты можешь.       — Как часто я дома? Таббо вздыхает, не споря. Это странно, что они остались довольно близки несмотря на всё то, что политика испортила в жизни Шлатта. Театр пустует. Два слуги в плащах от холода сгребают листья с сидений, потихоньку что-то обсуждая между собой, да легионеры ходят туда-сюда. Шлатт ведёт Таббо к сцене, помогает залезть, как Уилбуру.       — Давай, малой, покажи им, на что ты способен.       — Что показывать? — неловко смеётся Таббо, Шлатт разводит руками.       — Не знаю, ты тут перформер, оратор, клоун, что угодно. Вперёд. Таббо напускает на себя серьёзный вид, что в сочетании с его траурным костюмом выглядит довольно убедительно.       — Уважаемые присяжные, я ваш судья, Большой закон (также я представляю защиту и обвинение). Итак, поскольку я юридический человек, я Большой закон, я знаю все законы, я над законом, я законодатель, я- я- буду судить этого мужчину по закону! — и указывает на Шлатта.       — О, да? — Шлатт садится на край сцены, опираясь на руки. — И в чём моё преступление, ха?       — Тяжкая охрана защиты разбоя с отягчающим принудительным трудом и причинением вреда торговле людьми, — уверенно говорит Таббо. Каждое слово из этой речи он вычитал в тетради Шлатта по юриспруденции ещё со времён Диксейре. Для людонца он, вероятно, говорит сейчас на другом языке.       — Я невиновен, господа присяжные, — спокойно уверяет Шлатт невидимую публику. — У меня алиби на время преступления — я был с проституткой.       — Ага, попался! — восклицает Таббо с жаром. — Как вы видите, уважаемые зрители, он сам признался, что совершал ужасные деяния против морали. Виновен!       — Господин прокурор, не могли бы вы позвать своё адвокатское альтер эго.       — Нет! Потому что он… Тоже совершил это преступление… — голос Таббо превращается в трагический, Шлатт прикладывает руку к сердцу в ленивом шоке. Он вдруг замечает, что крики малого привлекли внимание слуг. Они бросили листья и, кажется, следили за действием.       — Все меня оставили, — без слёз рыдает Таббо, — потому что я — Большой закон, а закон равен для всех и не может выделять особых людей… Поэтому всем кажется, что я бесчувственный, хотя это не так. Я просто юридический человек!..       — Я верю тебе, юридический человек! — вдруг отвечает один из слуг, тот, что пониже. — Я всегда верил в закон! Таббо счастливо протягивает к нему руки.       — Истинные сыны закона ещё остались, о, демократия, как же я люблю тебя. Неожиданный зритель вскакивает на сцену, с него падает капюшон, и Шлатт мгновенно узнаёт третьего принца Людонии. Томас. Народная заря. Таббо не обращает на знакомые черты внимания, они с принцем продолжают ворковать что-то про закон, Таббо приводит выдержки из записей брата. По лицу Томаса заметно, что он не понимает нихера, но очень счастлив. А Шлатт смотрит на второго слугу. Тот не снял капюшона, только стоит, смотрит, как безликая тень. Шлатт готов поклясться, что чёрный проём под капюшоном обращён прямо к нему. Прошибает холодным потом.       — Брат! Мы с Томми пойдём на рыб смотреть, ладно? Шлатт оборачивается на Таббо, сглатывает, пытаясь вникнуть.       — Каких ещё к чёрту рыб?       — Ну, здесь пруд есть, — объясняет малой, приплясывая от нетерпения.       — А, эм… иди? Ладно? Мальчишки бегут вместе со сцены, Томас поворачивается на секунду к силуэту в плаще:       — Я вернусь к ужину, У- Мистер! И скачет прочь, как сайгак. Таббо едва за ним поспевает со своим ростом, хотя он отлично натренирован. Шлатт остаётся наедине с «мистером». Он недостаточно глуп, чтобы всё не было очевидно. Силуэт разворачивается было, подбирает листья и готовится уйти, даже делает для этого несколько шагов. Потом останавливается, оглядывается по сторонам. Легионеров нет рядом прямо сейчас. Листья падают на землю. Он подходит к сцене так быстро, что Шлатт не успевает сделать вдох, грубо хватает его за руку и тащит в сторону кулис. Шлатт не может найти в себе сил сопротивляться, хотя он понимает, что происходящее вряд ли закончится чем-то хорошим. Они оказываются в какой-то тёмной коморке — парень делает резкое движение рукой, будто кидает что-то, и на столе сама собой загорается лампа. Он закрывает дверь, поворачивает ключ, прижимает Шлатта к стене и целует. Капюшон падает на плечи, но Шлатту не нужно смотреть, что скрывали чары, чтобы угадать владельца этих губ. Он невольно хватается за ткань плаща, потом руки взлетают в чужие волосы, тянут слегка, а Уилбур — звездочёт и грёбаный император — скулит от этого.       — Ты, чёртов…       — Я не знал, кто ты.       — Да я слышал! — он отталкивает Шлатта, делает шаг назад. — Ты достаточно раз сказал это, чтобы я услышал.       — Но ты не поверил мне, — Шлатт вытирает губы тыльной стороной ладони. От того, что только что произошло, у него перемешались все мысли.       — Теперь уже нет разницы. Это дела прошлого. Если ты вздумаешь рассказать кому-то, я остановлю твоё сердце собственными руками.       — Я знаю.       — И не думай, что мы теперь будем жить долго и счастливо, или подобный бред.       — Знаю.       — Наши дома враждуют. Поэтому ты мой враг.       — Знаю.       — И я ненавижу тебя.       — Уилбур, ты использовал лампадное масло, когда дрочил в келье? Когда звездочёт вникает в смысл фразы, на его лице появляется такое возмущение, такой шок, что он и сказать толком ничего не может.       — Чт… С какого… Ты совсем охренел?       — Я просто думал об этом, — честно говорит Шлатт, пожав плечами, и тепло улыбается сам не зная почему. Уилбур сглатывает.       — Я сказал не думать обо мне.       — Ночь с фейри очень сложно забыть. Уилбур слышит это, проводит по лицу ладонью потерянно, и вдруг делает неровный вдох, садясь на край стоящего позади стола. У него дёргается губа.       — Я не фейри… Сказал же… я-       — Знаешь, фейри достаточно коварны и опасны, чтобы ты перестал строить из себя чудовище.       — Джон, я Квартус и император Людонии. Выбирай слова, когда говоришь мне комплименты, человек из Примиса.       — Да плевать. Ты — это просто ты. Меня не волнует всё это, потому что ты снишься мне по ночам. Ты поцеловал меня только что. Ну? Убьёшь меня за наглость? Вместо ответа Уилбур вдруг поднимает край его туники и лезет к коже. Но не в тех целях, о которых сначала подумал Шлатт — он… просто смотрит. На шрамы. Шлатт поджимает губы. Ему очень сложно понять, что у звездочёта в голове.       — Моё лечение стало лучше, но всё равно не достаточно… — со вздохом говорит Уилбур, касаясь отметин ладонью. Это куда более смело, чем он вёл себя с ними прошлый раз, но пальцы всё такие же холодные.       — Пресвятые звёзды, Уилбур… Мы уже говорили об этом. Это напоминание.       — Ты понимаешь, что это напоминание мне? Это мой позор. Я император, Джон. Я Квартус…       — Ты не несёшь ответственности за грехи отца.       — Вообще-то несу. Я принял его ношу. Всё это время мне было плевать. Я занимался магией, звёздами, своими проблемами… Мне понадобилось случайно наткнуться на пострадавшего человека для того, чтобы вообще узнать, что у нас людей убивают по приказу. И мучают. И это моя ответственность, потому что такова доля власти. Дела моей ебанутой семейки. А у тебя и своя есть.       — Уилбур… Почему ты?       — А кто ещё? Техно утопит страну в крови и сам того не заметит. Томми чёртов ребёнок. К тому времени, как он повзрослеет, дома раздерут страну на части. И вообще, он не должен заниматься этим, когда есть старшие. Его возраст — играть со сверстниками и смотреть на рыбок.       — Много рыбок у тебя в детстве было, звездочёт? Уилбур не отвечает. Звездочёты всегда были сердцем империи. То, как их готовят, определяет её силу, поэтому готовят их чертовски тщательно.       — Я рад, что это ты, — с теплом говорит Шлатт, положив ему ладонь на щёку. В тёмных глазах императора стоят слёзы, и Шлатт думает, что всё происходящее не может быть лёгким для него. Архаичная страна, воинственный старший брат, смерть отца, церковь, дома, уже ждущие момента, чтобы ухватить кусок власти с обломков старого мира.       — Я сделаю то, что придётся, — Уилбур обхватывает его ладонь своей и чуть сжимает, показывая контроль. — Так, как придётся. Нравится мне это или нет. Я сын своего отца.       — Уилбур, ты добрый человек. Ты не твой отец. Я верю, что ты изменишь нашу страну к лучшему. Это заставляет его заплакать. Уилбур плачет тихо, опустив голову и крепко сжав зубы, чтобы не всхлипывать, а Шлатт гладит его по волосам.       — Я не знаю, в кого ты такой хороший…       — Ф-фил. Шлатт кивает сам себе. Ну конечно, кто же ещё… Когда-нибудь всё изменится. Когда-нибудь они с советником всё это обсудят, когда-нибудь Шлатт спросит, на что именно Филза рассчитывал, указывая ему на потерянного принца, когда-нибудь дом Примис пожмёт императору руку. Когда-нибудь начнётся торговля с Диксейре и Мареурбумом, а церковь успокоится. Это будет ужасно долго, ужасно сложно, но когда-нибудь обязательно будет. А пока — Шлатт гладит Уилбура по волосам. Завтра он принесёт новому императору присягу перед лицом всей столицы, и сделает это с гордостью.

.

.

.