Змеиная исповедь

      ...Крылатая Ника нас оставила, предварительно плюнув в загорелые лица. Ника нас тотально поимела.       Я лежу с сотрясением и вижу дивные сны.       Вижу нечто вроде Олимпа, только вместо Богов там восседают все, с кем я когда-либо квитался.       Ближе всех стоит Цзянь И, жалобно притягивая кровавую изрезанную руку. Кажется, он даже скулит, но этот звук пропадает в эфире. Хоть где-то от него нет шуму.       Этот парень бесит меня, но больше я его не трону. Пусть и дальше верит в сладкую любовь да ходит по пятам за своим патлатым бровастым дружком. Это ранит его куда сильнее моего ножа.       Больничная холодная пижама неприятно и как-то чуждо прилегает к телу. Я лежу на холодной койке и не чувствую под собой опоры.       У меня бесконечные головные боли и чувство, будто моя башка — чертов вулкан Фудзияма, который всё тужится-тужится, но никак не может адекватно взорваться.       Полчаса назад меня вырвало недавно съеденным обедом. Не жалею, кстати. Еда тут превратная...       Теперь во рту кислый неприятный вкус, а воды, которую я слёзно просил, мне так и не принесли. Или, быть может, я не просил попить, и мне лишь кажется?       Амнезия, как последствие сотрясения.       Теперь я пью таблеточки и овощем лежу в палате.       На старой прикроватной тумбочке кто-то заботливо оставил мой на удивление выживший телефон.       Пока тянулся к нему, голова кружилась, как после аттракциона в детстве, когда проехался на карусели разок-другой, а в желудке один сахар. Мерзость.       После разблокировки глаза прожёг экран, загоревшийся на полную яркость.       У меня пошли глюки, и на миг я отпрянул от экрана, вымолвив досадное «блять!». Мельком успел заметить кучу всплывших уведомлений: уверен, кто-то справлялся о моём здоровье, а кто-то галдел в общих чатах и, не зная ситуации, продолжал отмечать меня под тупыми шутками, которые я даже не читаю.       Когда экран потух, я увидел в отражении что-то жалкое и избитое.       Прошла где-то неделя, а на восстановление нужно как минимум две. Раны и синяки всё ещё держатся.       Интересно, как только Хэ и его паршивая семейка собирается отмывать свои руки от моей крови?       Ведь мою кровь просто так не отмоешь. Она въедливая.       Впрочем, не им печься о моей жалкой жизни.       Вот точно так же я сидел на больничной койке в детстве. Тогда-то и впервые познакомился с Рыжим.       Мне так понравилось, как он горько плачет. Это действительно будоражило моё сознание.       Я так никогда не умел.       Я был ребёнком тихим и скрытным, да и на маму не вешался — она всю жизнь была занята собой, а меня отдавала на растерзание нянь.       Вот и сейчас она не станет ждать моей выписки, что уж говорить об отце.       Этот седовласый хрен заделал меня по приколу, да и на маме женился тоже по нему же.       Вообще-то, полагаю, в такой жизненной доктрине мы с ним сходимся.       Не знаю, давненько его не видел...       Из-за его приколов я теперь питаю особенную любовь к тем, кто годится мне в отцы.       Вот даже на стреле, когда Тянь взял с собой людей брата, с ними приехал какой-то татуированный бритый скинхед-переросток.       Я аж воспрял духом. Подумал, этот накачанный белый медведь отделает меня в случае поражения, и я лягу к его ногам, ан-нет...       Меня отделал Тянь, и это чертовски обидно. Признаюсь.

***

      Через две недели, как и ожидалось, меня выписали.       Как сейчас помню эти серые непроглядные небеса, шаги по бесконечному больничному коридору, где из дверей высовывались головы других подростков моего возраста и младше.       Они смотрели с такой тоской и завистью, что сердце моё злорадствовало и изнывало.       «Ну и лежите тут дальше, а я дальше пошёл яд выпускать!»       Одарив их кривым оскалом-полуулыбкой, я отправился восвояси.       Уж не думал я, что в этом самом «свояси» меня будет поджидать сюрприз...